«Восемнадцать месяцев тюремного заключения»

Эта электронная книга была оцифрована Лесом Боулером

ВОСЕМНАДЦАТЬ МЕСЯЦЕВ

ПОД СТРАЖЕЙ (С СОКРАЩЕНИЕМ СРОКА)

СОЧИНЕНИЕ Д.— Ш.—

БЫВШЕГО КАПИТАНА — ПОЛКА

С ИЛЛЮСТРАЦИЯМИ УОЛЛИСА МАККЕЯ

ЛОНДОН

ДЖОРДЖ РАУТЛИДЖ И СЫНОВЬЯ Бродвей, Людгейт-Хилл

НЬЮ-ЙОРК: 9, ЛАФАЙЕТ-ПЛЕЙС

1883

ЛОНДОН БРЕДБЕРИ, АГЬЮ И КО., ПЕЧАТНИКИ, УАЙТФРАЙРС.

CONTENTS

ГЛАВА I

СТР.

МОЙ АРЕСТ

1

ГЛАВА II

ДОМ ПРЕДВАРИТЕЛЬНОГО ЗАКЛЮЧЕНИЯ

12

ГЛАВА III

«ОБЖИВАНИЕ»

20

ГЛАВА IV

«ТЮРЕМНАЯ СТряПНЯ»

31

ГЛАВА V

ДЖОРДЖИНА

41

ГЛАВА VI

БОУ-СТРИТ

48

ГЛАВА VII

НЬЮГЕЙТ

54

ГЛАВА VIII

ЭШАФОТ

67

ГЛАВА IX

ТАКЖЕ ОБ ИСПОЛНЕНИИ СМЕРТНЫХ ПРИГОВОРОВ ЗА ЗАКРЫТЫМИ ДВЕРЯМИ

75

ГЛАВА X

«НЬЮГЕЙТСКИЙ ЭТИКЕТ»

88

ГЛАВА XI

ЗАКЛЮЧЕННЫЙ С ТИТУЛОМ

98

ГЛАВА XII

ЦЕНТРАЛЬНЫЙ УГОЛОВНЫЙ СУД

113

ГЛАВА XIII

«ТУЧНОСТЬ»

122

ГЛАВА XIV

КОЛДБАТ ФИЛДС

138

ГЛАВА XV

ЗАТЯНЕМ ЖЕ ПЕСНЬ «О ПАКЛЕ»

159

ГЛАВА XVI

МИРОВЫЕ СУДЬИ-ИНСПЕКТОРЫ

191

ГЛАВА XVII

ТЮРЕМНЫЕ РЕМЕСЛА

203

ГЛАВА XVIII

ВНЕШНИЙ МИР

218

ГЛАВА XIX

ПАЛАТА ДЛЯ ВЫЗДОРАВЛИВАЮЩИХ

228

ГЛАВА XX

ДУШЕВНОБОЛЬНЫЕ ПРЕСТУПНИКИ

248

ГЛАВА XXI

ЗНАМЕНИТЫЕ ОБИТАТЕЛИ ТЮРЬМ

256

ГЛАВА XXII

БЕГОВОЕ КОЛЕСО

270

ГЛАВА XXIII

САДОВОДСТВО

282

ГЛАВА XXIV

ЦЕРКОВЬ ВОИНСТВУЮЩАЯ В ЗАКЛЮЧЕНИИ

293

ГЛАВА XXV

БОЛЬНИЧНЫЙ МОРГ

310

ГЛАВА XXVI

ВСТРЕЧЕННЫЕ МНОЮ ВОРЫ-КРАЖНИКИ

335

ГЛАВА XXVII

«ПРАВОСУДИЕ, РАСТРАКТОВАННОЕ МИЛОСЕРДИЕМ»

351

ГЛАВА XXVIII

ВЗГЛЯД НАПАЗАД

361

СПИСОК ИЛЛЮСТРАЦИЙ.

Стр.

1. — «Черная Мария»

Фронтиспис.

2. — Веселая компания

60

3. — «Забыть ли старых дней былых?»

63

4. — Последствия теплой ванны в «Колдбат»

141

5.—A Cell, 8 A.M.

161

6.—A Cell, 8 P.M.

178

7. — Типичный тюремщик

205

(a) Его обычное выражение.

(b) Косвенные улики.

8. — Перекличка

241

9. — «Негативы сохраняются»

271

10. — Садоводство — «Что-то надвигается»

282

11. — Садоводство — «Путь свободен»

287

12. — Откуда идешь ты, Гиезий? (призыв к покаянию)

333

ГЛАВА I. «МОЙ АРЕСТ»

Мрачным ноябрьским днем, таким же унылым и туманным, какому и полагалось быть по случаю, под сопровождавший нас моросящий дождь, который, как уверяют, «проливается на праведных и неправедных», я неожиданно, хотя и вполне предсказуемо, очутился в руках закона, представленного дородным полисменом в непромокаемой накидке и с сильным сомерсетширским акцентом. Обстоятельства, приведшие к этому судьбоносному повороту, можно описать вкратце. Я отправился в контору к некому солиситору по фамилии Вайт, с которым у меня уже случались денежные дела, по поводу нового займа под переводной вексель; причем следует четко уяснить, что любые мои намеки на род занятий этого субъекта не должны истолковываться ложно, ибо я питаю глубочайшее уважение к его честности и деловой хватке — будь то в юриспруденции или в чем-то еще, — и не могу не восхищаться (как, уверен, и любой честный читатель) тем ужасом, который внушал ему любой неблаговидный поступок; ужасом, который, хотя и не помешал ему добросовестно завершить сделку чисто деловым порядком, в то же время столь же стремительно вершил кару и осуждал (выражаясь его собственными словами) пособничество фелонии. Короче говоря, мистер Вайт — ростовщик, который в дополнение к преимуществам, проистекающим из его юридической помощи, всегда готов под несомненное обеспечение — например, залог движимого имущества или долговую расписку — выдавать денежные ссуды из расчета 240 процентов годовых. Я вправе называть эту ставку джентльменской, поскольку за ссуду в 45 фунтов стерлингов сроком на четырнадцать дней я выплатил ему 5 фунтов — в подтверждение чего имеется выписанный им чек на один из хольборнских банков. Единственное, что изумляет меня, — как человек, столь щепетильно отказывающийся от «пособничества фелонии» (как он выразился, когда помогал затягивать меня в сети правосудия), мог удерживать неправедно нажитую ростовщическую сумму в 5 фунтов стерлингов хоть мгновение после того, как ему стало известно (как это было известно уже целый год), что она является плодом подлога. Впрочем, быть может, я напрасно клевещу на почтенного мужа; возможно, он пожертвовал эти деньги на содержание охоты, покровительством которой гордится, или внес в качестве взноса в Лондонский и Дисконтный клуб, к каковому он, надо полагать, принадлежит.

На первый взгляд эта процентная ставка может показаться несколько высокой, но минутное размышление рассеет это заблуждение. Представьте: джентльмен, член почтенной юридической профессии — один из тех, кто (как он сам мне поведал) в действительности охотится с гончими Ее Величества и, как знать, возможно, удостаивался кивка от самого главного егеря; более того, человек, который время от времени обедает с неимущими ирландскими лордами, с которыми вел дела, и рассуждает о таких аристократических клубах, как «Уондерерс» и «Биконсфилд», с этаким хладнокровием и степенью непринужденности, с какими вы со мной, любезный читатель, могли бы говорить о трактире «Сорока и пень» в Холлоуэе, — что в ту пору показалось мне поистине ужасающим; так вот, представьте себе джентльмена, наделенного всеми этими достоинствами, который снисходит до того, чтобы удовлетворять чьи-то денежные нужды; и поистине было бы недостойно подобных благ препираться или спорить из-за каких-то вульгарных пустяков вроде жалких 240 процентов. Разумеется, на этот «финансовый» бизнес можно взглянуть и под иным углом; но раз уж хранитель свитков и «Юридическое общество» не находят изъянов в занятии одного из своих членов, нам явно не пристало осуждать джентльмена, который существенно увеличивает свой доход, совмещая прибыльный промысел ростовщичества с убыточной профессией юриста.

