«Домашние нравы американцев»

Миссис О.

«Уж верно, вы говорите это лишь затем, чтобы услышать ответ миссис М., — вы же не всерьез?»

Миссис А.

«О господи, да конечно же всерьез!»

Доктор А.

«Признаюсь, я вовсе не желаю, чтобы моя жена читала все, что она могла бы там обнаружить. — Что говорит полковник, миссис М.‌?»

Миссис М.

«Что до этого, я никогда не останавливаюсь, чтобы спросить его. Я каждый день говорю ему, что верю в Отца, Сына и Святого Духа, и что его долг — тоже верить в них, а после моя совесть чиста, и мне все равно, во что верит он. Честно говоря, я не приемлю, чтобы муж вмешивался в такие дела».

Доктор А.

«Вы абсолютно правы. Уж я-то точно разрешаю своей жене верить ровно в то, что ей заблагорассудится; но она хорошая женщина и не злоупотребляет свободой, ибо ни во что не верит».

Не раз, не два и не три, а много-много раз во время моего проживания в Америке я присутствовала при том, как темы, которые и принципы, и обычаи приучили меня считать более подходящими для уединщенной кельи, чем для чайного стола, обсуждались столь легкомысленно. Я едва ли знаю, что больше поражало меня поначалу: слышать в утонченных манерных тонах исповедание атеизма за чашкой чая или когда мое внимание от кукурузного пирога отвлекали рапсодией о предопределении и втором рождении.

Но, несмотря на эту возмутительную распущенность, здесь существует преследование в степени, неизвестной, полагаю, в нашей благоустроенной земле со времен Кромвеля. Следующую историю я услышала от джентльмена, прекрасно осведомленного об обстоятельствах дела. Портной продал костюм матросу за несколько мгновений до отплытия судна, которое отправлялось в воскресное утро. Муниципалитет Нью-Йорка привлек портного к суду, он был признан виновным и приговорен к штрафу, значительно превосходящему его возможности. Мистер Ф., нью-йоркский адвокат, защищал его с большим красноречием, но безуспешно. Однако его мощная речь не осталась без последствий, ибо нажила ему такую армию врагов-пресвитериан, которой оказалось достаточно, чтобы уничтожить его практику. И это еще не все: его племянник в то время готовился к адвокатской деятельности, и вскоре после описанного события его свидетельства были представлены и отклонены со следующей формулировкой: «Ни один человек с фамилией и из семьи Ф. не будет допущен». Я встречала этого молодого человека в обществе; он обладает весьма значительными талантами и, будучи столь жестоко ограблен в своей профессии, стал редактором газеты.

ГЛАВА XII

Крестьянство по сравнению с английским — Ранние браки — Благотворительность — Независимость и равенство — Деревенское молитвенное собрание

Мохок, как называлась наша маленькая деревушка, предоставил нам прекрасную возможность сравнить крестьян Соединенных Штатов с английскими и оценить средний уровень комфорта, доступный каждому из них. Полагаю, Огайо дает столь же честное представление, как и любой другой уголок союза; если местным жителям и приходится бороться с грубостью и неудобствами нового штата, они имеют более высокие заработки и более дешевые продукты питания; и если я ошибаюсь, полагая это место заурядным с точки зрения комфорта, то уж точно не в сторону занижения стандартов.

Механики, если они хорошие работники, обеспечены работой и хорошей заработной платой, несколько более высокой, чем у нас; средняя заработная плата рабочего во всем Союзе составляет десять долларов в месяц с предоставлением жилья, питания, стирки и починки одежды; если же он живет на собственные средства, то получает доллар в день. Мне кажется, что предметы первой необходимости, то есть мясо, хлеб, масло, чай и кофе (не говоря уже о виски), доступны каждому трезвому, трудолюбивому и здоровому человеку, который пожелает их иметь; и все же я думаю, что английский крестьянин с теми же данными, приехав в Соединенные Штаты, ухудшил бы свое положение. Он обнаружил бы, что заработная плата несколько выше, а продовольствие на Американском Западе значительно дешевле: но это утверждение, при всей его истинности, может привести лишь к заблуждению, если рассматривать его в отрыве от других фактов, столь же несомненных и не менее важных, но требующих более подробного описания и, пожалуй, постижимых в полной мере лишь очевидцем. Американские бедняки привыкли есть мясо трижды в день; я не интересовалась бытом ни одной семьи крестьян на Американском Западе, где дело обстояло бы иначе. Позднее я обнаружила в Мэриленде, Пенсильвании и других частях страны, где цены на мясо были выше, что расходовали его экономнее; тем не менее на эти цели по-прежнему уходит гораздо большая доля недельного дохода, чем у нас. Крепкие напитки, хотя и удручающе дешевы, все же кое-что стоят, и употребление их мужчинами — с большей или меньшей осмотрительностью, в зависимости от характера — носит всеобщий характер. Табак тоже растет у их порога и не облагается налогом; однако и он кое-чего стоит, а жевание табака распространено среди мужчин Америки не меньше, чем чистый воздух. Я сейчас не указываю на злоупотребление спиртным, но очевидно, что когда эта привычка распространена повсеместно и часто принимает самые чудовищные формы, неизбежным следствием оказывается то, что деньги, потраченные на покупку выпивки, меньше денег, потерянных из-за времени, потраченного на ее распитие. Долгие, подрывающие силы и дорогостоящие приступы болезней неоспоримо происходят в любой части Америки чаще, чем в Англии, и бодрящим подспорьем страдальцам служит лишь то, что им удалось сберечь или продать. Я никогда не видела такого безмерного горя, какое мне довелось наблюдать в американском коттедже, куда заглянула болезнь.

Около шиллинга за галлон составляет розничная цена хорошего виски. При покупке оптом или напитка низшего качества он обходится значительно дешевле.

Но если положение работника не превосходит положение английского крестьянина, то положение его жены и дочерей несравненно хуже. Именно они поистине являются рабынями земли. Стоит лишь взглянуть на жену американского крестьянина и спросить о ее возрасте, чтобы убедиться: жизнь ее полна тягот, лишений и труда. Редко встретишь женщину в этом положении, которая, достигнув тридцати лет, не утратила бы все следы молодости и красоты. То и дело видишь женщин с младенцами на коленях, которых безоговорочно принимаешь за их внуков, пока не получишь убедительных доказательств обратного. Даже молодые девушки, хоть у них зачастую и прелестные черты лица, выглядят бледными, худыми и изможденными. Я не помню, чтобы хоть раз встретила среди бедняков образец пухлого, румяного, смеющегося лица, столь обычного среди наших деревенских девушек. Отвращение к домашней прислуге, порожденное реальностью рабства и мифом о равенстве, лишает молодых женщин надежного и удобнейшего источника средств для приличных английских девушек; в результате, при самой непочтительной свободе манер по отношению к родителям, дочери являются домашними рабынями в полном смысле этого слова. Это состояние, которое не озаряют никакие периодические веселья или деревенские праздники, сменяется лишь еще более печальным бременем многодетной матери. Они выходят замуж очень рано; по сути, ни в одном слое общества не встретишь молодых женщин в тот восхитительный период существования между детством и браком, когда — если он проведен хоть сколько-нибудь сносно — приобретается столько полезных сведений, а характер приобретает достаточную твердость, чтобы с достоинством выносить более важные роли жены и матери. Хрупкое, похожее на ребенка создание, лишенное крепости ума и тела, вынуждено бороться с бурей невзгод, от которой меркнет ее молодой взгляд и бледнеет щека еще до того, как природа успеет нанести последние прекрасные штрихи, завершающие облик взрослой женщины.

