«Чарльз Бредло: Хроника его жизни и труда, Том 2»

Опять же, формулируя в окончательном виде первый общий закон движения, мистер Пирсон пишет (стр. 342): «Каждая корпускула, будь то эфира или грубой „материи“, влияет на движение соседних корпускул эфира». Здесь слово «влияет» поднимает (как он в другом месте признает имплицитно) ту же проблему, что и слово «вызывает», так что его собственная наиболее взвешенная фразеология навлекает на себя возражение, которое он высказывает по поводу случайного выражения другого человека.

Что касается сути дела, мистер Пирсон говорит то же самое, что и Бюхнер. Он внешне рассматривает материю как «то, что движется», запутывая при этом определение утверждением, будто мы можем мыслить «формы движения» также движущимися. Это на самом деле недалеко ушло от утверждения дуалистического понятия, аналогичного тому, которое он приписывает материалистам; и он, вероятно, при размышлении увидит, что его идея нуждается в тщательной переформулировке. Суть в том, что научное концептуальное представление о материи исключает идею первичной разобщенности между силой (или жизнью) и материей и их соединения в определенной точке времени по воле «духовного» Творца. Старая дуалистическая доктрина инерции, которая переформулирована мистером Пирсоном (стр. 344) столь радикально, что полностью меняет свое значение, по-прежнему часто приводится в подтверждение дуалистической или спиритуалистической позиции. Дуалистическая доктрина относительно материи излагается и отстаивается преподобным мистером Вестерби в его дебатах с Бредло (стр. 27) следующим образом: «Сила всегда внешня по отношению к движимой материи». Смысл рассуждений мистера Пирсона о материализме сводится к утверждению, что таково якобы учение так называемых материалистов. Но это определенно не так. Неуловимость и эластичность языка таковы, что отдельное слово способно породить ложный подтекст; и слово «причина» столь же неуловимо и эластично, как и любое другое. Но очевидная и открытая цель книги Бюхнера заключается в том, чтобы отвергнуть и сокрушить дуалистическое представление о вселенной. Он прямо и неоднократно заявляет, что материя и движение, материя и сила неразделимы в мысли. «Концепция мертвой материи, — пишет он, — есть чистая абстракция». «Исследование движения — особая задача современной науки, и ее сфера охватывает все, что может быть возведено к движению. Материя в движении или способная к движению есть или должна быть ее первым и последним словом». [87] Более того, Бюхнер ни предпочитает называть себя материалистом, ни представляет науку пропагандистской. «Наука, — пишет он, — не идеалистична, не спиритуалистична и не материалистична, но просто естественна». [88] Что касается термина «материалист», он замечает, что «с момента первой публикации этой книги этот термин до некоторой степени вошел в обиход, и при любой подходящей и неподходящей возможности это обозначение притягивали за уши, сколь бы неадекватным оно ни казалось защитникам философии, которая рассматривает материю, силу и разум не как отдельные сущности, а лишь как различные стороны или различные феноменальные модусы одного и того же первоначального или базового принципа». [89] Подобным же образом Бредло неизменно говорил об «одном существовании, модусами которого являются все явления», прямо заявляя, что мы можем познавать лишь явления; такова была его манера утверждать, что мы никогда не сможем «познать почему» в том смысле, в каком это утверждают теологи. Ни в один момент он не говорил о «силе» как об отдельной сущности, «вызывающей движение».

Поговорив о материалистах как о тех, кто привычно именует силу «причиной движения», мистер Пирсон в свободной манере представляет Бюхнера и последователей Бредло находивыми «механические законы присущими самим вещам»; и он заявляет, что этот материализм «рушится под малейшим натиском логической критики». На деле он не подверг его никакой логической критике вообще, причем его частая нехватка ясности перерастает здесь в кромешную тьму. Все сказанное им по этому поводу носит сугубо метафизический характер; однако его метафизика, сколь бы дурно она ни была исполнена, прекрасно оправдывает доктрину, которую он в конечном итоге и невпопад предает осмеянию. «В необходимо ограниченном проверяемом соответствии нашего перцептивного опыта с нашей концептуальной моделью, — пишет он (стр. 353), — лежит основание нашего механического описания вселенной». «Краткое резюме нашего концептуального опыта» неоднократно указывается им в качестве сути или назначения науки; но когда он хочет дискредитировать чье-то чужое учение, ему достаточно назвать его ровно таким же кратким резюме или отмахнуться от него как от метафизического. И произвольность его вердиктов становится очевидной раз и навсегда, когда он пишет: «Возможно, излишне добавлять, что одаренная леди, говорящая о секуляристах как о приверженцах „кредо Клиффорда и Чарльза Бредло“, не разглядела непримиримого расхождения между изобретателем „мыслевещества“ и последователем Бюхнера». Иными словами, мистер Пирсон аплодирует Клиффорду или выделяет его за, пожалуй, самую расплывчатую формулу, когда-либо выдвигавшуюся во имя материализма, но тем не менее формулу, не противоречащую монизму Бюхнера и Бредло, в то время как он умаляет Бюхнера и Бредло за их материализм. Логичному читателю будет очевидно, что концепция «мыслевещества» («краткое резюме» в превосходной степени!) — это лишь случайное материалистическое предположение (нередкое у Клиффорда), но тем не менее предположение, вполне совместимое с материалистическим монизмом. Бюхнер пишет, что «все еще будущие формы, включая разумных существ, потенциально или в возможности, должны были содержаться в той первобытной мировой туманности, из которой постепенно развилась наша солнечная система». [90] Бредло всегда определял свое «одно существование» как включающее «все необходимое для свершения всех явлений». Мистер Хаксли, которого мистер Пирсон не клеймит как «материалиста», выражался в терминах, практически идентичных высказываниям Бюхнера. [91] Говорить о «мыслевеществе» как о части «первобытной мировой туманности» — значит лишь предлагать безнадежный «концептуальный модус» мышления сверх того наиболее точного «краткого резюме», до которого слова вполне способны свести умозаключения науки о космической истории. Можно позволить себе усомниться в том, что Клиффорд одобрил бы тон или суждения своего преемника в этом вопросе. Его «темперамент» отличался от темперамента мистера Пирсона, который своей собственной персоной опровергает собственную примитивную доктрину о том, что научные мнения не имеют никакого отношения к темпераменту.