Существует распространенное и крайне ошибочное мнение связывать алчность и мошенничество с еврейской расой, ибо на собственном опыте (а я, признаться, в этом деле авторитет) я убедился, что в том, что касается мелочности, торгашества и грабительских условий, прикрытых лицемерием ради сокрытия множества грехов, еврей изрядно уступает своему христианскому собрату. Я мог бы даже пойти дальше и добавить, что, не считая отталкивающей манеры в начале сделки — манеры чисто поверхностной, — дела с сынами Израилевыми ведутся на строгой честности и с полным вниманием к другой стороне. Никому еще не доводилось слышать, чтобы жид сначала вас обокрал, а затем отдал под суд; они неизменно ограничиваются чем-то одним. (Здесь мне будет дозволено сделать небольшое отступление и отметить, что в скором времени я намерен издать доселе невиданный список ростовщиков, основанный на моем личном опыте общения с ними, который включит в себя представителей чуть ли не каждого ремесла и профессии и своей полнотой и точностью деталей заставит покраснеть до сих пор слабые попытки таких светских газет, как Town Talk, Truth и пр.)

Итак, около четырех часов пополудни в этот унылый ноябрьский день я обнаружил себя в компании трех или четырех человек в приемной мистера Вайта. По правде говоря, один из моих спутников оказался сыщиком, — подозрение, которое дальнейшие события лишь подтвердили. В этой накуренной комнате я прождал свыше часа, в течение которого мой по природе проницательный нрав в сочетании с осознанием вины внушил мне с «подозрительностью», схожей с таковой у старой леди на благотворительном балу в Пиблсе, «доходившей до абсолютной уверенности», что затевается нечто недоброе. Эти опасения ничуть не рассеялись, когда я отчетливо увидел на матовом стекле окна тень дородного полисмена в накидке и шлеме, поднимавшегося по лестнице; и будь у меня такое желание, ничто не мешало мне тут же сжечь уличающий документ, лежавший у меня в кармане, и спокойно выйти вниз. Но я пребывал в совершенном оцепенении и равнодушии к исходу; поистине свои тогдашние чувства я могу сравнить лишь с состоянием безумца, который с восторгом приветствует любые перемены, сулящие заменить свободу и нечистую совесть на тюремное заключение и облегченную душу. Остальные происшествия этого пролога описываются в двух словах, и следующие десять минут (насыщенные изречениями и поступками, сколь бы похвальными с нравственной точки зрения, но донельзя неуместными в гостиной ростовщика) привели меня в кэб в сопровождении полисмена, причем мистер Вайт — ростовщик, солиситор и уполномоченный по приему присяги — восседал на козлах, а его «скользкий» партнер сидел внутри, и мы мчались со скоростью, привычной для самых резвых экипажей на четырех колесах, а именно со скоростью три мили в час, по направлению к Боу-стрит. Тут фортуна улыбнулась мне, и я имел счастье добиться свидания с мистером Воганом, который как раз собирался уходить, и который в нескольких спешных и хорошо подобранных словах, произнесенных тем металлическим тоном, который я могу — со всем уважением — уподобить лишь вибрациям телефона, услышанного мной много лет назад в пору его младенчества, сообщил мне судьбоносную новость о том, что я задержан до вторника. Это был далеко не первый мой визит в полицейский суд Боу-стрит, ибо хотя обвинение тогда и не шло ни в какое сравнение с нынешним, в прежние времена я уже имел (официально) честь познакомиться с почтенным мировым судьей. Обстоятельства таковы, и хотя они никоим образом не касаются моего нынешнего повествования, их вполне уместно здесь упомянуть, подобно тому как смесь сладкого и горького, извлекаемая из рекламных объявлений, ассоциируется с «чау-чау», «набобскими пикулями» и т. д. Около четырех лет назад я имел честь сопровождать одного хорошо известного, но не столь же высоко ценимого молодого баронеста, хай-шерифа ирландского графства, славившегося своими «оранжевыми» наклонностями (а также пристрастием к оранжевой настойке с капелькой джина), в дешевый мюзик-холл. Стояла жара, вечер выдался на редкость душным, июньским — из тех, когда даже самым трезвым людям можно простить выход за рамки умеренности. Около полуночи мы предстали перед вратами этого добродетельного, но ныне почившего заведения и получили отказ в отдельном кабинете под предлогом сильного опьянения. Однако мы с моим голубокровным, хоть и не носящим «голубую ленту» спутником были до того возмущены этим чудовищным инсинуациями, что немедленно направились на Боу-стрит и подали официальную жалобу дежурному инспектору. Тюремные книги, а возможно, и пометки на полях этого должностного лица вне всякого сомнения пролили бы свет как на факты, так и на состояние наших умственных способностей в тот момент. Что до меня самого, то я признаюсь (с той откровенностью, что вечно меня губила): если я и не был абсолютно пьян, то уж точно находился в «подпитии». Что же касается моего спутника, то я не решусь выносить суждения, хотя хай-шерифы, как известно, никогда не напиваются; — разве возможно, чтобы этот человек, гордость своего графства и украшение судебной скамьи, до такой степени забылся? Абсурд! Однако развязку еще только предстояло увидеть; и несколько ночей спустя, около девяти часов вечера, в одиночестве и в маскарадном костюме джентльмена я отправился в ночное заведение и потребовал встречи с хозяином. В проход тут же вышел желчный субъект и при поддержке толпы вышибал вышвырнул меня на веранду, где счастливое стечение обстоятельств и моя близость к почтенному трактирщику позволили мне наградить затрещиной некоего человека, коим в конце концов оказался Барнабас Амос; но мимо как раз проходил страж порядка, и кроткий Амос, не довольствуясь тем, что ранее взял правосудие в собственные руки с сомнительным успехом, теперь воззвал к констеблю и, короче говоря, обвинил меня в нападении. Я не стану утомлять читателя описанием своего двадцатиминутного препровождения в полицейском участке до тех пор, пока за меня не внес залог один домовладелец, равно как и описанием судебного разбирательства на следующее утро перед судьей. Достаточно сказать, что дело было закрыто; что ежедневные газеты удостоили меня чести посвятить отчету о процессе полколонки; что полгода спустя я в одиночку, без чьей-либо помощи, воспротивился возобновлению лицензии на содержание ночного заведения; что моя жажда мести была полностью утолена; и что я испытал глубокое удовлетворение, лишив Амоса еженедельной прибыли в 300 фунтов, не считая примерно 500 фунтов судебных издержек, причем мидлсекские судьи исполнили свой долг и доказали, что достойны своего ответственного положения, почти единогласно отказав в выдаче лицензии, несмотря на пламенное и щедро оплаченное красноречие генерального солиситора и алчных барристеров, и тем самым раздавили едва ли не самый гноящийся гнойник из всех, что когда-либо поражали этот современный Вавилон. С той поры мы с мистером Барнабасом Амосом были вхвит; и за исключением того злорадства, которое он, вне всякого сомнения, испытал при виде моих дальнейших злоключений (каковое менее великодушный человек, чем я, мог бы проявить при его неминуемом банкротстве), я вполне могу поздравить себя с тем, что вышел победителем из этой небольшой стычки. Но на ум приходит и другая черта этого дела, и я не могу завершить столь длинное отступление без пары заключительных слов. Мой квазидруг хай-шериф проявил себя в этой истории не с лучшей стороны. Мы, так сказать, гребли в одной лодке в тот памятный вечер, нам обоим отказали в отдельном кабинете на одном и том же основании, и тем не менее он оставил меня расплачиваться не только за всю бучу в полицейском участке, но благодаря благоразумному молчанию позволил приписать себе славу человека, который пытался, но потерпел сокрушительную неудачу в попытке увести его с путей праведности и добродетели. Я готов сделать всякую скидку на человека в его положении, недавно женившегося на молоденькой и невинной жене, чьи уши, справедливости ради, не должны были оскверняться откровениями, неизбежно навеваемыми ночным заведением при упоминании имени ее мужа; я прекрасно понимал необходимость выгородить его и был согласен с тем, чтобы в деле фигурировало лишь мое имя (что и произошло); тем не менее существует правильный и неправильный путь достижения подобной цели, и хай-шериф, я убежден, поразмыслив, признался бы, что мог добиться того же результата более честным путем и оградить чувства своей новобрачной и, возможно, ее младших сестер ничуть не хуже, не бросая при этом «приятеля» — выражаясь вульгарно — в беде без всяких извинений. Сделав это отступление, я мысленно возвращаюсь на Боу-стрит и захлопываю главу с грохотом, подобным тому, что сопровождал закрытие двери моей камеры, в ожидании прибытия «Черной Марии».

ГЛАВА II. ДОМ ПРЕДВАРИТЕЛЬНОГО ЗАКЛЮЧЕНИЯ.