«Как-нибудь перебьемся» — вот исчерпывающий ответ на все, что можно сказать в качестве совета юноше и девушке, которым вздумалось явиться к мировому судье и «пожениться». И они действительно перебиваются, пока их не настигает болезнь, — порой заимствуя чайник у одного соседа и кофейник у другого; но невоздержанность, праздность или недуг способны в одну неделю ввергнуть даже тех, кто сводил концы с концами, в полнейшую нищету; и когда это случается, они оказываются совершенно без поддержки.

Отсутствие законов о бедняках — несомненное благо для страны, но у них нет той естественной и разумной зависимости от более богатых классов, которая в странах с иным устройством вполне может заменить эти законы. Полагаю, в Америке подают милостыню меньше, чем в любой другой христианской стране на земном шаре. В характере народа нет ни склонности давать ее, ни принимать.

Я извлекаю следующий напыщенный пассаж из вашингтонской газеты за февраль 1829 года (время необычайных суров и бедствий), который, как мне кажется, оправдывает мое наблюдение.

«Среди щедрых проявлений сочувствия к страдающим беднякам этого города нам стали известны два, которые заслуживают особого внимания: одно — пожертвование президента Соединенных Штатов комитету того округа, где он проживает, в размере пятидесяти долларов; другое — пожертвование нескольких чиновников военного министерства Обществу Говарда и Доркас в размере семидесяти двух долларов». Когда подобным образом упоминается дар примерно в девять фунтов стерлингов от верховного правителя Соединенных Штатов и в тринадцать фунтов стерлингов в качестве взноса от одного из министерств, напрашивается вполне очевидный вывод, что страдания неимущих в Америке не получают щедрой помощи от частной благотворительности.

Не прошло и трех дней моего пребывания в Мохок-коттедже, как пара испачканных оборванцев пришла попросить лекарства для больной матери; а когда оно было им выдано, старший из них извлек пригоршню центов и осведомился, сколько он должен заплатить. Излишки молока от нашей коровы искали с жадностью, но каждый новый посетитель непременно предлагал заплатить за него. Когда они выяснили, что «старая англичанка» ничего не продает, я убеждена, отношение к ней отнюдь не улучшилось; однако они, судя по всему, рассудили так: если она дура, то это еще не повод уподобляться ей, и посему заимствования, как они это называли, вошли в постоянную привычку, неизменно принимая форму, которая подчеркивала их достоинство и независимость. Одна женщина прислала попросить фунт сыру; другая — полфунта кофе; и не раз к кувшину с молоком прилагалось указание на то, что молоко должно быть свежим и неснятым: однажды гонец отказался от молока и заявил: «Матушке понадобилось лишь немного сливок к кофе».

За год с лишним, что я прожила в этом доме, мне так и не удалось убедить их в том, что я не буду продавать старую одежду нашей семьи; и они проявляли такое упорство в заключении сделок, что зачастую, когда я отдавала им те вещи, которые они хотели купить, они говорили: «Ну что ж, полагаю, мне придется отработать это дело; можете позвать меня, когда понадоблюсь». Но поскольку я никогда не просила об этой отработке и форму эта повторялась постоянно, я начала подозревать, что ее произносят лишь во избежание произнесения самой неамериканской фразы: «Благодарю вас».

Был один человек, за продвижением которого к богатству я наблюдала с большим интересом и удовольствием. Когда я впервые стала его соседкой, он, его жена и четверо детей ютились в одной комнате, питаясь бифштексами с луком на завтрак, обед и ужин, но обладая весьма скудными прочими удобствами. Это был один из красивейших людей, каких я когда-либо видела, полный природной сметки, живости ума и тела, однако он не умел ни читать, ни писать. Он пил мало виски и очень редко жевал табак, а потому был в большей степени избавлен от той язвы плевков, которая делала мужскую беседу столь невыносимой. Он часто работал у нас, захаживал в гостиную, усаживался на диван и рассказывал мне о всех своих планах. Он заключил договор с владельцем упомянутого лесистого холма, согласно которому половина срубленного им леса становилась его собственностью. Неустанное трудолюбие сделало эту сделку выгодной, и на вырученные деньги он приобрел материалы для строительства удобного каркасного (или деревянного) дома; работу он проделал почти полностью сам. Затем он получил подряд на рубку жердей и, поскольку мог нарубить их за день вдвое больше любого другого жителя окрестностей, неплохо на этом заработал. После этого он сдал половину своего миловидного дома, прекрасно устроенного, с широким портиком, обеспечивающим прохладу. Следующим его шагом стало заключение подряда на строительство деревянного моста, а когда я покидала Мохок, он обустроил свою половину здания под отель и бакалейную лавку; и я нисколько не сомневаюсь, что с каждым закатом солнца он становится богаче, чем был на рассвете. Он надеется сделать своего сына юрисконсультом, и у меня мало сомнений в том, что он дожит до того дня, когда увидит его заседающим в конгрессе; когда этот час настанет, сын лесоруба встанет вровень с любым другим членом конгресса не из вежливости, а по праву, и мысль о том, что его происхождение является изъяном, никогда не придет в голову самым возвышенным из его сограждан.

Это единственная черта в американском обществе, которую я признаю свидетельствующей об исповедуемом ими равенстве. Сын любого человека может стать ровней сыну любого другого человека, и осознание этого факта, безусловно, служит стимулом к деятельности; с другой стороны, это также подстегивает то грубое панибратство, лишенное и тени уважения, которое проявляют самые невежественные и низы общества в общении с верхами и наиболее утонченными людьми. Это явное зло, и оно, на мой взгляд, перевешивает все свои преимущества.

И здесь вновь можно заметить, что теория равенства может сколь угодно изящно обсуждаться английскими джентльменами в лондонской столовой, когда слуга, поставив на стол новую бутылку прохладного вина, почтительно закрывает дверь и оставляет их наедине с грецкими орехами и мудростью; однако она покажется менее приятной, когда предстанет в виде жесткой, сальной лапы и будет заявляться тонами, в которых меньше свободы, чем лука и виски. Поистине сильна должна быть любовь к равенству в английской груди, если она способна пережить турне по Союзу.