Неприятный факт заключается в том, что личный интерес и предрассудки были главными факторами в утверждении дурной репутации термина «материалист». Он возник во многом так же, как возник термин «свободомыслящий», путем широкого отмежевания новой тенденции в активной мысли. Так называемые свободомыслящие просто претендовали на то, чтобы свободно следовать своему разуму, тогда как религиозные люди были привязаны к своему традиционному вероучению. Материалисты просто подчеркивали новую и распространяющуюся концепцию — одновременно пантеистическую и атеистическую, — согласно которой законы вещей следует искать в устройстве самих вещей, а не в какой-либо «духовной» воле высшего существа или существ. Они выступали против представления о первичном различии между материей и ее энергиями и активностью. Спиритуализм был для них суммой всех догадок и галлюцинаций невежества; и их противопоставленный материализм вменялся им в вину как мерзость теми типами мышления, которые находили возвышение в доктрине кровавой жертвы и ритуального теофагии. Научная беспристрастность ставилась на одну доску с низостью жизни, и зачастую это делалось пиетистами, столь же низкими в жизни, сколь и в мысли. Каждый спиритуалист, заходивший определенным образом в материализм, подвергался клевете в свою очередь; но полуматериалист всегда мог реабилитировать себя, клевеща на тех, кто шел дальше. [92] Теистическая теория материи Ньютона — столь же нелепая вещь из всех, когда-либо сформулированных человеком науки; но он заслужил ею снисходительность более поздних теистов, в то время как его слава обеспечивает мягкость более поздних физиков. Подобным же образом некоторые осторожные рационалисты, которые набрасываются подобно ласкам на каждую истинную или мнимую оплошность исповедующих свободомыслие, смягчают голоса, говоря о половинчатых мыслителях, чьи промахи грубы, открыты и вопиющи. Они получают свое социальное вознаграждение. Бредло и Бюхнер избрали иной путь. Находя термин «материализм» сам по себе нефилософским, они все же устремляли взор на существенную точку его широкого исторического значения. Он знаменует со стороны естественных наук, начиная с Ламетри и далее, отречение от теологических методов; и хотя они не стали бы чеканить это имя для самих себя, они не отреклись от него, но вместо этого постарались освободить стоящую за ним доктрину от вольностей и сырости, присущих всем новым направлениям мысли и изобилующих в сочинениях как идеалистов, так и некоторых критических прагматиков в большей степени, чем в трудах атакуемых ими пионеров. Бюхнер и Бредло знали, что, принимая непопулярное имя, они навлекают на себя враждебность как тупиц, так и фанатиков, и ученых, трепетно следящих за своим статусом; но они шли на этот риск. Бредло приходилось постоянно объяснять, что под «материей» — если он вообще использовал этот термин, от чего предпочитал воздерживаться — он подразумевал просто совокупное существование: все то, что необходимо для свершения всех явлений. И все же люди до сих пор говорят о нем так, будто он утверждал, что «мертвая материя» порождает жизнь и разум. Вдумчивому читателю после небольшого размышления станет ясно, что в рамках определения Бредло нет никакого утверждения о космическом первенстве какого-либо отдельного модуса существования. Он лишь настаивал на том, чтобы был положен конец фантазии о «разуме», «духе» или «воле», вызывающих к жизни осязаемую вселенную, — фантазии, в которую антиматериалисты впадают вновь и вновь. Философски говоря, радикальный спиритуализм [93] и строгий материализм сводятся к абсолютно одному и тому же, поскольку каждый предикатирует развивающуюся, бесконечную вселенную с единой всепроникающей бесконечной энергией; энергией, которую одна сторона предпочитает называть примитивным именем духа. Как пишет Бюхнер: «Вся борьба, до сих пор происходящая между материализмом и спиритуализмом, а тем более между материализмом и идеализмом, должна казаться тщетной и беспочвенной тому, кто однажды постиг несостоятельность дуалистической теории, которая неизменно лежит в ее основе». Точно так же, как мы видели, строгий пантеизм — который является неизбежным финалом рационального теизма — логически сводится к тому же самому, что и строгий атеизм, причем единственное различие сводится к словесному отличию, порожденному приверженностью пантеиста примитивному имени Теоса.

В этой связи трудно иметь дело с позицией, занятой миссис Безант, ценимым другом Бредло и автора этих строк. Миссис Безант привела в великое замешательство своих старых друзей тем, что заявила об отречении от материализма, которому некогда учила, на том основании, что он преподносит «мертвую материю» как источник жизни и разума. Они могут лишь заключить, что она претерпела психологические изменения, затрагивающие ее понимание собственных прежних позиций. Мы видели, что учение Бредло и Бюхнера кардинально отличалось от того, каким она представляет материализм; да и никакой другой школы материализма здесь не затронуто. Странно то, что миссис Безант сама тщательно и хорошо перевела с немецкого язык труд Бюхнера «Сила и материя» (равно как и его «Дух животных»), в котором излагается доктрина, прямо противоположная ее нынешнему ее описанию. Бюхнер пользуется даже неосторожными выражениями — как бывает очень трудно избежать, — настаивая на вечной активности материи. «Материя, — пишет он, — не мертва, не безжизнена и не лишена жизни, но везде находится в движении и полна самой деятельной жизни». Бредло более осмотрительно указывал на опасность придания двусмысленности термину «жизнь», который по праву является названием для широких классов явлений растений и животных. Но он никогда не учил и не воображал, будто некоторые из простых форм существования сами по себе порождают другие формы существования. Под «материей» он не подразумевал выделение скальных пород в большей степени, чем протоплазмы или эфира.