Спустя минут двадцать ожидания — за время коего я впервые оказался узником полицейской камеры — весьма вежливый тюремщик (в звании, соответствующем сержанту полиции) объявил мне со словами «Ну-с, капитан», о прибытии кареты Ее Величества. Часто доводилось слышать о том, как кареты королевы подвозят — или не подвозят — таких выдающихся особ, как мистер Гладстон, сэр Гарнет Уолсли, король зулусов и германские князьки; однако карету, о которой веду речь я, не стоит путать с этим разрядом транспорта. Удовольствие это малоприятное, удобства ограничены, а компания сомнительна; и не прояви любезного внимания кондуктор (полицейский сержант), я бы немало поломал голову над тем, как втиснуть свою массивную тушу весом в 19 стоунов и 13 фунтов (как было удостоверено несколько минут спустя на весах Ее Величества) в отсек шириной около 16 дюймов. По правде говоря, однако, я остался в проходе и благодаря этому сумел разглядеть улицы и хорошо знакомые злачные места в весьма необычных и унизительных условиях. Казалось, все пялились на этот фургон, и каждому, судя по всему, непременно хотелось встретиться со мной взглядом; но это, разумеется, была чистая фантазия, проистекающая, полагаю, из совести нечистой, — ибо из темного туннеля центрального прохода никто на улице попросту не мог разглядеть, а тем более различить того, кто находился внутри. Несколько недель спустя я обнаружил, что эти неудобные полицейские фургоны бесконечно превосходят по комфорту и простору те, что приписаны к тюрьмам Ее Величества; по сути, я бы сказал, что это была единственная попытка (насколько мне удалось выяснить) хоть как-то провести разграничение между лицом под следствием, а следовательно, невиновным (хваленое английское право — пустая болтовня), и осужденным преступником.

Мой опыт пребывания в «Доме предварительного заключения» и впоследствии в «Ньюгейте» убеждает меня, что справедливость требует коренного изменения правил в отношении подследственных, которым дозволяют или запрещают определенные газеты по капризу капеллана и даже ограничивают в выборе съестного, что могут присылать им друзья. Подобный случай произошел и со мной. Добрый друг принес мне однажды корзину, в коей, как мне сообщили, находились жареная птица и язык; однако тюремщик у входных ворот заявил ему, что с точки зрения министерства внутренних дел сие суть излишества, а потому куда меньше подходят для нёба человека под следствием (и следовательно, невинного), нежели поджаренная на сале отбивная или стейк из обычной портерной; и поскольку мой друг таскал с собой это бремя белого человека изрядно долго, он попросту отдал корзину тюремщику, который в результате и извлек выгоду из предназначавшегося мне знака внимания. На следующее утро я пожаловался губернатору, который заверил меня, что не имел бы ничего против «роскоши» в виде птицы; короче говоря, я стал жертвой рвения малограмотного и пронырливого чиновника, который, сопоставив факты и взвесив возможный эффект своего вето на неопытного обитателя внешнего мира, пришел к весьма удачному умозаключению, благодаря которому я лишился корзины, а он приобрел отборных деликатесов. Губернатор оказался преславным малым. Его костюм-тройка был самую малость кричащей расцветки; но если одежда его и бросалась в глаза, то манеры — отнюдь; короче говоря, он был истинным джентльменом как по внешнему виду, так и по манерам, — воплощением идеала тяжелого драгуна эпохи, предшествовавшей кардвеллизму. Я нарочно упоминаю, что манеры у него были джентльменские, поскольку лица, занимающие подобное положение, не всегда обладают столь высокими достоинствами.

«Дом предварительного заключения» показался мне самым жутко угнетающим местом, куда когда-либо заводили меня мои заблудшие стопы. Мрак, тишина, новизна обстановки — все вело к такому выводу; и я не могу сделать ничего лучше, чем описать происходивное, оставив вынесение вердикта на суд читателя. Вообразите же человека, который часом ранее был свободным гражданином и вдруг обнаруживает, что выходит из полицейского фургона в мрачный, побеленный известью коридор, где его осматривают и пересчитывают вместе с дюжиной других напыщенных тюремщиков, раздувшихся от собственной значимости, склонных, как я уже упоминал, к холодной птице и языку, но в остальном абсолютно чуждых азам цивилизации. Вообразите же ощущения такого человека, как я, внезапно столкнувшегося с подобным двуногим, который, вглядываясь сначала в бумагу, а затем в вас, принимается тянуть: «Ваше имя? Возраст? Женат или холост? Протестант или католик?» и выплевывает целый град подобной чепухи, способной лишь вывести из себя и легко укладывающейся без надобности, учитывая, что все требуемые сведения имеются на листе и, будучи сообщены вами же не часом ранее, непременно подтвердятся — верны они или нет, — а также принимая во внимание, что этот фарс повторяется всякий раз, когда вы входите в заведение и покидаете его, что при частых пересмотрах дела могло случаться и по два раза на день. Едва ли найдется хоть одна детально описываемая деталь в обращении с подследственным заключенным, которая не требовала бы исправления, то есть если по-прежнему упорствовать в нелепой теории, будто подследственный — человек невиновный. Какое право имеет невиновный человек быть лишенным привилегии видеться с друзьями (при разумных ограничениях) столь часто, сколь ему угодно, вместо того чтобы ограничиваться одним визитом продолжительностью в пятнадцать минут в день? Почему человеку разрешено покупать Town Talk, а не Truth? Почему позволено читать Graphic, но не Dramatic News? Это аномалии, которые никакая логика не способна оправдать и которые не имеют права оставаться на откуп прихотям тюремной администрации. Нынешняя система снабжения продовольствием — жестокий пережиток; заключенный под стражей до суда радуется известию, что может добывать пищу самостоятельно, и естественным образом содрогается от одной мыли о том, чтобы перебиваться тюремной баландой до тех пор, пока его к тому не принудят. Большего заблуждения и представить нельзя — вторая пища хорошая, чистая и поставляется бесплатно; первая же до крайности отвратительна и скандально дорога. Если эта сомнительная «привилегия» сохраняется, правительству из элементарной честности давно пора взять под контроль тарифы; в настоящее время заключенный находится во власти хозяина портерной и беззащитн перед любыми поборами, какие тому вздумается установить. Должен признать, что поставщики еды для «Дома предварительного заключения» были людьми вежливыми и сравнительно благоразумными, тогда как в Ньюгейте дело обстояло с точностью до наоборот. Позже я подробно расскажу о том, как меня ободрали как липку на Олд-Бейли, и хочу настоятельно предостеречь всех ожидающих суда узников: держитесь тюремной стряпни и тщательно избегайте харчей, поставляемых расположенными поблизости собачьими кухнями. После этих коротких отступлений я перейду к описанию заведенного в «Доме предварительного заключения» порядка вещей, его правил, регламента и привилегий, а также тех впечатлений, которые они у меня оставили; и я не могу сделать ничего лучше, чем внушить читателю: эта книга вовсе не претендует на литературные достоинства, но должна рассматриваться скорее как журнал фактов, главное достоинство коих основано на том, что они написаны человеком, вероятно, столь же известным, сколь и любой другой в Англии. Я не прошу похвалы, к брани отношусь с равным безразличием; к критикам же я абсолютно глух, будучи убежден, что моя скандальная известность, популярность, узнаваемость или непопулярность обеспечат мне читателей куда больше, чем любая книга с куда большими литературными достоинствами; и утешает мысль о том, что мои друзья порадуются тому, как легко я провел несколько месяцев с беспрецедентным комфортом, а недруги (мужчины и в особенности женщины) испытают досаду, обнаружив, что «каторжные работы» в моем исполнении означали доброжелательность от начала до конца, в которую трудно поверить, полное отсутствие какого-либо труда и такие излишества в еде и питье, которые вряд ли удалось бы превзойти, остановись я в первоклассном отеле и плати по тридцать шиллингов в день за пансион. Более того, здесь может обнаружиться множество мнимых противоречий, но если рассматривать их сквозь призму дневниковых записей, эти противоречивые взгляды следует воспринимать как отражение обстоятельств в том виде, в каком они представали передо мной время от времени в различных фазах. Достаточно сказать, что я тщательно избегал преувеличений, что все повествуемое мною может быть полностью подтверждено и без колебаний принято за опыт человека, одаренного средним умом, который держал глаза широко открытыми и которому выпали возможности, каких не было ни у кого прежде — будь то выше или ниже его положение в социальной или криминальной иерархии, — увидеть огромное количество изнанки «темной стороны природы». В наивности своей я когда-то воображал, что повидал немало и знаю многое; однако нижеследующий рассказ докажет, что я был сущим младенцем и сосунком, прежде чем сделался «казенным подопечным». Упаси бог кого-либо приобретать подобный опыт ценой стольких жертв; тем не менее, руководствуясь принципом, что вел меня по жизни — стараться увидеть всё и испробовать всё, — я могу попытаться оправдать свои проделки лишь тем, что разделяю (слегка изменив ее) мысль бессмертного Вольтера о том, что человек, прошедший через то же, что и я, — это «un fois un philosophe, mais deux fois un criminel déterminé».