В деревне нашелся один дом, поражавший своей запущенностью. От него исходила атмосфера непристойной бедности, которая долго удерживала меня от попыток переступить его порог; но в конце концов, услышав, что там можно раздобыть цыпленка и яиц в любой момент, когда пожелаю, я решилась рискнуть. Когда на мой стук открыли дверь, я чуть было не оставила свое поостывшее намерение; я никогда не видывала подобного притона грязи и нищеты: женщина, являвшая собой воплощение грязи и болезни, держала на бедре жалкого, зачурханного младенца, мешая тесто одной лишь правой рукой. Здоровая долговязая девица лет двенадцати сидела на бочке, грызя кукурузный початок; когда я изложила свое дело, женщина ответила: «Нет, я не это; у меня нету цыплят на продажу, яиц тоже; но вот сынок — у него вдоволь, чаю. А ну-ка, Ник, — заорала она у основания приставной лестницы, — тут старуха какая-то хочет цыплят». Полминуты — и Ник уже стоял внизу лестницы, и я обнаружила, что мой торговец принадлежит к числу той оборванной шпаны, которую я привыкла наблюдать во время ежедневных прогулок: они играли в шарики в пыли и отчаянно сквернословили; на вид ему было около десяти лет.

«У тебя есть цыплята на продажу, мальчик?»

«Да, и яйца тоже, поболе того, что вы купите».

Наведя справки насчет цены, состояния и прочего, я вспомнила, что на рынке привыкла отдавать ту же цену за ощипанные тушки, подготовленные к столу, и сказала ему, что он не должен назначать столько же.

«Ох насчет этого, думаю, я управлюсь с ними не хуже тех, что вам продали на рынке».

«Ты управишься?»

«Да разумеется, а почему бы и нет?»

«Мне казалось, ты слишком сильно любишь играть в шарики».

Он бросил на меня пронзительный взгляд и произнес: «Вы меня не знаете. — Когда вам понадобятся цыплята?»

Он принес их в назначенное время, превосходно «подготовленными», и впоследствии я часто вела с ним дела. Когда я платила ему, он неизменно совал руку в карман бриджей, который, надо полагать, в качестве тайника был укреплен куда надежнее прочих ветхих форпостов, и извлекал оттуда чуть больше долларов, полдолларов, леви и фипов, чем его грязноватая маленькая ручонка могла удержать. Во мне проснулось любопытство, и, хотя я испытывала непроизвольное отвращение к этому юному еврею, я неоднократно беседовала с ним.

«Ты очень богат, Ник», — сказала я ему однажды, когда он продемонстрировал показную кипу мелочи, как он выразился; он ухмыльнулся с крайне недетским выражением лица и ответил: «Полагаю, мне пришлось бы туго, будь это все, что у меня есть показать».

Я поинтересовалась, как он ведет свои дела. Он рассказал, что покупает яйца сотнями, а тощих цыплят — десятками у проезжавших мимо их дома повозок, направлявшихся на рынок; что последних он откармливает в клетках собственного изготовления и может запросто удвоить их цену, а яйца также приносят хорошую прибыль, когда он распродает их дюжинами.

«И ты отдаешь деньги матери?»

«Полагаю, нет», — последовал ответ сопровождаемый очередным острым взглядом его безобразных голубых глаз.

«Что же ты с ними делаешь, Ник?»

Его взгляд ясно говорил: какое ваше дело? — но ответил он довольно причудливо: «Я о них забочусь».

Достоверно неизвестно, как Ник раздобыл свой первый доллар; мне рассказывали, что, когда он заходил в деревенскую лавку, продавец неизменно звал кого-нибудь еще в подкрепление; но стоило ему заполучить его, как энергия, прыть и трудолюбие, с какими он заставлял его расти и приумножаться, умилили бы в ком-нибудь из милых, чистеньких, сияющих мальчиков мисс Эджуэрт, которые всё добытое несли матери; однако в Нике это выглядело отвратительно. Ни единое человеческое чувство не согревало его юное сердце, даже тяга к удовольствиям, ибо он был не только оборван и грязен, но и выглядел гораздо голоднее, чем наполовину, и я не сомневаюсь, что его обеды и ужины лишь наполовину насыщали его тучных цыплят.

Я вовсе не привожу эту историю о Нике, курином торговце, как анекдот, во всем характерный для Америки; единственная часть этой истории, которая такова, — это независимость маленького человека, и она служит одним примером из тысячи жесткого, сухого, расчетливого нрава, который является ее результатом. Вероятно, Ник станет очень богатым; возможно, он будет президентом. Меня однажды так от души отчитали за замечание о том, что, по моему мнению, не все американские граждане в равной степени достойны этой должности, что я больше никогда не рискну сомневаться в этом.

Еще одним нашим знакомым по коттеджу был рыночный садовник, у которого мы часто покупали овощи; от жены этого человека мы однажды получили весьма вежливое приглашение: «пожалуйста, прийти и провести с ними вечер в молитве». Новизна происходящего и его полнейшее несоответствие нравам и обычаям нашей собственной страны побудили меня принять приглашение, а также запечатлеть этот визит здесь.

Нас встретили с большим вниманием, и нам отвели место на одной из скамей, окружавших небольшую гостиную. Присутствовало несколько человек, похожих на ремесленников с женами; все сидели в глубоком молчании и с тем тихим, смиренным видом, который принимают истово верующие при входе в церковь. Наконец вошел высокий, черный, мрачный мужчина; его одежда, стрижка и весь облик неудержимо наводили на мысль о ком-то из фанатиков Кромвеля. Он торжественно шагнул в середину комнаты и занял стоявшее там кресло, но не для того, чтобы сесть на него; он повернул его спинкой к себе, положил на нее руки и, издав звучный звук посередине между хмыканьем и кашлем, вволю исторг по обе стороны от себя изрядную порцию разжеванного табака. Затем он начал проповедовать. Его текстом было «Живите в надежде», и он продолжал толковать его в течение двух часов растянутым, носовым тоном, делая передышки лишь на то, чтобы сплевывать. Если я скажу, что он повторил слова этого текста сотню раз, то, полагаю, не погрешу против истины, ибо на каждое повторение уходит больше минуты, да и вся речь по сути из них и состояла. Различные интонации, с какими он их произносил, могли бы послужить уроком акцентирования: как вопрос — в тонах торжества — в тонах отчаяния — жалости — угрозы — властности — сомнения — надежды — веры. Исчерпав все мыслимые оттенки тона, он резко произнес: «Помолимся», — и, развернув кресло, опустился перед ним на колени. Все опустились на колени перед занимаемыми ими местами и еще полчаса слушали бред из жалкого, низкого, банального жаргона, который он осмеливался импровизировать перед своим Создателем в качестве молитвы. Впрочем, в этом деревенский апостол лишь следовал примеру, поданному любым проповедником во всем Союзе, за исключением прихожан епископальной и католической церквей; ТОЛЬКО они не считают себя вправе обращаться к Божеству в выражениях грубой и необдуманной настойчивости. Эти крикуны порой бывают весьма искренними, но самое меньшее, пожалуй, что мы можем сказать об этом — то, что они

«Хвалят Бога своего превратным образом».