Более защитимый аргумент выдвигался против материализма миссис Безант и другими: а именно аргумент о том, будто невозможно помыслить переход от физического действия к феномену мышления. Можно процитировать целый ряд физиков — среди них Тиндаля, — заявлявших о наличии «великой непреодолимой пропасти» между молекулярным движением и состоянием сознания. Тиндаль как-то заявил, что требование «логической непрерывности между молекулярными силами и феноменами сознания» представляет собой «скалу, о которую материализм неизбежно разобьется всякий раз, когда он претендует на роль полной философии человеческого разума». Но это громкое утверждение при анализе сводится к популярной риторике, к которой Тиндаль был излишне склонен. Что подразумевается под «полной философией человеческого разума»? Если материализм утверждает, что определенные постоянные корреляции тем не менее остаются «таинственными», он от этого не перестает быть полной философией человеческого разума. Утверждение о том, что все наше знание о причинности есть не что иное, как знание о корреляции, составляет часть полной философии человеческого разума — то есть систематического и точного изложения нашего проверенного знания. Утверждение о том, что человеческая способность строго ограничена, не является признанием неполноты в философии, которая об этом заявляет. И по сути дела, утверждение о «разрыве» между «молекулярными силами» и «феноменами сознания» есть утверждение, которое, в той мере, в какой оно вообще имеет смысл, применимо ко всем прочим корреляциям явлений. Когда я чиркаю спичкой о коробок, я вызываю феномены света и тепла. Говоря научными терминами, я порождаю посредством трения химическое действие, совершенно «разрывное» по отношению к движению массы, а оно, в свою очередь, порождает волновое движение в гипотетическом эфире (о котором я не могу составить никакого представления), представляющее свет. Материализм ничуть не «раскалывается» о «скалу» в одном случае больше, чем в другом. [94] Одна особая трудность в отношении сознания — это трудность, которая затрагивает все философии одинаково: трудность того, что именно сознание должно анализировать сознание. Эта трудность не обходится ни путем предикации «мыслевещества», ни посредством выдвижения «души». По-прежнему сохраняется признанная корреляция между работой мозга и нервов и мышлением; и эта корреляция находится на равных с корреляциями так называемой физики. Как формулирует это доктор Джон Дрисдейл (после рассуждений с по видимости иным исходом): «В физиологии можно считать доказанным, что каждому чувству, каждой мысли, каждому волеизъявлению соответствует происходящее в нервном веществе изменение»; и научно утверждать вместе с ним, что феномены разума как функции «не требуют дальнейшего объяснения», кроме условий этих изменений. Когда доктор Ферриер пишет, что «никакое чисто физиологическое объяснение не может объяснить феномены сознания», если только он не имеет в виду просто то, что в объяснение должен войти психологический или логический элемент (а не спиритуализм), он просто спотыкается по-старому о слово «объяснить». Что такое «объяснение»? Как кропотливо показывает профессор Пирсон и как давно показал Юм, все, что происходит в наших объяснениях физических явлений, есть распознавание рутины чувственного опыта. Теологическая привычка породила у людей псевдоконцепцию «объяснения»; и хотя они научились обходиться без этого процесса в физике, они все еще смущенно требуют его в биологии и психологии. Но те самые люди, которые в одно время говорят о «тайне» и «пропасти» между материей и разумом, в другое время признают, что тайна ничуть не больше и не меньше в одной корреляции, чем в другой. Так, Тиндаль, который в другом месте разводит словеса против «материализма», описывая развитие человеческого организма из яйцеклетки, пишет: «Материю я определяю как ту таинственную вещь, посредством которой совершается все». Что ж, это «современный материализм» или ничто; материализм Бюхнера и Бредло. Простые доктринальные или прагматические выражения отдельных физиков ничего не значат. Как выразился Бредло в дебатах с преподобным мистером Вестерби, значение имеют случаи Ферриера, а не его мнения. Лучший наблюдатель — не лучший формулировщик или мыслитель; и искусство или наука логической речи не прилагаются даром ни к математическим, ни к художественным способностям. Превращение данных науки в философию — это работа специалиста.

Любой, кто желает за короткое время путем пристального внимания получить представление о сложности и трудности аргументации между монимом и дуализмом, не сможет сделать ничего лучше, чем прочесть отчет о дебатах между Бредло и преподобным мистером Вестерби по вопросу о понятии Души. Мистер Вестерби, хотя он и написал часть своих статей заранее, вместо того чтобы парировать доводы оппонента, определенно был наиболее способным из клириков, с которыми дискутировал Бредло, и в его руках ортодоксальное дело пострадало настолько мало, насколько это было возможно. Читатель может в конце концов встать или не встать на сторону Бредло, но он определенно научится видеть глупость дешевого журналистского отмахивания от неопределенного «материализма» как от «опровергнутого» и заблуждение относительно того, будто Бредло был некомпетентен в решении философских и научных проблем, или будто он был простым оратором, не искушенным в диалектике.

Наконец, что касается бессмысленного выражения «все происходит случайно», он, разумеется, никогда его не использовал. О всяком человеке, вкладывающем эту фразу в уста атеистов, можно сразу сказать, что он неспособен обсуждать философский вопрос. Он либо не понимает того, о чем рассуждает, либо сознательно лжив. Фраза «происходит случайно» — как давно уже признал Юм, после того как сам впал в обычное бессмысленный обиход этого термина — означает лишь либо «происходит без нашего умысла», либо «происходит без возможности проследить причину». Она имеет значение лишь для повседневных целей, а в философии способна породить лишь химеру. Все события должны мыслиться как имеющие «причину» в обычном смысле этого слова. Атеист, безусловно, заявляет, что может проследить причинность во вселенной лишь на небольшом расстоянии; но он ни на секунду не предполагает, будто дает объяснение какому-либо событию, отсылая его к «Случайности». Его учение состоит в том, что вселенная и ее совокупная энергия должны мыслиться как бесконечные и вечные; что в физике вопрос «Почему?» сводится к вопросу «Как?»; и что дело науки заключается как раз в том, чтобы дать ответ как можно более полно.

§4.

Будучи столь точным мыслителем и резонером, Бредло тем не менее отличался среди всех рационалистов своего времени энергией и настойчивостью, с какими он стремился донести свою философию до сознания народных масс. Он в основе своей был реформатором и не мог согласиться, подобно многим другим, хранить молчание об ошибках вероучения, так называемого, и сопротивляться лишь ошибкам действия. Для него вероучение было действием, а действие — вероучением. Он был настолько всецело человеком действия, что ему необходимо было действовать в соответствии со своими убеждениями в вопросах мнения, так называемого, как и во всем остальном.

Вне всякого сомнения, хроника и результаты Французской революции побуждали подавляющее большинство политических реформаторов на протяжении двух поколений скрывать свои взгляды на религиозные вопросы. Пейна прямо обвиняли в том, что он помешал делу демократической политики, отождествив себя еще и с делом свободомыслия. Для такого человека, как Бредло, подобное возражение не имело никакого значения. Дело было не только в том, что он видел, как глубоко религия воздействует на жизнь, как вероучение формирует поведение и как господствующая религия всегда склонна поддерживать старую политическую доктрину против новой. Он действовал инстинктивно, равно как и руководствуясь разумом. То, что доктрина ложна, служило для него поводом разоблачить ее как таковую; и хотя как утилитарист он полагал, что истина — лучшая политика, он не стал дожидаться доказательств, прежде чем выбрать свой путь. У него, по сути, была та любовь к истине ради самой себя, которая служит вдохновением для всего научного прогресса; но она была у него без ограничений, или по крайней мере с наименьшими ограничениями, какие только возможны. Ни один человек не может в равной степени интересоваться всеми исследованиями; и никто не может избежать мысли о том, что некоторые из них бесполезны; но Бредло был ограничен лишь своими вкусами, и никогда — общепринятым мнением о том, будто распространение истины нецелесообразно. Он предоставлял возможности для любых добросовестных поисков истины без исключения, за исключением лишь случайных разоблачений сенсационных фактов с не лучшим мотивом, чем сенсация, или без какой-либо вероятности назидания, уравновешивающей вероятность обратного. Что касается великих тем веры и обсуждения во все времена, он просто не мог постичь, как человеческое благополучие может продвигаться поддержанием убеждений, заведомо признанных ложными. Он был демократом в религии точно так же, как и в политике. Если истина была благом для него, она должна быть в равной степени благом и для множества людей, насколько возможно просветить их. Их нужно было просвещать на языке, доступном их пониманию; но хотя он делал все простым для них, он никоим образом не соглашался искажать и утаивать то, что считал истиной. Он не испытывал ни малейшего сочувствия к тем многочисленным людям, которые либо вовсе не заботятся о том, ложны или истинны ходячие убеждения, либо считают желательным, чтобы они были ложными. Ему казалось, что если что-то и стоит исследовать, так это самые серьезные убеждения массы человеческого рода; и мысль о том, будто массу можно поддержать или возвысить путем сохранения ее заблуждений, была ему морально отвратительна и социологически фальшива. «Моя цель, — пишет он в брошюре о ереси, — показать, что цивилизованность масс находится в прямой пропорции к распространению среди них ереси; ее эффект проявляется в проявлении мужественного достоинства и самостоятельных усилий, совершенно недостижимых среди суеверного народа». И все акты молитвы и религиозного умилостивления представлялись ему пережитки суеверий.