ГЛАВА III. «ОБЖИВАНИЕ».

Свежие партии заключенных прибывают в это ужасное место, кажется, в любой час дня и ночи. Полицейские суды изрыгают свои разношерстные грузы в среднем около двух раз в день, а когда «идут» сессии, арестанты прибывают даже в девять и десять часов вечера, и грохот «Черных Марий», крики надзирателей, поворачивание ключей, хлопáнье дверей и сотня прочих «предписаний», делающих ночь невыносимой, заставляют вообразить себя в третьеразрядном постоялом дворе близ железнодорожной станции. Отсутствие бьющих часов (ибо даже они подчиняются правилу молчания) в сочетании с ранним часом отхода ко сну приводит человека в полное замешательство относительно хоть сколько-нибудь приблизительного понимания времени в промежутке между вечерним колоколом и колоколом в 6 часов утра. После моей первой беседы с мистером Воганом и при звуках его мелодичного голоса, всё еще звучавших у меня в ушах, около 6 часов вечера я обнаружил, что выхожу из полицейского фургона посреди мрачного внутреннего двора. Мы только что миновали массивные ворота и сдали задом ко входу в длинный неприглядный коридор, но где именно я нахожусь, я не имел ни малейшего представления; и скажи мне кто-нибудь, что Дом предварительного заключения расположен в центральном проходе Британского музея, я не смог бы этого опровергнуть. При выходе из фургона, прилежно поддерживаемый должностным лицом, движимым, судя по всему, скорее осторожностью, чем вежливостью, под прицелом внимательных взглядов и после пересчета я очутился в ряду с восемью или девятью другими людьми, стоявшими на огромном коврике. Ни о каком «равнении» в этом рваном строю не было и речи, и волею судеб меня зажало между бродягой на деревянной ноге и пареньком лет двенадцати. Моя туша, зажатая между ними, составляла очаровательную картину и заполняла этот коврик, если не «задний план». Мой друг, полицейский сержант, с вежливостью, которую не смогли вытравить никакие должностные порядки, передал нас в руки «предварительного» варвара, который, сперва оглядев нас, а затем «построив», проделал оскорбительную и ненужную процедуру допроса — вроде «Как ваша фамилия?», «Когд» — то есть «Ваш возраст» и т. д. Для меня это стало первым и величайшим унижением; железо вошло мне прямо в душу, и я осознал всю чудовищность происходящего. Непримиримые враги, мстительные торговцы, злопамятные женщины, злорадствуйте и ликуйте; но время бежит быстро, и через семнадцать дней я окажусь в масле, окруженный всевозможными удобствами и столь счастливый, насколько позволяют обстоятельства. Когда всех нас пересчитали и записали, нас отвели вниз по лестнице и впихнули в тесные одиночные камеры. Камеры эти буквально не превышали трех футов в квадрат, а из мебели в них имелся лишь каменный блок, предназначенный служить сиденьем. Тюремщик, который провел меня внутрь и тщательно запер дверь, пояснил, что пробуду я там лишь несколько минут, поскольку мы просто ждем прибытия старшего надзирателя. По прошествии короткого времени нас поодиночке отвели в контору, где состоялся дополнительный осмотр «снаружи и изнутри». Там за конторкой сидел надзиратель перед амбарной книгой; кроме того, имелись весы и пара тюремщиков. Вот и вся обстановка! Старший надзиратель, сиявший золотым шитьем и галифе-бананами, которые вызвали у меня в ту минуту глубокое восхищение, соизволил явиться и, придя к выводу, что я не принадлежу к числу «немытых», милостиво освободил меня от обычной бани — предварительного и весьма необходимого шага в подобных случаях. Старший надзиратель оказался вполне порядочным и простым мужичком, сравнительно свободным от дешевого апломба, свойственного породе старших надзирателей в целом. Здесь я во второй раз подвергся процедуре допроса, и после того как мои ответы были аккуратно занесены в книгу, меня самым сладким голосом пригласили раздеться до нитки, оставив лишь носки и брюки. Пока мои мысли витали вокруг весов — «до чего же тщательно», думалось мне, «они подходят к точному взвешиванию!» — мои предположения оправдались лишь отчасти, а к сопутствующей процедуре моя неопытность меня не подготовила. По мере того как я один за другим сбрасывал сюртук, шляпу, сапоги, жилет, рубашку и т. д., пара проворных рук с молниеносной быстротой обшаривала их, после чего вещи передавались другой паре столь же — или еще более — проворных рук. В мгновение ока содержимое моих карманов оказалось на столе — пощады не удостоилась даже скромная гусиная зубочистка; пальцы скользили по каждому шву и подкладке моей одежды, после чего то же «нежное прикосновение» было применено к моим бедрам и щиколоткам. Затем меня попросили встать на весы, и пораженный прибор зафиксировал, что гора человеческой плоти в рубашке и носках весит 19 стоунов 13 фунтов. Я счел нужным точно изложить этот факт, ибо в дальнейшем рассуждаю на тему ожирения; и сделанные там замечания, и предложенные советы, основанные на тщательнейших наблюдениях и опыте, несомненно, придутся по вкусу людям тучным и, ЕСЛИ СЛЕДОВАТЬ ИМ НА ПРАКТИКЕ, окажутся крайне полезны тем, кто действительно желает похудеть. Все найденные у меня вещи — деньги, зубочистки, бумажник, часы, запонки, пуговицы для манжет и т. д. — были аккуратно записаны и тщательно завязаны в узелок, после чего, облачившись обратно в одежду, я отправился наверх в свое будущее жилище.

Я не могу упустить эту возможность, чтобы не отметить внимание надзирателя, который презентовал мне пару костяных запонок взамен моих собственных, без коих я не смог бы застегнуть воротник рубашки. Это был добрый поступок, показывающий, что, как правило и за редким исключением, тюремные надзиратели — народ благожелательный, если с ними обращаться подобающим образом, и всегда готовый оказать любую любезность людям моего круга. Если какой-нибудь заключенный достаточно глуп, чтобы кичиться своим достоинством, ему не следует удивляться, если на его поведение ответят обидой. Другую особенность, замеченную мной здесь впервые, но оказавшуюся непреложным правилом и в «Ньюгейте», и в «Колдбате», я обнаружил в том, что по прибытии человека неизменно помещают в самую неудобную камеру в подвале или даже этажом ниже, а затем постепенно переводят всё выше и выше. Могу лишь предположить, что это задумывалось своего рода чистилищем с целью дать арестанту птичий полет на то, чего ему следует ожидать, если поведение сделает его недостойным тех великих удобств, что сопутствуют «апартаментам на бельэтаже».

Одевшись, я в сопровождении тюремщика проследовал по бесчисленным коридорам, изобиловавшим стальными решетками, которые щелкали словно крысоловки при каждом нашем шаге, пока мы не вышли в то, что казалось главным проходом тюрьмы. Там мой провожатый передал меня другому надзирателю со словами: «Вот вам; получайте еще одного»; и мне снова, в третий раз, пришлось пройти «сокращенный катехизис».

Этот надзиратель оказался отличным парнем. Он постарался представить дело в как можно более бодром свете и, вводя меня в камеру и заметив мой ужас при виде ее унылого убранства, произнес с добросердечным намерением: «Ничего-с! Освоитесь немного, и всё будет в порядке».

«Освоитесь немного!» С тем же успехом можно просить освоиться морскую свинку, брошенную в клетку к гремучей змее, как ожидать, что человек, внезапно лишенный свободы, освоится в таком месте. Не обладай я столь жизнерадостным нравом и способностью настраивать себя на подчинение чему угодно, я бы непременно сломался, как, искренне верю, ломаются многие. Вместо этого я принялся изучать неуютное помещение, читать инструкции для заключенных и завел разговор со своим гидом-тюремщиком. Он начал с того, что если я желаю ужина, то мне следует заказать его немедленно; а когда я выразил желание перекусить, он любезно пообещал выписать отбивную и пинту пива. Следующим предметом, привлекшим мое внимание, стал гамак; а поскольку мой единственный опыт знакомства с этими неудобными заменителями французских коек ограничивался лишь издалека на войсковом транспорте, и мысль о подвешенном в воздухе двадцатистоунном теле выглядела совершенно немыслимой, а мозаичный пол казался чересчур твердым, я решил не рисковать падением — ибо падение такого дома было бы великим. Впрочем, я выяснил, что порядок и тюремная дисциплина делают абсолютно невозможным любые исключения без особого на то разрешения, а поскольку санкционировать перемену столь важную, как замена гамака на койку, не мог никто, кроме высшего должностного лица вроде губернатора (или даже министра внутренних дел, как я полагал, а то и самой королевы), терять время было нельзя, и следовало разыскать кого-нибудь с полномочиями взять на себя такую ответственность. Наконец нашелся доктор, который, осмотрев меня и узнав мой вес, отдал необходимое распоряжение при условии утреннего одобрения губернатора.