Впоследствии я поинтересовалась у знакомого, хорошо сведущего в таких делах, как мрачный проповедник «Надежды» получает плату за свои труды, и он ответил мне, что ремесло это отменное, ибо добрая жена нередко отдает больше десятины из того, что добрый муж доверил ее попечению, на вознаграждение усердия этих самозванных апостолов. Эти черные служители ходят из дома в дом, а если расстояние велико, разъезжают на удобной иноходке. Они не только пусты, как ветер, но и схожи с ним в прочих деталях; ибо дуют, где вздумается, и никто не ведает, откуда они приходят и куда направляются. Завидев дом, сулящий удобный ночлег и угощение, они входят туда и говорят хозяйке дома: «Сестра, могу ли я помолиться с вами?» Если ответ благоприятен, а иным он бывает редко, он водворяется сам и со своей лошадью до следующего утра после завтрака. Лучшее мясо, питье и ночлег принадлежат ему, пока он гостит, и он редко уходит без небольшого денежного взноса на поддержание распятой и страдающей церкви. Неужели странно, что «самые умные люди в мире» предпочитают подобную религию форме, установленной мудростью и благочестием способнейших и лучших среди заблудших сынов человеческих, торжественно освященной законом нации и ставшей священной благодаря обычаям их отцов?

Всем рассуждающим о социальной системе было бы полезно пристально и без замутненного предрассудками взора понаблюдать за результатами эксперимента, проводимого по ту сторону Атлантики. Если я не ошибаюсь, там они могли бы усвоить лучше, чем с помощью любых отвлеченных умозрительных построений, в каких вопросах правители великого народа должны диктовать ему свою волю, а в каких — предоставлять его собственному руководству. Я искренне веруя, что если бы огнепоклонник или индийский брахман прибыл в Соединенные Штаты, готовый проповедовать и молиться по-английски, у него вскоре нашлась бы «весьма респектабельная паства».

Влияние санкционированной правительством религии ни в одной стране в девятнадцатом веке не могло вмешаться в размышления философа в его тиши кабинета, но оно могло и должно было стабилизировать слабые и колеблющиеся мнения толпы. Есть нечто поистине жалкое в том эффекте, который производит отсутствие этого рулевого весла. Я знала семью, где один был методистом, другой — пресвитерианином, а третий — баптистом; и другую, где один был квакером, один — объявленным атеистом, а еще кто-то — универсалистом. Все они женщины, и все вращаются в лучшем обществе, какое может предложить Америка; но каждая из них столь же не способна рассуждать о прошлом, настоящем и будущем, как младенцы, которых они выкармливают, — и при этом каждая вполне способна уверенно и с пользой двигаться по пути, начертанному для них. Впрочем, меня саму назовут странствующим проповедником, если я продолжу эту тему.

Поскольку я не обладаю магической силой моей восхитительной подруги мисс Митфорд придавать изящество и интерес скромнейшим деревенским подробностям, мне не стоит отваживаться задерживаться среди окружавших нас коттеджей; но прежде чем покинуть их, я должна зафиксировать приятное воспоминание об одном-двух соседях более высокого круга, от которых я получала столько дружеского внимания и неизменной доброты во всех моих мелких домашних неурядицах, что я никогда не вспомню о Мохоке без того, чтобы не принести нежную дань уважения этим далеким друзьям. Хотелось бы надеяться на возможность вновь увидеть их в собственной стране и отчасти возместить свой долг перед ними.

ГЛАВА XIII

Театр — Изящные искусства — Щепетильность — Шумные квакеры — Биг-Боун-Лик — Визит президента

Театр в Цинциннати невелик и не блещет убранством, но за неимением никаких других развлечений наши молодые люди часто посещали его, а в ясные, чистые ночи осени и зимы расстояние в полтора мили не мешало менее решительным членам семьи порой сопровождать их. Главным стимулом к этому была превосходная игра антрепренеров — мистера и миссис Александер Дрейк. Ничто не могло быть контрастнее их амплуа, однако огромная гибкость их дарования позволяла им часто выступать вместе. Ее стихией были высочайшие вершины трагедии, а его — самая фарсовая комедия; но все же, как говорит Голдсмит о своих героинях-сестрах, мне доводилось видеть, как они менялись ролями на протяжении всего вечера, и я плакала вместе с ним и смеялась вместе с ней, как им было угодно и предписано. Думаю, в комедии он превосходил любого актера, которого я когда-либо видела в тех же ролях, за исключением Эмери. Комедия Александера Дрейка походила на французскую, актеры которой вовсе не кажутся играющими; он сам был тем комическим существом, которого стремился изобразить автор. Чьи бы слова он ни произносил — от Шекспира до Колмана, — невозможно было не чувствовать, что половина шутки принадлежит ему самому; кроме того, он в высшей степени обладал присущим Фосетту даром вызывать слезы внезапным штрихом подлинного чувства. Его комические песни могли бы бросить вызов степенности судей и епископов вместе взятых. Листон велик, но Александер Дрейк был велик еще больше.

Мистер Дрейк был англичанином.

Миссис Дрейк, урожденная мисс Денни, сильно напоминает мисс О’Нил; доказательством тому служит то, что мистер Кин, услышав об этом сходстве, поздно вечером прибыл в Нью-Йорк и, направившись в театр, впервые увидел ее с другого конца сцены и тут же воскликнул: «Это мисс Денни». Ее голос также обладает теми же насыщенными и трогательными нотами и превосходит ее по силе. Ее талант решительно первоклассный. Глубокое и неподдельное чувство, верное суждение и безупречный хороший вкус отличают ее игру в любой роли. Пятый акт «Бельвидеры» превосходит по трагическому эффекту все, что я когда-либо видела на сцене, если не считать одного великого исключения, с которым ничто не идет в сравнение, — миссис Сиддонс.

Было больно видеть, как эти превосходные артисты играют перед полупустым залом, заполненным едва ли на треть, где публика, вероятно, не насчитывала и полудюжины человек, которые предпочли бы их игру выступлениям самых презренных бродяг. В доказательство этого я видела, как они, будучи антрепренерами, уступали место ничтожным третьесортным актерам из Лондона, которые тотчас собирали полные залы и тонули в овациях.

Бедняга Дрейк скончался незадолго до нашего отъезда из Огайо, и его жена, которая помимо своих достоинств как актриса является высокопочтенной и любезной женщиной, осталась с большой семьей. У меня мало — вернее, совсем нет — сомнений в том, что она сможет получить отличный контракт в Лондоне, но наличие у нее собственности в нескольких западных театрах, боюсь, задержит ее в краях, где ее не понимают и не ценят. Она поведала мне множество замечательных профессиональных анекдотов, собранных за время ее проживания на Западе; один из них особенно позабавил меня как образец западного идиома. Дама, выражавшая глубокое восхищение миссис Дрейк, испросила ее разрешения присутствовать однажды при ее театральном туалете. Она одевалась для какой-то роли, в которой должна была зарезать себя, и ее кинжал лежал на столе. Посетительница взяла его и, с волнением разглядывая, воскликнула: «Что! Вы и впрямь вонзаете это в себя до самой завязки?»