«Мое утверждение заключается в том, — продолжал он, — что современная ересь, от Спинозы до Милля, придала интеллектуальную мощь и достоинство каждому, кого она коснулась, — что народные пропагандисты этой ереси, от Бруно до Карлайла, были истинными искупителями и спасителями, истинными просветителями народа. Искупление находится пока лишь в самом своем начале, просвещение началось лишь недавно, но перемены уже заметны; свидетельством тому служат способность говорить и писать, а также умение слушать и читать, которые развились среди народных масс за последние сто лет».

Против распространенного тезиса о том, что «христианство» добилось этих успехов, он выдвинул в дебатах и публицистике не только свое знание истории христианства и Церкви в целом, но и постоянный опыт наблюдения за тем, как ортодоксия сдерживает улучшение жизни в Англии. Государственная церковь стала бесценным наглядным пособием для свободомыслящих. Что касается претензий христианского нонконформизма, ответ мог бы звучать так: если преимущественно церковный или сектантский диссидентский подход принес столько политической пользы, то каких политических, социальных и интеллектуальных результатов нельзя было бы ожидать от последовательного рационалистического диссидентства? Было бы слишком долго излагать даже суть полемики Бредло против христианского утверждения о том, что христианское вероучение было силой прогресса; но те, кто желает ознакомиться с его методом и аргументацией, могут найти их кратко изложенными в последних разделах его «Заметок о христианских доказательствах» с критикой «Оксфордских домашних документов», в его брошюре «Приобретение человечества от неверия» и в его дебатах с преподобным Марсденом Гибсоном по этому тезису. Это поздние формулировки доводов, которые он выдвигал на протяжении всей своей общественной жизни; именно благодаря таким аргументам и своему теоретическому атеизму он сумел создать в Англии энергичную и знающую партию, чьими активными сторонниками были и остаются главным образом рабочие люди.

«Секуляризм» — это вполне подходящее название для общих целей общего учения Бредло и его сторонников. Однако это название сопровождается тем недостатком, что человек, впервые применивший его, мистер Джордж Джейкоб Холиоке, имеет обыкновение определять его так, что оно лишается конкретного значения для пропагандистов свободомыслия, не давая при этом никаких оснований считать, будто его должен принять кто-либо еще. Сам являясь атеистом, мистер Холиоке утверждает, по сути, что секуляризм должным образом заключается просто в уделении внимания светским делам и что он не связан ни с какой враждебной позицией по отношению к теологии. С этой точки зрения любой политический клуб является светской организацией и выразителем секуляризма. Бредло всегда утверждал, и почти все секуляристы всегда разделяли его мнение, что такое использование термина сводит его к нулю, поскольку оно делает каждого христианина секуляристом в той мере, в какой он занимается светскими делами на основе «деловых принципов». В таком способе выражения, разумеется, заключена важная истина; но это истина, не имеющая отношения к делу. Если мы собираемся обсуждать исключительно светские дела, нет никакой нужды в какой-либо «секулярной» организации. Секуляристы обычно действуют свободно — или настолько свободно, насколько им это позволяют — вместе со своими религиозными соседями в политических и других общественных делах. Но если необходимо отстаивать четкое учение о бесполезности «священных» механизмов и теорий; если нужно показать, что светская деятельность по праву охватывает все сферы человеческой жизни, то эти взгляды должны подкрепляться доказательством того, что вся теология иллюзорна. Человек, верящий в существование личного и правящего Бога, говоряшии в общем и целом, не может быть склонен к тому, чтобы оградить свою жизнь от теологических процедур. Могут существовать многочисленные индифферентисты, которые действуют как секуляристы, вовсе не заботясь об обсуждении религиозного вопроса; и могут даже существовать немногие из «лукрециевых теистов», предполагаемых мистером Холиоке; но ни один из индифферентистов и немногие из лукрециевых теистов будут склонены к тому, чтобы присоединиться к секуляристской пропаганде, даже на условиях мистера Холиоке. Бредло полностью признавал, что сформулированные принципы секуляризма напрямую не обязывают подписавшегося к атеизму. «Я думаю, — признавал он, — что следствием секуляризма является атеизм, и я всегда так говорил», но он добавлял, что «совершенно очевидно, что не все секуляристы являются атеистами». [95] Однако неизбежной тенденцией стало отождествление секуляризма с атеизмом. И поскольку мистер Холиоке все это время читал лекции в антитеологическом ключе, его определение обычно казалось секуляристам совершенно оторванным от жизни, хотя его личные достоинства и практические заслуги перед свободомыслием, как чувствуется, перевешивают мелкие недостатки рассуждений и суждений. Будет ли это название, столь капризно определенное его автором, и впредь использоваться теми, кто отвергает это определение, еще предстоит увидеть. Весьма вероятно, что новые организации свободомыслящих, обнаружив, что слово «секуляризм» определено в энциклопедиях с авторитета и на языке мистера Холиоке, будут искать какой-то другой ярлык. Но сам по себе этот ярлык был хорош; и пропаганда Бредло рекомендовала его многим тысячам его соотечественников.