Я часто задавался вопросом, на скольких же листах писчей бумаги этот гуманный поступок отразился для бедняги. Остается лишь надеяться, что ему не досталось нагоняя от Министерства внутренних дел за проявление инициативы, ибо я нашел его донельзя добрым и учтивым человеком, в ответ на что, боюсь, довел его до белого каления просьбами о снотворном, которое он неизменно выписывал без единого слова упрека. Я воспользовался случаем и испросил у него разрешение не гасить газ по ночам, ибо чувствовал, что о сне не может быть и речи; а поскольку я попросил и мне пообещали специальный выпуск Standard, который неизменно содержит любопытные очерки о всемирно известном генерале, я начал надеяться, что сумею «освоиться», как советовал мой приятель-надзиратель. Однако освоение в теории и освоение на практике — особенно в «Доме предварительного заключения» — две совершенно разные вещи. Привилегия же оставлять свет включенным влекла за собой пренеприятнейшее последствие, прямо противоположное «освоению». Всякого, у кого горит огонь, подозревают в вынашивании какого-то ужасного коварного замысла, а потому обязаны «проверять» каждые пятнадцать минут; таким образом, всю эту долгую тоскливую зимнюю ночь и каждую из последующих десяти ночей моего пребывания мне приходилось терпеть инспекции с двадцатиминутным интервалом. Должно быть, примерно в это время — сам того не сознавая — я и приступил к процессу «освоения», ибо уже был способен выдавать самые жалкие шуточки вроде: «Ах, как поживаете, старина? Как раз вовремя; еще минута, и я бы прокопал ход под вентиляцией». Должен признаться, эти маленькие остроты далеко не всегда встречали тот прием, которого заслуживала их едкость. Иногда они вызывали ухмылку или шутливый ответ; в иных же случаях — лишь ворчание и хлопок задвижки. Но я вновь отклонился от описания своего первого появления в камере и демонстрирую (в чем честно признаюсь) свою полнейшую дилетантность в писательстве. Остается лишь надеяться, что рассказываемая история искупит этот недостаток. Звук олова о жестяную посуду, за которым последовал поворот ключа, возвестил о прибытии моего ужина; и о, тени Романо, как же «билось мое сердце ради тебя!»

ГЛАВА IV. «ТЮРЕМНАЯ СТРЯПНЯ».

Заиндевевшая холодная отбивная, источавшая запах приготовления в «бензине коллас» и обладавшая ровно тем теплом, какое ей мог бы передать утюг, кусок хлеба, очевидно нарезанного еще в первой половине дня, горстка соли, горчица, кусок сыра и сваленная рядом картофелина вместе с пинтой самого выдохшегося, черного, гадкого эля в желтом кувшине без носика, на котором было выписано мое имя, и тарелка составляли мою трапезу, за которую меня могли заставить взяться лишь философия и заурядный голод. Тем не менее я справился с этим, проглотив еду и запив жидкость, после чего продолжил созерцание своей камеры. Несколько минут спустя мой надзиратель снова появился со «специальным» выпуском газеты и унес мой «поднос»; а звон самого унылого по своему тону колокола, какой мне доводилось слышать дотоле, предупредил, что настало время отхода ко сну, и я направился почивать в первую же ночь под замком. Поверьте мне, читатель, в этом кроется нечто большее, чем способны передать мои слова. Пишу я это сейчас, лежа в удобной постели в шесть часов утра (ибо прежний опыт привил мне привычку вставать очень рано), при открытом окне, когда море шумит в считанных ярдах от меня, окруженный всякой роскошью и уютом, о коих только способна помыслить любящая мать, в благодатном климате юга Франции, — даже теперь я не могу без содрогания вспоминать ту страшную первую ночь без малого год назад; и отбивная эта, и гамак, и поворот ключа, и «освоение» предстают перед моим взором так же живо, как самый отвратительный кошмар из пережитых часом ранее.

В 6 часов утра — а в ноябре это означает кромешную тьму — звенит колокол; не тяжелый набат, а пронзительный, резкий ручной колокольчик, в который звонят со всей энергией, на какую способен тюремный надзиратель. Он расхаживает взад и вперед по длинным мрачным коридорам, и шум то нарастает, то замирает по мере того, как он приближается или удаляется. Я приподнялся на своем конском матрасе и решил, что мне лучше встать. Благодаря заботливой предусмотрительности нашего свободного и просвещенного правительства здесь предусмотрено всё необходимое для (поспешного) туалета, что избавляет от малейшей необходимости покидать свои апартаменты. Кран с крошечной латунной раковиной, ватерклозет (способный, полагаю, вызвать брюшной тиф за поразительно короткое время), кусок желтого мыла размером с почтовую марку и полотенце плотностью с грот-фрегат броненосца, хранящее недвусмысленные «следы зверей», бывших моими непосредственными предшественниками, — всё было под рукой, не оставляя самых капризных шансов уклониться от основательного (официального) мытья. По мере накопления опыта я обнаружил, что наиболее пренебрегаемыми вещами в тюрьмах Ее Величества являются чистота и благочестие. Их обеих отличает ужасное показушничество; но стоит вам натереть чашу и блюдо лишь снаружи, как внутри они, образно говоря, могут оказаться полны мертвых костей. Я приведу весьма веские резоны для подобных утверждений, когда время и моя судьба «освоят» меня в Колдбат Филдс.

С получасовой задержкой началась процедура пересчета, заключавшаяся в том, что целая туча тюремщиков стремительно проносилась перед дверями камер. Еще небольшая пауза — и меня пригласили на «прогулку». Я вышел туда всего один раз, ибо философ должен засунуть подальше свои глупые симпатии и антипатии и стараться увидеть всё; однако епитимья оказалась столь ужасной, что я перемолвился словечком с доктором и с того дня получил освобождение. Вообразите же огромный и унылый внутренний двор, мощенный плитами и частично засыпанный гравием, ограниченный с трех сторон тюремными стенами, а с четвертой — высокими перилами и еще более высокой стеной за ними; вообразите также пару сотен столичного сброда, хромых и увечных, чернокожего торговца чатни и нищего разносчика газет, среди коих то тут, то там мелькает какой-нибудь несчастный черт вроде меня в джентльменском костюме; прибавьте к этому надзирателей, стоявших по углам на возвышениях, и еще одного, расхаживающего кругами в самом центре, а затем увенчайте эту убогую картину созерцанием серой оборванной массы, шагающей по кругу на расстоянии ярда друг от друга, — и вы, пожалуй, составите слабое представление о моих чувствах. Добравшись до внешней двери, ведшей во двор, я на секунду замялся и сказал надзирателю, что, право же, не думаю, будто смогу вынести это испытание; однако он посоветовал мне — из лучших побуждений — сделать попытку и заверил, что если я буду просто ходить по кругу, никто на меня и не взглянет. Я обнаружил, что это заверение не совсем соответствовало действительности, ибо мои огромные габариты и очевидное превосходство (в одежде, если не в морали) привлекали к себе внимание; и многие негодяи, проковыркивая мимо, спрашивали меня пропитым голосом, за что я «загремел» и «первый» ли это раз. Я, однако, проигнорировал их деликатные попытки завязать знакомство и стал жаждать дневного света и полагавшегося с ним завтрака. Часовая прогулка в конце концов подошла к концу, и я вернулся в свою нору, где вскоре объявился мой завтрак. Он прибыл из закусочной напротив, и более скверного, холодного и отвратительного месива из нарезанной и намазанной маслом булки, яичницы и куска бекона, проведшего ночь в крысоловке, а также пинты цикория в желтом кувшинге я отродясь не видывал. Я рискнул обратить внимание надзирателя на близость, царившую между этими разнообразными деликатесами, но он пояснил, что мой завтрак — лишь один из семидесяти других завтраков для «привилегированных» заключенных и что все они простояли в коридоре больше часа. Предположив, таким образом, что мой déjeuner, вероятнее всего, зажался между требухой с луком какого-нибудь взломщика и чаем с креветками брата-злоумышленника, я затаил дыхание, «набросился» на еду и удивился тому, как быстро управился со всеми этими прелестями. Но время (особенно в Домах предварительного заключения) никого не ждет, и в мгновение ока мои пожитки для завтрака были унесены, а колокол созвал нас в часовню. Очутившись в церкви и отбыв десятиминутный фарс, включавший в себя все современные религиозные достижения — вроде песнопений, проповеди и капеллана в белоснежной ризе, — мы вновь были препровождены назад в ожидании визита губернатора.