Мы также видели великую американскую звезду — мистера Форреста. Кем он станет, предсказывать не берусь; но когда я видела его в роли Гамлета в Цинциннати, даже прелестная Офелия миссис Дрейк не смогла удержать меня после третьего действия. Правда, мне доводилось видеть в роли Гамлета Кембла, Макреди, Кина, Янга, К. Кембла, Кука и Тальма, и я, пожалуй, не могла быть беспристрастным судьей достоинств этого молодого актера; однако меня здорово позабавило, когда джентльмен, поинтересовавшийся моим мнением о нем, услышав его, сказал, что не советовал бы мне высказывать его открыто в Америке, «поскольку они этого не стерпят». Театр был поистине неплох, хотя из-за крайне скудных сборов содержать его в идеальном порядке не представлялось возможным; но раздражением, бесконечно превосходившим сносную чистоту убранства, были стиль и манеры публики. Мужчины входили в ярусы нижних лож без сюртуков; и мне доводилось видеть рукава сорочек, засученные до плеч; плевки были непрерывными, а смешанный запах лука и виски был таков, что заставлял чувствовать: игра Дрейков куплена слишком дорогой ценой — необходимостью терпеть сопутствующие ей обстоятельства. Держание и позы мужчин совершенно неописуемы: закинутые выше головы каблуки, демонстрация всей задней части особы публике, расположение во всю длину на скамьях — вот лишь некоторые из изысков, выставляемых на показ этими изящными мастерами позирования. Шум также стоял непрерывный и препротивный: вместо аплодисментов одобрение выражали криками и топотом ног; а когда на них нападал патриотический припадок и раздавались требования сыграть «Янки Дудл», каждый мужчина, казалось, верил, что его репутация гражданина зависит от производимого им шума.

Две весьма посредственные статистки, вероятно, из «Амбигю Комик» или «Генет», появились в Цинциннати во время нашего там пребывания; и если бы Меркурий спустился на землю и станцевал па-де-де, его божество не произвело бы более бурного впечатления. Но удивление и восхищение были далеко не единственными вызванными чувствами; ужас и смятение проявились по меньшей мере в равной степени. Никто, полагаю, не сомневался в том, что они прекрасные танцовщицы, но все сходились на том, что нравы западного мира не оправятся от этого потрясения. Когда меня спросили, видела ли я когда-нибудь что-либо столь ужасное прежде, я затруднилась с ответом, ибо молодые женщины проявили крайнюю осмотрительность как в костюмах, так и в танце, дабы угодить вкусам публики; но будь это Виргиния в ее самом прозрачном наряде или Тальони в самом примечательном пируэте, их не смогли бы осудить сильнее. Дамы поголовно покинули театр; джентльмены бормотали сквозь зубы и отворачивались, когда заходила речь об этом; духовенство клеймило их с амвонов, а если их и поминали на собраниях святых, то лишь для того, чтобы показать, насколько глубокий ужас способна вызвать подобная тема. Я не могла не задаться вопросом: неужели добродетель — это растение, что в одной стране процветает в одной форме, а в другой — в совершенно иной? Если эти западные американцы правы, до чего же до ужаса неправы мы! Это поистине весьма озадачивающий предмет.

Но это было не единственным пунктом, в котором мои понятия о добре и зле оказались полностью повергнуты в хаос; едва ли проходил день, чтобы я не обнаружила: нечто такое, что меня приучили считать столь же законным, как прием пищи, вызывает омерзение у окружающих; множество слов, к которым я никогда не слышала примеси дурного значения, оказались под полным запретом, и вместо них использовались самые странные перифрастические обороты. Признаюсь, меня поразило, что, несмотря на всеобщую скованность манер, которая, пожалуй, превосходит таковую у книжников и фарисеев, американцы обладают воображением, воспламеняющимся с пугающей легкостью. Я могла бы привести множество историй в доказательство этого, но ограничусь лишь несколькими.

Один молодой немец с безупречными манерами как-то раз пришел ко мне крайне огорченный тем, что оскорбил одно из главных семейств в округе, произнеся слово корсет в присутствии его дам. Одна пожилая знакомая из числа благожелательниц любезно пересилила собственные чувства настолько, чтобы сообщить ему причину замеченной им холодности и настоятельно посоветовала принести извинения. Он признался мне, что вполне расположен сделать это, однако чувствует себя в полном тупике относительно того, как сформулировать их.

Одна английская дама, долгое время содержавшая фешенебельный пансион в одном из атлантических городов, рассказывала мне, что одной из ее первейших забот с каждой новенькой было стремление привить истинную деликатность взамен этой жеманной точности манер; среди множества историй она поведала об одной четырнадцатилетней девушке, которая, воидя в гостиную, где ожидала увидеть лишь справлявшуюся о ней даму, и обнаружив там молодого человека, закрыла руками лицо и выбежала из комнаты, с воплем: «Мужчина! Мужчина! Мужчина!»

В другой раз одна из барышень, поднимаясь по лестнице в гостиную, имела несчастье встретить спускающегося вниз мальчика лет четырнадцати, и ее чувства были потрясены столь бурно, что она застыла, тяжело дыша и всхлипывая, и не двигалась с места, пока мальчик не взгромоздился на верхние перила, чтобы освободить проход.

В Цинциннати есть сад, куда люди ходят есть мороженое и любоваться розами. Для сохранности цветов в конце одной из аллей установлен грубо намалеванный плакат наподобие вывески, изображающий швейцарскую крестьянку, которая держит в руке свиток с просьбой не срывать розы. К несчастью для художника, для владельца или для обоих сразу, юбка этой фигуры была столь коротка, что обнажала ее щиколотки. Дамы увидели это и содрогнулись; владельцу было официально заявлено, что, если он желает заручиться покровительством дам Цинциннати, он должен удлинить юбку на этой фигуре. Испуганный поставщик мороженого немедленно отправил гонца за художником и его банкой с краской. Тот явился, но, к несчастью, не захватил с собой краски, подходящей по цвету к юбке; необходимость же была столь острой, что не терпела отлагательств, и к красной юбке добавили синий обор, явив всем мужчинам яркое и блистающее свидетельство непорочной деликатности цинциннатских дам.

Признаюсь, временами меня подмывало заподозрить, что это ультраутонченное качество не столь уж глубоко укоренено. Оно часто казалось мне сродни осознанию собственной грубости, требующей вуали; но вуаль эта никогда не была изящно закреплена. Порой же, воистину, те самые люди, которые казались готовыми упасть в обморок при мысли о статуе, изрекали какой-нибудь необъяснимый пассаж, приводивший в крайнее изумление и заставлявший чувствовать, что бестактность, в которой нас обвиняли, имела свои границы. Следующий анекдот едва ли годится для рассказа, но он слишком хорошо поясняет мою мысль, чтобы его опускать.