То, что его открытые сторонники были главным образом рабочими людьми, являлось результатом экономической ситуации, которая определяет столь многие фазы истории культуры. Общеизвестно, что среди высших и средних классов существует огромное количество неверия в существующую религию; но среди высших и средних классов почти нет организованных усилий дискредитировать веру Церквей. Небольшие общества, собирающиеся под знаменем «этической культуры», как бы ни были они далеки от того, чтобы открыто высказываться по вопросам веры, не получают почти никакой поддержки. Часто с праздной злобой говорят, что сторонники Бредло были в основном рабочими людьми, потому что он не был способен обратиться к образованным людям; но даже если бы это было правдой, это не объясняло бы, почему другие и более образованные рационалисты не создали организацию людей среднего и высшего классов. Объяснение носит главным образом экономический характер. На самом деле у Бредло были сотни «образованных» поклонников среди среднего класса и даже некоторые среди высших классов; а во Франции и в других местах он был популярен среди «имущих классов» точно так же, как у себя дома среди народных масс. Но открытое признание «неверия» в Великобритании всегда означало и еще долго будет означать, во-первых, неизбежность имущественных потерь и определенную степень остракизма для людей свободных профессий и деловых людей. Стоит торговцу, врачу или лавочнику объявить себя активным атеистом, как ему станет заметно труднее находить клиентов или заказчиков. Человек с устоявшимся положением и личной популярностью вполне может держаться на плаву, заявляя о своем скептицизме в общем общении; но даже он навлечет на себя клевету и убытки, если возьмет на себя труд распространять свои взгляды. Люди скромного бизнеса почти наверняка сильно пострадают; и до сих пор нередки случаи, когда клерки и прочие теряют свои места на том лишь основании, что их называют «неверующими». В наиболее фанатичных районах риск этот носит подавляющий характер. Один лавочник в Белфасте рассказал нынешнему автору, что когда он присоединился к тамошним секуляристам, его бизнес, прежде шедший бойко, сократился так быстро и катастрофически, что через короткое время ему пришлось от него отказаться. Ничто, по-видимому, не может заставить большинство христиан, утверждающих, что их религия — это «религия любви», осознать, что стремление навредить атеисту за его взгляды — недостойный путь. Простой нонконформизм подвергался и до сих пор подвергается определенной мере наказания. Но нонконформисты кажутся ничуть не менее готовыми в свою очередь карать за это других. Очевидно, что число людей среднего класса, способных бросить вызов этим рискам, невелико. Лишь среди рабочих, занятых в больших количествах капиталистами, которые не утруждают себя расспросами об их взглядах, открытое исповедание секуляризма безопасно. Даже рабочих, конечно, порой заставляют страдать материально, а часто и от клеветы в их собственной среде; но они страдают меньше, чем торговые и профессиональные классы. Вот почему честность и искренность в большей степени присущи именно им. Дело не в том, что «бедняки» обладают от рождения какими-то сокрытыми добродетелями, которых лишены богачи, а в том, что экономические условия способствуют искренности и открытости среди наемных работников больше, чем среди получателей гонораров и прибылей. Трудно догадаться, что имел в виду Джон Милл, когда говорил, что трудящиеся в этой стране, хотя они и ценили правдивость, не являются правдивыми как единое целое. Если он имел в виду, что они способны искажать факты в собственных интересах в вопросах индустрии, он лишь обвинял их в том, в чем в равной степени можно обвинить лавочников, биржевых маклеров, комиссионеров, торговцев, врачей, юристов, политиков и священнослужителей. Сама природа вещей такова, что в важнейшем вопросе верности убеждениям рабочие в силу обстоятельств превосходят другие классы. Высшие классы, хотя, как и каждый из остальных, они включают в себя откровенных и искренних мужчин и женщин, столь же сильно сдерживаются социальными соображениями, сколь средние классы — коммерческими. Страх быть обвиненным в «дурном тоне» и оказаться в изоляции делает среди богачей то же самое, что страх финансовых потерь и клеветы делает в других местах. Праздные мужчины и женщины, чьим главным занятием является искусственное светское общение, вряд ли станут бороться за еретические мнения, даже если они оказались достаточно мыслящими, чтобы выработать таковые. Притворство и конформизм слишком сильно укоренились в их повседневной жизни.

Дело систематической пропаганды свободомыслия таким образом оказалось главным образом оставлено классу с наименьшим количеством свободного времени и наименьшими деньгами; и газетная пресса естественным образом отражает баланс имущества и статуса. Газеты выпускаются как бизнес, и ими выдвигается только «оплачиваемая» доктрина. Общеизвестно, что большинство журналистов являются неверующими; но капитал покупает перья точно так же, как он покупает руки и товары; и многие журналисты пренебрежительно отзывались о взглядах Бредло как о «странных» или еще хуже, хотя сами придерживались этих взглядов и в душе считали нынешнюю ортодоксию глупостью. Секуляризм в целом подвергся таким образом бойкоту, и на него пала всеобщая репутация вульгарности и неграмотности, зачастую со стороны людей, которые показушно аплодируют Армии спасения с ее невероятными шутовствами и упомом на самое жалкое невежество.

Последователи Бредло из числа ремесленников, по сути дела, по большей части составляли цвет своего класса по интеллекту и энергии. Тот факт, что их образованность не соответствовала их рвению и искренности, не был для них упреком. Они делали все от них зависящее честно; и от Бредло они всегда получали то же самое. Будучи сам вдумчивым исследователем всех вопросов, вовлеченных в общий спор между рационализмом и ортодоксией, он постоянно напоминал своим последователям о необходимости сохранять умы открытыми, а суждения — активными. Миссис Безант рассказала в своей «Автобиографии», сколь настойчиво он внушал ей необходимость максимально глубокой и постоянно возобновляемой подготовки к великому труду просвещения народа. Но поскольку народ в массе своей может начать лишь с главных или фундаментальных вопросов религии — вопросов «откровения» и «вдохновения», «Бога», «Провидения», «молитвы», «чудес», «морали», «искупления» и «бессмертия», — его трибунная работа как свободомыслящего касалась главным образом этих тем. И поскольку народные массы одновременно более искренни и более логичны в своей связи между мнением и поведением, нежели большинство специалистов, занимающихся литературным анализом Ветхого и Нового Заветов, деятельность Бредло разила по корням ортодоксии везде, где бы он ни выступал. Он утверждал, что если Ветхий Завет доказанно лжив в своей истории и варварчен в своей морали, идея «вдохновения» в богословском смысле исчезает, а древнееврейские книги превращаются в простую древнюю литературу, поддельную или нет, и совершенно не заслуживают того, чтобы быть учебником для человечества. Будучи хорошим знатоком древнееврейского языка, он не претендовал на то, чтобы строить свои аргументы на текстологическом анализе «высшей критики». Для него «священная книга» дискредитировала себя как таковая своим собственным содержанием, как бы она ни была составлена; и он считал своим долгом нападать на нее как на обман человеческого невежества и доверчивости. Его точка зрения была изложена им самим следующим образом:—