Капеллан в «Доме предварительного заключения», должен сказать, был вполне неплохим малым; мы часто с ним беседовали, и поскольку он в свое время приложил руку к колесу «Аргайл» Бигнелла, а я был тем скромным орудием, которое «сокрушило, разгромило и в пух и прах разнесло» Барнабаса Амоса и его ночное заведение, между нами сразу же возникла узы взаимного интереса как противников безнравственности вообще и Бигнелла с Амосом в частности. Этот преподобный джентльмен был, надо сказать, убежденным сторонником высокоцерковного направления; он целый день (а если на то пошло, то, пожалуй, и всю ночь) носил черную скуфью и сутану, а обладая огромной рыжей бородой до самого пояса, неизменно внушал мне почти такое же благоговение, какое я испытываю при созерцании витражных изображений Матфея, Марка, Луки и Иоанна. Манеры у него поначалу были несколько напыщенными, особенно когда он рассказывал мне, какие именно книги разрешает или не разрешает мне заказывать; однако, несмотря на эти особенности, он был безошибочно джентльменом как по манерам, так и по внешности — два качества, которых, как я впоследствии обнаружил, прискорбно не хватало более чем одному представителю его породы. И вот дверь с оглушительным грохотом отворилась, и тюремщик с затаенным дыханием и явными признаками чрезмерного душевного возбуждения сообщил мне, что «губернатор» совершает обход, и прежде чем я успел собраться с мыслями и подняться, чтобы встретить его, этот великий человек оказался в моей камере. Капитан — представлял собой идеальный образец кавалериста и много лет прослужил в 1-м королевском полку драгунских гвардейцев. В конце концов он сменил военную службу на «тюремную» и отслужил положенный срок в качестве «заместителя начальника» тюрем Эксетера и Колдбат Филдс. В этом последнем приюте мне рассказывали, что в те дни он проявлял чрезмерное рвение в отношении пыли, а его огромный рост позволял ему извлекать мельчайшие атомы этой неукротимой субстанции с полок и из вентиляционных отверстий, которые люди более скромного «закхеевского» покроя никогда бы и не заметили. Однако, как и у большинства людей, время притупило его рвение к этим мелочам, и когда я увидел его, он уже перерос эти нелепости своего новициата и выглядел человеком, которому предстоит выполнить неприятную обязанность и который стремится сделать это как можно более приятно. Он заговорил со мной так, как подобает джентльмену, и спросил, не может ли он сделать что-нибудь для облегчения моего положения? Я упомянул о некоторых вещах, и он тут же отдал необходимые распоряжения о том, чтобы мне разрешили газеты, ручку, чернила и бумагу, пользование газом по вечерам, а также освободили от посещения часовни и прогулок. Все это приблизилось к двенадцати часам, когда начиналась «раздача» обедов; и не вдаваясь в описание всех тех ужасов, что я ел, скажу лишь, что передо мной закономерным образом появилась очередная порция отбросов, от которой гиена воротит нос, и была столь же закономерным образом более или менее уничтожена. Первый день в этом ужасном месте, пожалуй, страшнее любого последующего; ибо, не говоря уже о новизне обстановки и том, что я еще не «освоился», следует принять во внимание, что у человека едва остается время связаться с друзьями и солиситорами, и таким образом день тянется томительно долго, предоставляя уйму времени для размышлений и осознания того факта, что можно находиться в самом сердце Лондона и в то же время быть столь же далеко от друзей и родственников, словно посреди пустыни Сахара. Приведенный выше очерк довольно точно передает представление о распорядке дня в Доме предварительного заключения, за исключением разве что ежедневных визитов друга — ограничения столь же беззаконного, сколь и нелогичного, и которое, как я надеюсь, власти сочтут достойным изменения. Визиты солиситоров составляют другую сторону этого существования. Визиты друзей обставлены со всей возможной неудобностью; откидное окошко в двери камеры размером двенадцать на восемь дюймов, тщательно затянутое цинковой сеткой, отворяется, и когда посетитель стоит по одну сторону в холодном и темном коридоре, а заключенный по другую — в своей камере, расслышать все сказанное действительно трудно, ибо эхо и крики, раздающиеся повсюду, требуют весьма натренированного уха, чтобы уловить приглушенные звуки. Если кто-либо из читателей когда-либо засовывал голову в мешок (чего я не делал) и пытался разговаривать или слышал, как привидение разговаривает в загородном театре, то может составить некоторое представление об удивительном трубном изменении голоса. Более бездумную систему трудно было бы и придумать, и она начисто отбивает у респектабельных людей охоту подвергать себя испытанию, связанному с такими визитами. Визиты же солиситоров организованы гораздо лучше и разрешаются с такой степенью комфорта, которая меня просто поразила. В ваше распоряжение предоставляется отдельная комната, где вы можете говорить (и, как я убедился, говорите) практически все, что вам угодно, без всяких помех и препятствий; и если не считать временно прикрепленного к руке значка с номером вашей камеры и тщательно запертой двери, можно вообразить, будто вы беседуете с глазу на глаз в дождливый день в буфете второго класса Хрустального дворца. Лишь два необычных обстоятельства нарушили монотонность моей повседневной жизни: во-первых, мне вручил повестку глупый портной из Пэлл-Мэлл, вернее, его душеприказчики, ибо бедняга старик Моррис уже давно заплатил дань за свое благополучие и обильную еду. То, что любые люди света, какими я их себе представлял, опустились до столь ребячливого поступка — вручить «повестку» человеку, ожидавшему суда по обвинению, которое могло повлечь за собой изоляцию «на годы, а то и навсегда», — не укладывается в моем понимании. Я часто чувствовал, что задолжал извинение несчастному помощнику этих неукротимых портняжек, ибо ему, должно быть, пришлось несладко и очень холодно в ожидании моего прибытия в том унылом коридоре, и я дал себе зарок при удобном случае выразить сожаление по поводу скудного комфорта и явного отсутствия вежливости, с которыми он был принят мной; но я стал жертвой жестоких обстоятельств, неподвластных моему контролю. Другим событием, вторгшимся в размеренное течение моей жизни, стало письмо от «Джорджины»; и поскольку это повествование потребует некоторого существенного отступления для прояснения ситуации, я должен снова просить читателя о снисхождении.

ГЛАВА V. ДЖОРДЖИНА.