Молодая замужняя дама из высшего общества с самыми щепетильными манерами, воспитанная в одном из самых авторитетных атлантических учебных заведений, поведала мне, что ее дом, находящийся в полумиле от густонаселенного города, к несчастью, расположен напротив особняка с более чем сомнительной репутацией. «Это отвратительно, — заявила она, — видеть людей, которые туда ходят; их следует предать огласке. Мы с другой дамой, моей близкой подругой, прошлым летом все-таки заставили одного из них выглядеть достаточно глупо: она проводила у меня день, и пока мы сидели у окна, мы увидели знакомого нам молодого человека, подъезжавшего туда; мы вышли в сад и стали дежурить у калитки в ожидании его возвращения, и когда он вернулся, мы обе вышли вперед, и я сказала ему: “Разве вам не стыдно, мистер Уильям Д., проезжать мимо моего дома и обратно вот так?” Я никогда не видела человека с таким глупым видом!»

Беседуя с дамами об обычаях и нравах Европы, я отметила сильную склонность считать неправильным всё, к чему они не привыкли. Однажды я упомянула в разговоре с молодой дамой, что пикник, по моему мнению, был бы весьма приятным делом и что я хотела бы предложить его кому-нибудь из наших друзей. Она согласилась, что это восхитительно, но добавила: «Боюсь, у вас ничего не выйдет; у нас здесь не принято устраивать подобные вещи, и я знаю, что сидеть вместе дамам и господам на траве считается крайне неприличным».

Я могла бы приумножить количество подобных историй; однако считаю их достаточными для того, чтобы дать точное представление об атмосфере манер в данном вопросе, и рассчитываю, что они оправдают сделанные мной наблюдения.

Одним из зрелищ, вызвавших наибольшее изумление у всех нас, была республиканская простота судебных заседаний. Мы слышали, что судьи позволяют себе принимать на судейском месте те необычные позы, которые, несомненно, по какой-то особенности американского телосложения кажутся им наиболее удобными. Мы решили убедиться в этом воочистью и потому вошли в зал суда в разгар заседаний, когда на скамье восседали трое судей. Прилагаемый набросок опишет увиденное лучше всего, что я могла бы написать.

Наша зима пролетела быстро и вполне приятно благодаря морозным прогулкам, небольшому катанию на коньках, поездке в Биг-Боун-Лик и визиту к шумным квакерам, а также множеству партий в шахматы и чтению книг, несмотря на то, что мы находились почти в глуши Американского Запада.

Экскурсия в Биг-Боун-Лик, что в Кентукки, и поездка в квакерскую деревню оказались слишком утомительными для женщин в такую пору, однако наши джентльмены привезли нам из путешествия массу костей мамонта и рассказов о шумных квакерах.

Эти своеобразные люди, шумные квакеры Америки, дают неоспоримое доказательство того, что общины могут существовать и процветать, ибо они уже много лет неуклонно придерживаются подобного образа жизни и неизменно приумножают свое благосостояние. Они образовали два или три различных общества в отдаленных частях Союза, управляемых одними и теми же общими законами и повсеместно процветающих и благополучных.

В основе этих заведений должен действовать некий здравый и благотворный принцип, обуславливающий их успех во всяком предприятии, и этот принцип обязан быть мощным, поскольку ему приходится бороться со многим абсурдным и вредоносным.

Общины обычно состоят из примерно равной пропорции мужчин и женщин, причем многие из них являются мужьями и женами; однако законы связывают их обязательством не вступать в плотские отношения. Их религиозные обряды целиком сводятся к пению и танцам самого гротескного свойства, причем сие повторяется столь неизменно, что занимает уйму времени; тем не менее эти люди богатеют и набирают силу везде, где бы ни обосновались. Всё, что они производят, всё, что родит их хозяйство, неизменно пользуется высочайшей репутацией и идет на рынке по наивысшей цене. Они принимают всех странников с величайшим гостеприимством, а если у тех есть рекомендательное письмо, их обеспечивают жильем и питанием на любой срок по их выбору; от них не требуют участия в трудах, но позволяют присоединиться, если они того пожелают.

Биг-Боун-Лик был посещен и исследован пусть даже отчасти не без значительных усилий.

Судя по рассказам наших путешественников, место, дающее этому краю столь изысканное название, представляет собой глубокий пласт синей глины, вязкой и зыбкой настолько, что преодолевать его трудно и небезопасно. Раскопки оказались столь трудоемкими, что еще никто не рискнул понести расходы по полному исследованию его глубин в поисках столь надежно спрятанных там гигантских реликвий. Глину никогда не перемещали без обнаружения хотя бы некоторых из них; и я думаю, вряд ли приходится сомневаться в том, что деньги и упорство позволили бы добыть более совершенный образец целого мамонта, чем те, что мы видели до сих пор.

С момента написания вышеизложенного был извлечен огромный, почти безупречный скелет.

И вот настало время, когда наш семейный круг вновь должен был распасться. Наш старший сын поступал в Оксфорд, и отцу необходимо было сопровождать его; после долгих колебаний было наконец решено, что я с дочерьми останусь еще на год со вторым сыном. Стоял Anfang февраля, и наши путешественники готовились преодолеть суровые ветры на горах, хотя пик сильных холодов, казалось, миновал. Мы заготовили для них буйволовы шкуры и двойную обувь, и они уже собирались в путь, когда до нас дошла весть, что генерал Джексон, новоизбранный президент, с минуты на минуту ожидается в Цинциннати из своего поместья на Западе и намерен проследовать на пароходе до Питтсбурга по пути в Вашингтон. Это заставило их отложить день отъезда до получения известий о его прибытии и тогда, по возможности, отправиться в путь на том же судне; приличествующее достоинство частного транспорта не было сочтено обязательным для президента Соединенных Штатов.

День его прибытия, однако, оставался совершенно неопределенным, и мы могли лишь решить, что подготовим всё самым безупречным образом, когда бы он ни явился. Едва мы успели претворить это решение в жизнь, как до нас дошла весть, что генерал прибыл в Луисвилл и ожидается в Цинциннати через несколько часов. В Мохок-коттедже воцарились суета и спешка; мы быстренько завершили дела с упаковкой, и поскольку это была первая выпавшая нам возможность воочию наблюдать столь яркое проявление народных чувств, мы все решили присутствовать при высадке великого человека. Соответственно, мы пешком отправились в Цинциннати и обеспечили себе выгодную позицию у пристани — как для того, чтобы увидеть первого магистрата, так и для наблюдения за его встречей народом. Мы прождали всего несколько мгновений, как тяжелое пыхтение паровых машин, а следом пушечный залп возвестили, что мы прибыли вовремя; еще мгновение — и его судно показалось в поле зрения.