«Нет ни большой чести, ни удовольствия, хотя в этом и много утомительного труда, в сборе материалов для доказательства того, что Бытие почти всегда совершает промахи в своих попытках изложения фактов; что оно неоднократно хронологически неточно и в хронологии своих основных версий совершенно непримиримо; что переписчики по невежеству, небрежности или умыслу в очень многих местах неверно переписали текст; что переводчики в соответствии со своими вероучениями расходятся в толкованиях различных важнейших отрывков; что сам древнееврейский язык был изменен путем добавления огласовок, с помощью которых часто придается смысл, совершенно отличный от первоначального замысла; и что большинство древних версий содержат различные и противоречивые чтения различных важных стихов. Но абсолютно необходимо делать все это в форме, доступной для общего читателя до тех пор, пока Церковь упорствует, при узаконенной санкции и поддержке, в своем обучении народа с раннего детства тому, что эта Библия есть Слово Божие, свободное от изъянов. Бытие навязывается детскому мозгу как Слово Божие воспитательницей и педагогом, и образ мыслей ученика в результате оказывается напрочь искажен в пользу божественности книги еще до того, как его разум получает возможность созреть для ее изучения. Если бы книга претендовала лишь на то, на что могут претендовать все книги, — а именно, частично или полностью представлять гений, образованность и нравы людей и эпох, от которых и из которых она изошла, — тогда сторонники Библии могли бы справедливо возразить, что принятый здесь тон критики не самого высокого порядка, и что мелочные придирки по поводу перепутанных имен, слов с орфографическими ошибками, неверных дат, чисел и географических ошибок и т. д. вряд ли стоят внимания серьезного исследователя. Но поскольку Библия провозглашается откровением и представителем совершенного интеллекта для всего человеческого рода; поскольку она ставится всеми ее проповедниками неизмеримо выше всех остальных книг с претензией доминировать и, если необходимо, ниспровергать учения всех других книг; поскольку утверждается, что Библия свободна от ошибок мысли и факта, в той или иной мере обнаруживаемых в любой другой книге; и поскольку Актом Парламента в этой стране объявлено уголовным преступлением для любого человека отрицать, что эта книга есть Святое Слово Божие, для критика-свободомыслящего становится не только правом, но и неизбежным долгом представить как можно яснее на суд народа каждую слабость текста, сколь бы тривиальной она ни была, которая может послужить доказательством того, что Библия или любая ее часть ошибочна, что она несовершенна, что, будучи далеко не выше всех книг, она зачастую стоит ниже их как чисто литературное произведение». [96]

Против подобного заявления все протесты против «разбивания Библии» неуметеительны, кем бы они ни исходили. Исходя из уст литературных гуманистов, они игнорируют практическую ситуацию. Одно дело — признать, что Библия представляет собой глубоко интересное собрание древней литературы, иллюстрирующее на все времена способ зарождения культа; совсем другое — иметь дело с претензиями этого культа сохранять поныне статус, обеспеченный для него всевозможными зловещими средствами в минувшие века. Исходя от священнослужителей, протест выглядит хуже чем неуместным. Самые передовые из них с точки зрения рационализма все еще находятся в положении людей, использующих Библию как фетиш; и те люди, которые в качестве общественных учителей регулярно прибегают к примитивной жреческой литературе за санкциями и подсказками для поведения в настоящем, не имеют ровно никакого права протестовать против тех, кто показывает народу, чем на самом деле является эта сакрамная литература. Разбивание Библии — это необходимый мат поклонению Библии. Когда литературные гуманисты заставят духовенство прекратить культивировать библиолатрию и спекулировать на ней, тогда им настанет время возражать против разоблачения Библии. Но к тому времени уже не будет повода для возражений. Бредло не разъезжал с лекциями против сожжения ведьм или Корана. Он нападал на агрессивное и наделенное привилегиями суеверие; и чернить его, обвиняя в собственной агрессивности, примерно так же глупо, как обвинять мистера Гладстона в агрессивности по отношению к внешней политике Биконсфилда или осуждать сторонников гомруля за агрессивность против унии. Того, что прилагательное «агрессивный» до сих пор считается порочащим эпитетом по отношению к свободомыслию, говорит о многом в отношении среднего настроения в Англии; как будто рвение было хорошей и великой вещью по одну сторону спора, но неправильной и вульгарной по другую. Церковники, чьи колокола устраивают пандемониум каждое воскресенье, считают агрессией по отношению к другим людям собрание по призыву листовки для обсуждения того, является ли посещение церкви разумным. И их, к несчастью, поддерживают массы благодушных или робких неверующих, которые, не желая или не смея действовать в соответствии со своими собственными убеждениями, подпитывают собственное самоуважение, дурно отзываясь о тех, кто так поступает.

В устах некоторых людей слово «агрессивный», разумеется, означает «грубый» или «оскорбительный»; и до сих пор принято говорить, что Бредло был резким хулителем чужих убеждений. Это обвинение было выдвинуто против него рано. Читая лекцию о мальтузианстве в 1862 году, после упоминания о брани, обрушившейся на него в этой связи со стороны унитарианского органа, он сказал:—

«Я не считал нужным приносить много оправданий, когда несколько месяцев назад подвергся нападению со стороны человека, который довольно известен скорее яростью своей критики, нежели надежностью своей логики; но... быть может, будет небесполезно обратить внимание на то, каким образом подобного рода критика распространялась по всей стране. Я брал в руки ирландские журналы; я брал в руки шотландские журналы и обнаруживал себя представленным как единственный защитник этой великой партии... который использует в своей ораторией, который пишет для своих читателей, пренебрегая всякой моралью, грубые, жестокие и унизительные фразы. Теперь я взываю к вам, находящимся здесь сегодня утром, — а здесь есть и те, кто слушал меня с моих детских лет, — позволял ли я себе в своих нападках на теологии мира произносить какие-либо грубые фразы, когда нападал на них или уничтожал их? (Аплодисменты)... Я признаю, что был резок и груб в своих нападках на то, что считаю неправильным и вредным, но я всегда был полон благоговения и доброжелательности ко всякому, кто, казалось мне, стремился на благо человечества».

То, насколько справедливо это утверждение, можно легко узнать, прочитав его брошюры или его книгу о «Бытии». Эту книгу могут упрекать за то, что она представляет собой сухой дайджест обширных знаний и дискуссий, но ее уж точно нельзя обвинить ни в насилии, ни в легкомыслии. Ее история заслуживает того, чтобы быть отмеченной здесь. В 1856 году он выпустил свободомыслящий комментарий под заглавие «Библия, какая она есть», который доходил до книги Исаии. Поскольку он был полностью распродан (сейчас он настолько редок, что нынешний автор не смог раздобыть экземпляр), [97] в 1865 году он выпустил переписанное издание, охватывавшее лишь Пятикнижия, но превосходящее размерами первое; и оно в свою очередь также было распродано. В 1881–1882 годах, ведя свою великую борьбу против Парламента, он обрек себя на каторжный труд и дисциплину начать все сначала с Книги Бытия, расширив свой комментарий на основе своего более позднего чтения до такой степени, что этот труд, самый объемный из трех, охватывает лишь первые одиннадцать глав первой книги Пятикнижия. Некоторые из его последователей в шутку гадали, какой объем охватило бы четвертое переиздание, если бы он за него взялся. Что бы ни думали о его методе, это совершенно очевидно не метод человека, стремящегося к популярному успеху за счет насмешек или риторики. Написанная в то время, когда он был мишенью для всего фанатизма нации, эта книга исключительно бесстрастна и рассудительна. Там, где большинство людей стали бы более яростными, он становился спокойнее.