Кто не слышал о Джорджине? Спросите Гуно, спросите месье Ривьера, спросите мистер Вогана, спросите меня, спросите самого себя, снисходительный читатель. Я познакомился с этой дамой лет пять назад, около одиннадцати часов вечера возле театра Ковент-Гарден, когда ее, судя по всему, поддерживали ее секунданты и носильщики губок после третьего или четвертого раунда (уже не помню) с «Любимчиком Лестер-сквер», или «Цыпленком с Риджент-стрит», или с тем и другим сразу. Я не был очевидцем этого возрождения славных старых времен кулачных боев, поэтому моему рассказу в деталях слепо верить не стоит. Тем не менее я оказался частью взволнованной и бурлящей толпы и выяснил, что причиной всему была прекрасная Джорджина, которую незадолго до того «вывели» из театра. В минуту слабости, преследуя коммерческие интересы и надеясь заработать честную копейку, вывезя это милейшее создание в провинцию (ибо в те годы я баловался театральными делами), я завел разговор с одним из ее прихвостней, который перерос в самую плачевную и разорительную близость и завершился кульминацией, принесшей мне самое оскорбительное и угрожающее письмо во время пребывания в Доме предварительного заключения, а впоследствии — ее визит при моем втором появлении на Боу-стрит, где она заняла видное место в первом ряду. Итак, сразу после того, как эта дама прославилась в связи с вышеупомянутым конфузом, мне пришло в голову, что она непременно «соберет кассу» в провинции — если не благодаря своим вокальным талантам, то по крайней мере в силу прочих милых достоинств. Серия визитов к ней домой завершилась тем, что я заручился профессиональными услугами этого бесценного сокровища; и хотя те условия и оговорки, которыми она обставила свое согласие отправиться со мной в шестинедельные гастроли, заставили бы задуматься человека более опытного, я в конце концов согласился на все ее предложения, и наше соглашение можно было считать заключенным. Джорджина, надо сказать, враг непримиримый; она же, надо полагать, и хороший друг, пока не разразится скандал — событие неизбежное. Эта последняя черта проявилась и на сей раз; она поставила это непременным условием и отказалась сдвинуться с места хоть на дюйм, если я не соглашусь позволить ей взять с собой огромную француженку, которую она называла своей компаньонкой, и болезненного юношу, которого она именовала своим секретарем. Я должен был не только возить эту достойную парочку в первом классе, но и оплачивать их пансион и проживание. Поскольку француженка была прожорлива как баклан, а секретарь, судя по всему, страдал каким-то недугом, заставлявшим его немерено поглощать пищу три-четыре раза в день, и поскольку провинциальные гостиницы испокон веков дороги, когда в наименьшей степени отклоняешься от обычного распорядка, и поскольку для этой достойной троицы не считалось хорошим ничего, кроме самого лучшего и изысканного меню, мой счет и мои чувства после трех дней такого опыта легче вообразить, чем описать; вдобавок ко всему хрупкое здоровье Джорджины не позволяло ей обходиться без еды сколько-нибудь долгое время, и потому, когда мы путешествовали из одного города в другой, неизменно приходилось собирать корзину с провизией для поддержания сил в дороге. Боже мой! Такой аппетит разорил бы любого дотла, даже если бы были хоть какие-то доходы; но когда сборы составляли абсолютный «ноль», а накладные расходы — около ста фунтов в неделю, читатель вряд ли удивится, узнав, что я потерял четыреста фунтов меньше чем за две недели и вернулся в Лондон более унылым и умудренным человеком. Я не могу умолчать об одной нелепой особенности этого «звездного» турне, которая приключилась в каком-то очень северном городке и счастливо положила конец моим злополучным гастролям. Концерт должен был начаться в восемь часов; публику почтительно просили занять свои места к этому часу — просьбе этой, должен признать, вся собравшаяся публика весьма учтиво последовала. Короче говоря, было сделано все — визитами, рекламой, объявлениями и личной агитацией, — что могли подсказать моя изобретательность и активность; и без четверти восемь я ожидал за кулисами (видимый для всех, но невидимый сам) с бьющимся сердцем прибытия тех несметных толп, на которые я так уверенно рассчитывал. Прекрасная и любезная особа восседала в кресле, сияя улыбками и облаченная в бесподобное платье из белого муара с оборками — нечто среднее между стилем «Марии-Антуанетты» и «Горгонзолы», или тем, чем стал бы гибрид этих стилей, если таковые существуют или когда-либо существовали (если какая-нибудь дама прочтет это описание, она, надеюсь, простит мне любые несовершенства деталей).

Женщина-баклан подносила легкий стимулятор, ибо Джорджина подвержена приступам нервозности, как бы невероятно это ни казалось. Истощенный субъект находился впереди, помогая присматривать за кассиром; и я возношу хвалу Провидению ради него самого, а не только ради себя, что это занятие было далеко от обременительного, ибо бедняга явно был хрупкого здоровья и физически не способен поднять тяжелый ящик с деньгами, а потому, со всеми моими недостатками, кровожадность мне в вину поставить нельзя. Между тем время быстро шло, и огромные часы показывали без трех минут восемь, затем без двух, потом без одной, и вот пробили восемь часов, и — о ужас из ужасов! — единственным обитателем огромного здания был рецензент местной газеты. Приличия запрещали нам начинать концерт ради этого одинокого несчастного человека; мне казалось трусливым нападать на него в одиночку и выставлять один на один против непобедимой Джорджиной, которая неделей ранее сокрушила дирижера и его антрепренера и которая теперь проявляла признаки «раздражения», способного перерасти в бурю, если бы не мои миротворческие способности. План действий созрел немедленно; колебаться хоть мгновение означало погибнуть. Я тут же послал за «секретарем», сначала думая велеть ему произнести короткую речь со сцены перед нашим единственным зрителем; но размышления привели меня к решению подойти к нему самому. Я принес извинения за столь необычное происшествие (на самом деле это случалось везде, где бы мы ни выступали, пусть и не доходя до того, чтобы зрителей было меньше семи-восьми); я предложил вернуть ему деньги, так как прекрасно знал, что у него был пригласительный билет, и искренне верил, что объединенные кошельки всей нашей труппы не смогли бы наскрести и пяти шиллингов. Он пробормотал что-то, чего я предпочел не слышать, а на следующий день отплатил за мое проявление вежливости разгромной статьей, которая окончательно погубила бы нас, сумей мы перебраться куда-нибудь еще. Но в то же время происходили события, лишившие меня возможности продолжать это гибельное турне. Около одиннадцати часов хозяин гостиницы явился в мою комнату, сообщил, что дама со своими спутниками убыли, и вежливо, но твердо дал понять, что не позволит мне вывезти багаж, пока не будет урегулирован небольшой счет на восемь фунтов. Остальное описывается коротко. Я поспешил назад в Лондон, перевел восемь фунтов и бросил гастроли. Тем не менее я еще не отделался от своего музыкального пугала; она и «секретарь» оба донимали меня требованиями оплатить их проезд по железной дороге, что я, разумеется, проигнорировал, и больше я о ней ничего не слышал, пока она не разыскала меня в Доме предварительного заключения, где стала угрожать мне судебным преследованием за то, что я якобы удерживаю ее фотографии — на самом же деле после нашего последнего бегства выставленные напоказ ее фотографии были конфискованы каким-то разгневанным кредитором в расчете на выкуп. Со своей стороны, я надеюсь, что действительно навсегда избавился от этого неукротимого создания.

ГЛАВА VI. БОУ-СТРИТ.

Приближался памятный день, и назавтра мне предстояло впервые предстать перед судом на Боу-стрит после официального содержания под стражей до суда в минувшую пятницу. Меня не покидало интуитивное убеждение, что мое появление (пусть к тому времени о нем еще и не писали в газетах) станет достоянием широкой общественности и привлечет толпу, движимую симпатией, антипатией или просто любопытством; и я не ошибся в своих предположениях. Чиновник из полицейского участка сообщил мне, что поступало множество расспросов о времени моего предполагаемого появления; и по мере того как назначенный час приближался, вновь прибывшие и те, кто ждал с десяти утра, слились в толпу, которая буквально запрудила зал суда. Признаюсь, это было тяжелейшее испытание, ибо меня довольно точно просветили насчет того, какие именно лица находятся в суде и ожидают возможности посмотреть на «представление». Тем не менее я поступил наилучшим (хотя, боюсь, и весьма глупым) в сложившихся обстоятельствах образом и подогрел себя спиртным, которое некоторым друзьям благодаря величайшей изобретательности удалось мне передать, поскольку тюремщик, хоть и был человеком крайне вежливым и любезным, являлся страшным приверженцем дисциплины и человеком, которого невозможно было «умаслить». Если бы я не прикладывался к этой выпивке снова и снова — а я боюсь назвать количество выпитого мной, — я твердо убежден, что никогда бы не смог пройти через это разбирательство с той невозмутимостью, которую продемонстрировал.

Около двенадцати часов топот ног, приближавшихся к моей камере, возвестил, что моя очередь пришла; и после минутного замешательства в коридоре я оказался в сопровождении конвойного на скамье подсудимых. Я никогда не забуду тот ужасный момент. Впереди, по обе стороны и позади меня находилась плотная толпа, представлявшая каждую категорию людей, с которыми мне когда-либо приходилось иметь дело. Можно было ожидать определенной враждебности со стороны обвинения, но то скопление лиц, что я тогда увидел, пробудило во мне совершенно новый ход мыслей. Перед глазами был зал, забитый людьми, которым я делал добро, и людьми, которым я никогда не причинял зла; мужчинами, которым я оплачивал обеды, когда их средства были скромнее моих; содержателями пансионов, обобравшими меня, и официантами, которым я давал чаевые сверх всякой меры; безымянными стряпчими из трущоб Сити, жаждавшими дневного света и гласности в безнадежной попытке протащить свои имена в печать путем безвозмездного предложения своих ценных, но доселе не оцененных по достоинству услуг — все они вытягивали шеи, чтобы поглазеть на бедного дьявола и позлорадствовать над ним, оказавшимся в уязвимом положении, какими бы ни были его грехи. Сбылась старая поговорка о том, что «бьют лежачего»; и я признателен за этот опыт, который позволил мне составить верное представление о никчемности подобных заверений в дружбе. С другой стороны, я слышал о множестве людей — к их чести будь сказано, — которые воздержались от присутствия из чувств благородного такта. Моя квазиподруга Джорджина занимала видное место в первом ряду. Поверьте, она не сводила с меня глаз, но ее оскорбительный взгляд не производил на меня никакого впечатления; мои мысли были заняты более серьезными вещами. Гора плоти, с которой я некогда состоял в близких отношениях, также присутствовала там, задыхаясь от волнения, но, подобно древнему левиту, «прошла мимо на другой стороне». Я не стану утомлять читателя подробностями, которые почти ежедневно повторяются в полицейских сводках; скажу лишь, что мне снова продлили содержание под стражей на неделю, а затем официально предали суду на предстоящей сессии Центрального уголовного суда.