Ничто не могло быть лучше в своем роде, чем его приближение к берегу: благородный пароход, везший его, был с обеих сторон окружен судами примерно такого же размера и великолепия; крыши всех трех были усыпаны толпой мужчин; пушки салютовали им с берега по мере того, как они проходили вверх по течению на расстояние четверти мили от города; там они развернулись и двинулись вниз по реке быстрым, но величественным ходом, причем все три судна держались столь близко друг к другу, что казались единой мощной массой на воде.

Прибыв к главному причалу, они изящно развернулись, а боковые суда, отделившись от центрального, отступили на несколько футов назад, позволив ему подойти впереди них с его почитаемым грузом. Все это маневрирование было исполнено чрезвычайно слаженно и поистине красиво.

Толпа на берегу ждала его прибытия в полном молчании. Когда судно коснулось берега, люди на борту издали слабый крик «ура», но в ответ с суши не раздалось ни единого звука приветствия; это холодное молчание, конечно же, не было вызвано недостатком дружеских чувств к новому президенту; на протяжении всей предвыборной кампании он был безусловным любимцем публики в Цинциннати, и на протяжении месяцев мы привыкли к крикам «Да здравствует Джексон» от подавляющего большинства; но энтузиазм не относится ни к добродетелям, ни к порокам Америки.

У кромки воды дежурил не один частный экипаж в ожидании распоряжений генерала, но их отпустили с известием, что он пойдет до отеля пешком. Получив это известие, молчаливая толпа весьма организованно расступилась, оставляя проход для него. Он прошел его с непокрытой головой, хотя расстояние было значительным, а погода очень холодной; но он один (за исключением нескольких присутствовавших европейских джентльменов) был без шляпы. Его седые волосы были уложены небрежно, но вполне изящно, и, несмотря на резкие, угловатые черты лица, он выглядел как джентльмен и солдат. Он был в глубоком трауре, совсем недавно потеряв жену; говорили, что они были очень счастливы вместе, и меня опечалило услышанное неподалеку от меня восклицание какого-то голоса при его приближении к месту, где я стояла: «Вот идет Джексон, а где его жена?» Другой резкий голос чуть подальше выкрикнул: «Да здравствует Адамс!» И эти звуки были всем, что я услышала, дабы нарушить тишину.

«В восточных штатах эти дела обставляют лучше», в чем я нисколько не сомневаюсь, но пока я всё еще находилась на Западе и все еще была склонна полагать, что, сколь бы ни был заслуживающим похвалы американский характер, он не является любезным.

Мистер Т. с сыновьями присоединился к группе горожан, сопровождавших его до отеля, и был представлен президенту официально; то есть они пожали ему руку. Узнав о его намерении остаться там на несколько часов, или, точнее говоря, о том, что пройдет несколько часов, прежде чем пароход будет готов продолжить путь, мистер Т. забронировал каюты на борту и вернулся, чтобы наскоро пообедать с нами. В назначенный капитаном час мистер Т. с сыном сопроводили генерала на борт; и из последующих писем я узнала, что они немало с ним беседовали и остались довольны его разговором и манерами, но были глубоко отвращены тем скотским панибратством, которому, как они видели, он подвергался в каждом пункте их следования при каждой остановке; я искушаема цитированием одного пассажа, достаточно полно описывающего манеру, которая столь болезненно резала слух по их европейским понятиям.

«Не было ни одного верзилы с плоскодонки, который не был бы представлен президенту — если только, как это случалось с некоторыми, они не представлялись сами: к примеру, я стоял возле него, когда какой-то сальный тип обратился к нему так:

— Генерал Джексон, полагаю?

Генерал кивком подтвердил.

— Ну а мне говорили, что вы померли.

— Нет! Провидение доселе сохраняет мне жизнь.

— И жена ваша тоже жива?

Генерал, видимо, сильно задетый, дал понять обратное, на что придворный завершил свою речь словами: “Ага, я так и думал — либо один из вас, либо другой”».

ГЛАВА XIV

Американская весна — Споры между господами Оуэном и Кэмпбеллом — Публичный бал — Разделение полов — Американская свобода — Казнь

Американская весна вовсе не так приятна, как американская осень; обе шествуют запинаясь и медленно, но эта затяжная неторопливость, которая восхитительна осенью, весной просто томительна. В первом случае вы расстаетесь с другом, который с каждым шагом становится все мягче и приятнее, и такие шаги вряд ли могут делаться слишком медленно; но во втором вы спасаетесь из мрачной пещеры, где были заперты с лютыми морозами и пронзительными ветрами и где вашим лучшим утешением было прокоптиться насквозь.

Но, подумав еще раз, я полагаю, что вместо жалоб на медлительность американской весны правильнее было бы заявить, что весны у них вовсе нет. Прекрасная осень часто затягивается до самого Рождества, после чего с зимой уже нельзя шутить, и она обычно держится с упрямым упорством все те месяцы, которые мы называем весной, пока вдруг не поворачивается к нам спиной и ее место не занимает лето.

Невероятная переменчивость климата, однако, такова, что я не рискну утверждать, в какое именно время происходит эта перемена, ибо несомненно, что назови я любой срок, любому метеорологу-летописцу легко будет доказать мою неправоту, процитировав, что термометр показывал 100 градусов в период, который я отнесла к зиме, или 50 долгое время спустя после того, как я объявила о начале лета.

Климат Англии называют переменчивым, но, полагаю, так никоим образом не смогут сказать те, кто испытал на себе климат Соединенных Штатов. Один джентльмен, в чьей точности я могла полагаться, рассказывал мне, что неоднократно наблюдал, как температура по термометру менялась более чем на 40 градусов в течение двенадцати часов. Эта крайне неприятная прихоть температуры, как мне кажется, является одной из причин нездорового характера этого климата.

Наконец, однако, продрогнув и натерпевшись от холода досыта и едва не разорившись на дровах (которые, к слову, почти так же дороги, как в Париже, а во многих частях Союза даже дороже), лето ворвалось к нам в полном цвету, и ледник, веранда и жалюзи снова потребовались в полном объеме.

Именно ранним летом этого года (1829) Цинциннати явил зрелище, небывалое, полагаю, ни в какую эпоху и ни в какой стране. Мистер Оуэн из Ланарка, из Нью-Хармони, из Техаса, хорошо известный миру под всеми этими добавлениями или под каждым в отдельности, вызвал всю религиозную общественность Соединенных Штатов на публичный диспут о том, истинна или ложна любая религия, когда-либо проповедовавшаяся на лице земли; заявив далее, что он берется доказать, будто все они одинаково ложны и почти одинаково вредны. Этот потрясающий вызов был доведен до сведения мира через газеты Нового Орлеана и некоторое время оставался без ответа; наконец преподобный Александер Кэмпбелл из Бетани (не из Иудеи, а из Кентукки) объявил через то же средство массовой информации, что он готов поднять перчатку. Местом, назначенным для этого необычайного диспута, был Цинциннати; временем — второй понедельник мая 1829 года, то есть примерно год спустя после принятия вызова, что давало спорщикам время на подготовку.