Как лектор он, разумеется, был энергичен в высшей степени. Многие из тех, кто слышал его на вершине его возможностей, согласятся с вердиктом о том, что он был едва ли не самым мощным английским оратором своего времени. Было нечто сокрушительное в силе его речи, когда он был вдохновлен; она поднимала аудиторию с мест, словно буря, и возводила их интеллектуальное убеждение до белого каления энтузиазма по поводу несомой им истины. Другие ораторы его эпохи могли быть столь же потрясающе впечатляющи в свои лучшие моменты; но у него были великие пассажи почти в каждой речи, и он редко представал перед аудиторией, не электризуя ее. Преподобный мистер Вестерби в конце своих дебатов с Бредло с некоторым огорчением засвидетельствовал невероятную эффективность речей своего оппонента, причем в дебатах, полных плотной и сложной аргументации, как показывает стенографический отчет. «Я только желаю, — сказал достопочтенный джентльмен, — чтобы я по силе речи был столь же могуч, как он. Тогда я мог бы сделать честь своему делу... Лишь силой его речи и той удивительной энергией, которои он способен ее наделить, могу я объяснить то впечатление, которое он произвел на вас». Но читатель дебатов может понять это и без прослушивания выступления. На пике своего напряжения эта энергия контролируема и осмыслена; аргументация никогда не путается и не выскальзывает; энергия никогда не опускается до вульгарности. Он определенно не был бранным или даже резким полемистом; он гораздо реже прибегал к инвективам и нападкам, чем большинство людей на его месте сочли бы для себя оправданным. Одним из сильнейших его порицаний оппонентов в вопросах аргументации является упрек в адрес покойного епископа Питерборо доктора Маги, который был достаточно безрассудным полемистом. Этот пассаж встречается во второй из трех (незаписанных) лекций, прочитанных им в Норвиче в ответ на три проповеди епископа:—

«Теперь мне приходится жаловаться на нечто еще худшее, нежели то, что епископ забыл свою Библию, полностью проигнорировал Тридцать девять статей и порой в спешке быстрой речи противоречил собственным предыдущим предложениям. Все это такие вещи, которым в случае даже с незаурядным человеком, обремененным епископским достоинством, нам вовсе не стоит удивляться; но когда мы обнаруживаем, что он совершает промахи в метафизике, когда мы видим, как он делает ошибки, каких не сделал бы человек, сведущий в самых элементарных азах Милля или шотландских и немецких метафизиков, — когда мы обнаруживаем епископа, совершающего столь грубые ошибки, намеренно или по неведению, это ставит меня в крайне затруднительное положение».

Это замечание о Батлере также является исключительным по своей суровости для Бредло:—

«Аргумент епископа Батлера относительно доктрины необходимости — это то, чего можно было бы ожидать от нанятого адвоката из суда присяжных, но что читается с сожалением, исходя от джентльмена, который должен был бы стремиться убеждать своих заблуждающихся собратьев одними лишь словами истины».

Писатель, в чьей антирелигиозной полемике столь абсолютно оправданная резкость является исключением, определенно не может быть обвинен в насилии речи по таким вопросам. О его учтивости в дебатах есть множество свидетельств. Например, в своей полемике с авторами «Оксфордских домашних документов» один из них, доктор Паджет, пишет: «Я надеюсь, вы позволите мне прежде всего с благодарностью и уважением признать сдержанный и учтивый характер вашей критики. Поверьте мне, я искренне это ценю». Быть может, будет уместно заметить, что «Оксфордские домашние документы» представляли собой, по мнению некоторых читателей, невыразимо скудный материал, уважительный комментарий к которому в суетном мире был избытком внимания. И эта тщательная учтивость вовсе не была, как полагали некоторые, поздним приобретением в его характере. Совершенная ошибка — полагать, что он начинал с того, что был агрессивен, и лишь приобрел мягкость после долгого опыта. На этот счет высказывалось предположение, что он смягчился благодаря великодушию, с которым некоторые христиане, такие как Брайт, впоследствии поддержали его против нападок фанатиков. Но хотя абсолютно верно, что он очень ценил это, и хотя верно также и то, что некоторых из своих самых гнусных врагов он нашел среди исповедующих свободомыслие «агностического» толка, не соответствует действительности то, что он нуждался в этом опыте, чтобы стать сдержанным и учтивым полемистом. Таким он был всегда; и он рано узнал на собственном опыте, что христианин может быть джентльменом, а свободомыслящий — наоборот, равно как и наоборот.

Даже когда Бредло целенаправленно высмеивал священные повествования в своих более легких лекциях, он никогда не опускался от юмора до грубости; и его шутки — в таких трактатах, как «Новые жизнеописания Авраама, Иакова, Моисея, Давида и Ионы» — находятся столь же полностью в пределах рационального хорошего вкуса, как и шутки мистера Спенсера, мистера Арнольда и мистера Хаксли на более возвышенные темы, не говоря уже о Вольтере. Старая клевета была недавно с величайшей беспечностью воскрешена покойным мистером К. Х. Пирсоном, который в своей книге «Национальный характер» говорит о Бредло так, будто тот уподобил Троицу обезьяне с тремя хвостами. Бредло никогда ничего подобного не делал. Более сложная аллегория такого рода появилась в сокращенном отчете, некогда помещенном в его журнале о старой лекции усопшего свободомыслящего, который высмеял человеческий антропоморфизм, заставив обезьяну богословствовать для обезьян, подобно тому как Гейне заставляет поступать медведя в «Атте Тролле». В данном контексте эта аллегория была вполне уместна; но в любом случае она принадлежала не Бредло. И в ответ тем лицам, которые склонны усматривать вульгарность или нечто худшее в каждой шутке над христианскими верованиями, можно сказать раз и навсегда, что христиане с первого века и далее вывели себя за рамки приличий в этом отношении, ревниво высмеивая верования всех других верующих, а также и рационалистов; что они не останавливались на насмешках, но во все эпохи свободно прибегали к грубой клевете; и что с ними в свою очередь поступают не так уж плохо, когда их верованиям просто подвергают сатире, перед которой они заведомо уязвимы. Даже чистая грубость столь же предосудительна — ни больше ни меньше, — когда направлена против живых людей, как и тогда, когда она направлена против мертвых или воображаемых существ либо конкретных верований относительно них; но те, кто наиболее готов вменять в вину последнее оскорбление, похоже, не придают большого значения первому, когда объектом нападения является неверующий. Бредло никогда не был груб; однако его с невыразимой сквернословием поносили тысячи христианских людей. И если грубость когда-либо возникала в его движении, как это так легко может случиться в народном движении, сопряженном с полемикой, то это движение в любом случае в сто раз больше претерпело от грехов против себя, чем согрешило само. Миссис Хамфри Уорд потрудилась в двух своих романах изобразить «шайки» секуляристов либо прибегающими к физическому насилию против проповедников религиозного пробуждения, либо проявляющими склонность с гневом встречать появление благовоспитанного священника на их собраниях. Подобные клеветнические измышления требовали бы самых суровых комментариев, если бы они не были столь вопиюще абсурдными. Ни в одном английском городе убежденные секуляристы не осмелились бы в качестве таковых преследовать убежденных пиетистов, даже если бы они были склонны к этому; и их неизменной целью всегда было поощрение клерикальной оппозиции и дебатов в местах их собраний. Это правило без исключений. И Бредло, в частности, во все времена призывал своих последователей — не воздерживаться от неоправданного насилия по отношению к проповедникам возрождения или священникам: ему никогда не нужно было говорить что-либо на этот счет, — а быть весьма осторожными, чтобы не давать оппонентам никакого разумного предлога для создания беспорядков против них. [99] Он призывал не только к порядку, но и к такту; и он резко отчитывал любого из своих последователей, кто не желал терпеливо выслушать речь даже глупого оппонента. Рассказ миссис Уорд о секуляристских организациях служит прискорбным доказательством того, что дух религиозности не меняется с простыми модификациями догмы. Даже если бы действительно обнаружилось, что простые, неграмотные люди, сталкиваясь с религией, которую они считают абсурдной, высказывали свои чувства без должной учтивости или изящества, просвещенный наблюдатель увидел бы в их реакции мера и соотнесенность грубости атакованных доктрин. Но люди образа мыслей миссис Уорд снисходительно смотрят на худшие шутовства народной веры и на самую жестокую пропаганду ада и кровавого искупления, в то же время сентиментально содрогаясь от совершенно искренного высмеивания этих вещей людьми, которым они навязываются с вопиющей наглостью. Правильным духом, несомненно, является тот, который просвещает заблуждающихся как индивидов, не покровительствуя им и не оскорбляя их. Таково было отношение Бредло как публициста и как человека. Он никогда не говорил — ни публично, ни приватно — со злобой и редко даже с отвращением о фанатиках как таковых. Он объяснял их поведение и уважал их честность. О некоторых сотрудниках Общества христианских доказательств он порой отзывался публично в самых резких выражениях как о «гнусных тварях, которые в полях и на открытых пространствах, где мы не можем ответить за себя, наносят удар в спину нашей репутации и нашим детям». Но по отношению к честным фанатикам, сколь бы слабоумными они ни были, он был неспособен испытывать ту яростную враждебность, которую миссис Уорд, кажется, испытывает к секуляристам своего воображения. Говорить о нем, как это делали некоторые журналисты, будто он объяснял всю религию «поповщиной» в духе раннего восемнадцатого века, — значит демонстрировать то самое невежество, которое утверждение призвано вменить. Он тщательно изучал антропологические истоки религии, читал специальные лекции по антропологии и всегда соотносил свое учение с антропологическим взглядом. По отношению к священникам как таковым он не испытывал никакого злорадства. В конце концов, от начала и до конца присущие ему от природы мужество и добродушие задавали его последователям тон человечности и рыцарства в их войне с фанатизмом. Если кто-то из них, видя, какую награду он получил за свою сдержанность, находил удовлетворение в том, чтобы заострять свои стрелы и унижать врага наряду с нанесением ему поражения, они не могут ссылаться на его пример.