Во время двух предыдущих продлений срока в Доме предварительного заключения мне всегда удавалось оставаться на Боу-стрит до тех пор, пока пятичасовой автозак не забирал свою порцию жертв. Это было по крайней мере какой-то переменой и бесконечно приятнее угнетающей атмосферы Клеркенвелла. Однако в день моего предания суду в Ньюгейте мне сообщили, что я не смогу, как прежде, ждать до пяти часов вечера, а должен быть готов к отправке в два. Петля явно затягивалась «туже»; дисциплина постепенно брала свое, а круги вокруг меня становились все уже и уже. Остальные обитатели «Черной Марии», как и я, ожидали суда; и по мере того как мы ехали, я был весьма удивлен тем поразительным знакомством, какое они, казалось, имели со мной и моими делами. Как и раньше, я стоял в проходе, а не в отдельном отсеке, и потому слышал все, что происходило между пассажирами. Моя история была единственной темой для разговоров; временами я становился объектом для шутливых выпадок. Так, один человек, приговоренный к трем месяцам тюремного заключения за неуплату штрафа, сказал: «Эх, кэптэн, дали бы вы нам пару тех сотененек штраф заплатить» — имея в виду какие-то деньги, о которых говорилось в суде как о находившихся при мне в момент ареста. Другой намекнул, что мне «лучше хорошенько осмотреть улицы, потому что все переменится, прежде чем я выйду снова». Третий заверил меня, что горячие ванны в Ньюгейте «отличные, но горячие». Наша компания пополнилась и дамой; она была, признаюсь, вульгарной и жила в районе Семи Циферблатов. Ее несчастье заключалось в том, что она перепутала чей-то кошелек со своим собственным. Первую половину пути она оплакивала свою невезучую судьбу, но к прибытию в пункт назначения полностью оправилась от обычного уныния. Она заявила мне, что является актрисой, — в чем я не вправе сомневаться, хотя нахожу ее беседы столь же интеллектуальными, что и разговоры обычных танцовщиц балета; и поскольку она была последней «дамой», которую мне довелось бы увидеть или услышать в ближайшее время, я отнесся к ее беседе с большим уважением. Все эти панибратские манеры резали мне слух; переносить их было труднее, чем любые прежние унижения. Это были, так сказать, первые шаги к тому, чтобы со мной заговорили как с равным те низшие, что доселе признавали во мне высшего; и пока мы ехали мимо мест, знакомых мне не хуже собственного лица, к горлу подступал ком, и я со страхом думаю о том, какой слабости мог бы предаться, если бы крутой поворот не вывел нас к фасаду Ньюгейта, а открывшиеся на скрипучих петлях тяжелые ворота не вернули меня к осознанию моего незавидного положения. Переехав через внутренний двор, автозак задним ходом подъехал к дверям, где нас официально встретила шеренга надзирателей; и после того как мне вновь пришлось пройти через мучительную процедуру допроса, я оказался в мрачном, почти темном коридоре. И тогда меня впервые пронзило жуткое осознание того, что я действительно заключенный и надежно упрятан в Ньюгейт.

ГЛАВА VII. НЬЮГЕЙТ.

Об этой национальной Бастилии написано так много, и столько людей побывало в этом здании, что кажется, будто пишешь о «прошлой сказке». И тем не менее я надеюсь, что мое повествование опишет вещи, о которых прежде не упоминалось, и покажется интересным благодаря деталям, попавшим в поле моего личного наблюдения. Первое, чему должен подвергнуться новоприбывший в Ньюгейте, — это обязательная баня, сопровождаемая самым тщательным и одновременным обыском. Меня немедленно препроводили вниз и ввели в очень просторную и роскошную ванную комнату, ничуть не уступающую тем, что за полтора шиллинга предлагаются в заведениях Вест-Энда; получив предложение раздеться и забраться в ванну, я имел удовольствие наблюдать, как мою одежду подвергают досмотру — вещь за вещью, самым тщательным образом. Каждую деталь поочередно ощупали, и я убежден, что от внимания надзирателей не ускользнула бы и булавка. Тем временем я плескался и получал истинное удовольствие, подобно запертой на неделю утке, которую внезапно выпустили в пруд. У меня не было такого наслаждения уже дней десять, и в экстазе момента мне казалось, что ради подобной роскоши стоило совершить поездку в Ньюгейт. Эта периодическая баня — одно из величайших «наказаний», переносить которые обязан рядовой заключенный; в дальнейшем мне неоднократно доводилось наблюдать проявления изобретательности, с помощью которой немытые злоумышленники пытались уклониться от этого правила. Двадцать минут спустя я вновь оказался «одетым и в здравом уме», после чего меня провели в камеру на том же подземном этаже. Эта камера была, пожалуй, самой пустой из всех, что я когда-либо видел; из всей мебели в ней имелись буквально лишь складной стул да термометр. Последний прибор доставил мне немало хлопот, ибо я не преувеличу, если заявлю, что абсурдная показная забота о твоем благополучии оборачивалась визитами для проверки температуры каждые полчаса на протяжении всей ночи. Я так и не смог постичь смысл этого обычая, тем более что производивший замеры тюремщик понимал в них примерно столько же, сколько в астрономии, и могу объяснить это лишь присущей учтивостью чиновников, которые периодически принимают постояльцев, откармливая их поначалу и в конце концов отправляя в вечность с рукопожатием, если верить газетам. Эта мысль принадлежит не мне, ее подсказал мне один ужасный пройдоха и сокамерник, которого я вскоре представлю читателю. Нелепым обычаем, царившим в Ньюгейте и странно контрастировавшим с прочими порядками, было вечернее построение для подсчета заключенных, которое проводил старший надзиратель. Этот чиновник, окинув вас таким взглядом, каким, надо полагать, гремучая змея смотрит на морскую свинку прямо перед обедом, неизменно изрекал: «Спокойной ночи!» Я был настолько поражен этой уникальной и освященной веками традицией, что спросил своего друга и камердинера — ибо он убирал мою камеру и выполнял для меня другую работу, — мистера Майка Роуза, что это значит. «Видите ли, — ответил он, — они привыкают выражаться вроде как вежливо, потому что всякий раз, когда какому-нибудь парню петлю намыливают, они почти всегда жмут ему руку, ну и, наверное, вот так привыкают держать себя учтиво». В этой логике было нечто столь оригинальное, что это не могло не произвести на меня впечатления; и хотя мне так и не удалось обнаружить связь между этими двумя обстоятельствами, я понял, что мистер Майк Роуз — человек с характером и заслуживает того, чтобы с ним сблизиться. Вскоре после моего водворения в укомплектованную термометром камеру меня навестил тюремный врач, и получив от него разрешение заменить гамак кроватью, в камеру внесли деревянные козлы с простынями, валиком и одеялами. Я немедленно принялся застилать ложе, считая кровать лучшим местом в столь холодный и унылый день; и в шесть часов вечера я уже лежал под одеялом, тщетно пытаясь согреться, устремив взор на термометр и закутавшись по самый подбородок в простыни и одеяла, на каждом из которых трехдюймовыми буквами красовались зловещие слова «Тюрьма Ньюгейт». Я искренне верил, что впечатления от моей первой ночи в «Доме предварительного заключения» были достаточно ужасны, но они не шли ни в какое сравнение с тем, что я чувствовал здесь. Ассоциации, связанные с этим местом, мысль о том, что в этой самой камере, вероятно, сидел не один убийца и, возможно, спал на этих же самых постельных принадлежностях, — все это давило на меня мертвым грузом. Колокола многочисленных церквей, окружающих Ньюгейт, казалось, тоже стремились усилить человеческие страдания радостным звоном; они репетировали свои еженедельные звонкие перезвоны, и один мотив снова и снова — словно издеваясь надо мной — повторял «Гимн сотворения мира» Гайдна, а «Небеса вещают» продолжали звучать в моих ушах сквозь гранитные стены и железные решетки. И хотя я отчаянно пытался заглушить звуки, зарывшись под помеченное широкой стрелой постельное белье, все мои усилия были тщетны, пока сон, добрая сна отрада, не сжалился надо мной, и я не унесся в сновидениях далеко от своего ужасного пристанища, чтобы вновь вернуться к отвратительной реальности под звуки скорбного тюремного колокола и...