Подготовка же мистера Оуэна могла быть лишь такою, какую может заметить бегущий мимо человек, ибо за этот промежуток времени он пересек большую часть Северной Америки, дважды пересёк Атлантику, побывал в Англии, Шотландии, Мексике, Техасе и бог весть в каких еще местах.

Мистер Кэмпбелл, как мне говорили, провел этот период совсем иначе, занимаясь с великим усердием и упорством чтением всех доступных ему богословских трудов. Но какая бы уверенность ни внушалась друзьям или христианам Цинциннати в целом ученостью и благочестием мистера Кэмпбелла, ее оказалось недостаточно, судя по всему, чтобы побудить мистера Вилсона, пресвитерианского пастора крупнейшей церкви в городе, позволить продемонстрировать их в ее стенах. Этот отказ был встречен всеобщим осуждением и глубоким сожалением, так как любопытство услышать диспут было всеобщим, а никакого другого здания, способного вместить стольких желающих, не нашлось.

В конце концов был выбран методистский молитвенный дом, достаточно просторный, чтобы вместить тысячу человек; вокруг кафедры была устроена небольшая сцена, вмещающая спорщиков и их стенографистов; сама кафедра все это время была занята престарелым отцом мистера Кэмпбелла, чьи струящиеся седые волосы и почтенный облик, неизменно выражавший глубочайшее внимание и высочайший интерес, делали его весьма яркой фигурой в этой группе. На видном месте в здании была воздвигнута еще одна платформа, на которой восседали семь джентльменов города, избранных модераторами.

Часовня была разделена поровну: одна половина предназначалась для дам, другая — для джентльменов; а входная дверь, отведенная для дам, тщательно охранялась людьми, назначенными для предотвращения любой давки или затруднений, мешающих их проходу. Подозреваю, что этим вниманием дамы были обязаны мистеру Оуэну; устроенные для них в данном случае порядки вовсе не были американскими.

Когда мистер Оуэн поднялся, здание было переполнено до отказа в каждом уголке; аудитория, или собрание (уж и не знаю, как их назвать), состояла из граждан высшего ранга, и там красовалось столько же лучших капоров, сколькими могла похвастаться сама «двурогая церковь».

В глубочайшей тишине и, по-видимости, с величайшим вниманием была встречена вступительная речь мистера Оуэна; и поистине это была самая необычная речь, которую когда-либо доводилось слушать христианским мужчинам и женщинам.

Когда я вспоминаю ее цель и бескомпромиссную манеру, с которой оратор изложил свое зрелое убеждение в том, что вся история христианской миссии есть обман, а ее священное происхождение — басня, я не могу не удивляться, что ее так выслушали; однако в тот момент я не испытывала никакого удивления. Никто и никогда не применял suaviter in modo столь мощно, сколь успешно делал это мистер Оуэн. Нежный тон его голоса; мягкая, порой игривая, но никогда не ироничная манера; отсутствие любых яростных или резких выражений; сочувственный интерес к «человеческому роду в целом»; вид искренности, с которой он выражал желание убедиться в собственной неправоте, если он действительно неправ; его добрая улыбка; мягкое выражение глаз — словом, вся его манера разоружила рвение и породила такую степень терпимости, в которую те, кто его не слышал, едва ли смогли бы поверить.

Для каждого оратора отводилось полчаса; по истечении этого времени модераторы принимались смотреть на часы. Мистер Оуэн тоже посмотрел на свои (не прерываясь), улыбнулся, покачал головой и сказал в скобках: «минутку терпения» — и продолжал говорить еще почти полчаса.

Затем поднялся мистер Кэмпбелл; его внешность, голос и манеры были весьма на его стороне. В своем первом выпаде он использовал оружие, которое обычно считалось принадлежащим противоположной стороне вопроса. Он нещадно высмеивал мистера Оуэна; поддел его за параллелограммы; задел за человеческое совершенство и заставил всю аудиторию покатываться со смеху. Мистер Оуэн и сам от души присоединился к смеху и слушал его на протяжении всего времени с видом человека, который восхищается услышанными остротами и готов наслаждаться всеми другими остротами, которые, как он уверен, еще последуют. Часы мистера Кэмпбелла были единственным предметом, напомнившим нам, что мы слушали его уже полчаса; проговорив еще несколько минут после того, как взглянул на них, он сел, снискав, надо полагать, всеобщее восхищение своих слушателей.

Мистер Оуэн снова обратился к нам, и первые пять минут его речи ушли на то, чтобы рассыпаться в комплиментах мистеру Кэмпбеллу со всей силой, какая осталась у него после столь усердного смеха. Но затем он сменил тон и заявил, что дело слишком серьезно, чтобы позволить следующему получасу пройти так же легко и приятно, как предыдущий; после чего зачитал нам то, что он назвал своими двенадцатью фундаментальными законами человеческой природы. Эти двенадцать законов он взял на себя труд распространить среди всех народов земли, так что повторять их здесь совершенно излишне. Мне они кажутся двенадцатью трюизмами, оспорить которые не придет в голову ни одному здравомыслящему человеку; но как кто-то мог вообразить, будто объяснение и защита этих законов могут служить пищей для его пера и голоса на протяжении долгих лет неутомимых декламаций, или как он мог вообразить, будто их можно выкрутить в опровержение христианской религии, остается загадкой, которую я никогда не надеюсь понять.

С этого момента мистер Оуэн окопался за своими двенадцатью законами, а мистер Кэмпбелл с равной серьезностью сосредоточился на том, чтобы приводить самые изощренные богословские авторитеты в доказательство истинности откровенной религии.

Ни один из них, мне показалось, не отвечал другому, а лишь излагал то, что вертелось у них на уме в начале диспуска. Я сожалела об этом со стороны мистера Кэмпбелла, поскольку убеждена, что он был бы гораздо убедительнее, если бы больше полагался на собственные силы и меньше на свои книги. Мистер Оуэн — человек незаурядный и, безусловно, одаренный, но он кажется мне настолько погруженным в туман собственных теорий, что совершенно утратил способность глядеть сквозь него, дабы бросить взгляд на мир в его реальном виде вокруг него.

По окончании дебатов (продолжавшихся пятнадцать заседаний) мистер Кэмпбелл попросил все собрание сесть. Они подчинились. Затем он попросил всех, кто желает добра христианству, встать, и подавляющее большинство в мгновение ока оказалось на ногах. Он снова попросил их занять места, а затем велел встать тем, кто не верит в его догматы, и несколько джентльменов и одна дама подчинились. Мистер Оуэн протестовал против этого маневра, как он его назвал, и отказывался верить, будто это служит каким-либо доказательством умонастроений мужчин или даже женщин, заявляя, что подобный результат не только вполне предсказуем при нынешнем положении дел, но что долг каждого человека, у которого есть дети, которых надо кормить, — не рисковать сбытом своих свиней или железа ради декларации взглядов, способных оскорбить большинство его покупателей. Говорили, что по окончании пятнадцати встреч число христиан и неверующих в Цинциннати осталось ровно тем же, каким было в начале.