Редко когда грубая ложь с подробностями могла заставить его нанести удар рукоятью кнута, так сказать. Подобный случай изложен в его трактате под названием «Лрежь во славу Божию: письмо преподобному канонику Ферги, бакалавру богословия, викарию Инса, что близ Уигана». Здесь шла речь об одном из идиотических анекдотов, с помощью которых истинность христианства и порочность атеизма доказываются столь многим людям, — анекдотов, абсурдность и лживость которых кажутся одинаково очевидными, но которые мгновенно находят веру у тысяч благочестивых особ. Таков «рассказ о часах» в его полной версии, в которой богохульник падает замертво — деталь, которую приходится с сожалением опускать из повествования, когда оно применяется к живым скептикам. Таковы бесконечные рассказы об «инфредских смертных одрах», которые до сих пор кочуют по религиозным брошюрам, среди них шире утверждения относительно смертей Вольтера и Пейна, которые были стократно обстоятельно опровергнуты. Таков почтенный анекдот о сиделке, которая больше никогда не стала бы ухаживать за смертным одром неверующего — история, которая с религиозной беспристрастностью рассказывается о Руссо, Вольтере, Пейне и Юме, и без сомнения, будет рассказана в свое время и о Бредло. В недавней христианской пропаганде растущая человечность эпохи проявляется в стремлении обратить атеиста в веру, а не отправлять его в ад с воплями. Но все эти анекдоты имеют одно общее качество: они абсолютно неправдивы, хотя их никогда не рассказывают одинаково двое христиан подряд. Один образец истории из семнадцати (более или менее) «ведущих секуляристов», из которых четырнадцать плохо кончили, подписав богохульный завет кровью вместо чернил, при расследовании не дает и зерна правды. В другом повествовании шестнадцать «лидеров» представлены как вновь принявшие христианство. Из этих шестнадцати более дюжины вообще неизвестны в секуляризме, а один известный обращенный вновь вернулся к свободомыслию. Отчасти именно заложенный в Бредло юрист заставлял его относиться к этим анекдотам со всей серьезностью и суровостью, находя ложь с подробностями несколькими градусами хуже лжи общепринятой или софистической. Он особенно ненавидел откровенную фальсификацию фактов. Но у него также было рыцарское омерзение к тактике нанесения удара доктрине в спину вместо того, чтобы встретиться с ней лицом к лицу; и со своей стороны он никогда не использовал средства, которыми мог бы атаковать религию через скандалы ее повседневной хроники. Он не опускался до того, чтобы собирать истории о жутких «верующих смертных одрах», которые превосходят противоположный род историй как по силе, так и по правдивости; и он никогда не собирал в своем журнале частые истории о недостойном поведении духовенства, появляющиеся в обычной прессе, хотя всю жизнь подвергался клевете со стороны клириков. Он действительно был опасным врагом, когда его провоцировали, но в нем было мало мстительности. Его интересы были слишком широки, его отношение к жизни — слишком добродушно, чтобы позволить ему удовлетвориться торжеством вендетты. Он с абсолютной справедливостью заявлял о себе: «Я нападал на Библию, но никогда не на одну лишь букву; на Церковь, но я никогда не ограничивался простым штурмом ее практики. Я считал, что лучше всего нападаю на теологию, утверждая во всей полноте человечность. Я рассматривал иконоборчество как средство, а не как цель. Этот труд утомителен, но цель хороша». И это может служить исчерпывающим ответом на тот вид критики, который отделывается от атеизма, называя его «холодным». Гораздо ближе к истине было бы сказать, что многие атеисты отшатнулись от религии именно из-за ее бессердечности и мрачности; и потому что «теплота» тех, кто находит радость в евангельской доктрине спасения, производит на здоровый ум впечатление, едва ли менее отталкивающее, чем «теплота» алкоголизма. Предположение о том, что человек, отбрасывающий доктрину загробной жизни, бесчувственен, никогда не было столь абсурдным, как применительно к случаю Бредло. Но вся его абсурдность, пожалуй, яснее всего раскрывается при сравнении доктрины Лессинга и Канта о ничтожности иудаизма как религии ввиду отсутствия в нем авторитетной доктрины рая с обычной риторикой о силе семитского религиозного чувства.