«Чарльз Бредло: Хроника его жизни и труда, Том 2»

Удивительно, как быстро мистер Бредло заставил почувствовать свою индивидуальность, стоило ему лишь получить возможность спокойно засесть в Парламенте. Кое-кто язвительно заявлял, что он «скоро найдет свой уровень» или «быстро погрузится в безвестность», но он стремился доказать, что по крайней мере сам он не рассматривает Палату общин просто как «лучший клуб в Англии». Его терпение в освоении деталей, упорство и настойчивость в том, за что он брался, а также выполненная им работа были столь примечательны, что едва он просидел в Палате и год, как заговорили о возможности предоставления ему места в следующем кабинете радикалов [60]. Его постоянное присутствие в Палате и в комитетах — а отсутствовал он редко — сильно мешало его лекциям в провинции во время сессии, хотя почти каждый свободный вечер уходил на лекции в Лондоне и пригородах, многие из которых читались бесплатно [61]. Вследствие этого он все больше и больше вынужден был полагаться на свое перо как на средство заработка. Говорить на какую-то тему ему всегда было легче, чем писать о ней. Его стиль отличался лаконичностью и прямотой; его мысли и слова неслись так быстро, что стенографический отчет об часовой речи заполнял несколько газетных колонок. Его жесты, мимика, модуляции голоса подчеркивали и поясняли произносимые слова. Но писать о чем-то пространно ему почти всегда докучало; его письма по большей части являли собой образцы краткости, и статьи он тоже старался делать краткими. Если редактор журнала просил его написать статью на шесть тысяч слов, а все, что он хотел сказать в данный момент, умещалось в четыре-пять тысяч, он ненавидел необходимость дополнять текст и зачастую попросту отказывался это делать.

Неустанным трудом мой отец зарабатывал неплохой доход, но он не успевал за своими тяжелыми расходами, и груз долгов с каждым годом давил на него все сильнее и сильнее. Он с сожалением вздыхал о том, что уже не так молод, как прежде, и теперь эти вещи тревожили его сильнее, чем раньше. В конце августа 1888 года, описывая свои «Наброски» в «Национальном реформаторе», он говорил: «Многие пишут мне так, словно теперь, когда Парламент разъехался, я могу запросто отдыхать. Хотел бы я, чтобы это было возможно, но по правде мне приходится трудиться в поте лица, чтобы сократить долги и жить. Надеюсь провести четыре с половиной дня на рыбалке на Лох-Лонге с полудня понедельника, 3 сентября, до утра субботы, 8 числа, однако этот короткий отпуск с лихвой перекрывается тяжелой лекционной работой в период каникул. На этой неделе, например, я выступаю на семи собраниях; на следующей — на восьми. Многие пишут мне с просьбой прочитать лекции в пользу отделений, клубов и ассоциаций, и я часто помогаю, но неужели мне действительно необходимо постоянно повторять, что мои единственные средства к существованию — это то, что я зарабатываю изо дня в день языком и пером. Моя главная беда сейчас заключается в том, как бы мне не оказаться не в силах заработать достаточно для покрытия моих многочисленных и тяжких обязательств, в каковой ситуации я буду вынужден с величайшим сожалением отказаться от своей парламентской карьеры».

Эта «Заметка» возымела совершенно неожиданный результат: она была перепечатана сочувственными комментариями в прессе, и был создан комитет по сбору фонда для погашения остатка долга в 1500 фунтов, все еще висевшего со времен шестилетней парламентской борьбы. Сбор средств длился всего месяц, до 1 октября [62]; и за это короткое время было подписано 2490 фунтов стерлингов суммами от 1 пенни до 200 фунтов. Теперь отцу наконец показалось, что он выплывает на спокойную воду; единственным финансовым бременем, остававшимся на нем, были дела, связанные с его бизнесом, и он надеялся постепенно облегчить его. Но всего через несколько недель ему пришлось столкнуться с новой бедой. 16 ноября моя сестра Алиса тяжело заболела брюшным тифом на Серкус-Роуд; ради большей тишины мы перевезли ее в мои комнаты на Авеню-Роуд, 19, где после начавшегося менингита она скончалась 2 декабря. Она прямо просила, чтобы в случае смерти ее кремировали, и мы очень хотели исполнить ее волю, однако крематорий в Уокинге тогда находился на реконструкции, и сделать это оказалось невозможно. Эта короткая и неожиданная болезнь со смертельным исходом стала страшным ударом для мистера Бредло, и на следующее утро я приехала к нему на Серкус-Роуд, как только смогла освободиться. Я застала его ужасно подавленным: он работал в своей комнате в тяжелой атмосфере, при зажженном газе и с опущенными шторами. Зная, как обычно он сторонился любого внешнего проявления чувств и особенно как не любил пустую форму, я воскликнула: «В чем дело? Почему вы опустили все шторы?» Он срывающимся голосом ответил: «Они [слуги] сделали это; я думал, на то твоя воля». Я погасила газ, подняла шторы и на мгновение приоткрыла окно, чтобы впустить немного свежего воздуха. Он сам был нездоров, и мне претило видеть его сидящим там в этой духоте и нагретой атмосфере. Я спросила, собирается ли он в Палату? Нет, ответил он, вряд ли. Я уговаривала его поехать, веря, что это лучшее, что он может сделать. Он поехал, но оставаться долго не смог; каким-то образом сообщение о смерти сестры попало в газеты, и депутаты выражали ему свое сочувствие с такой сердечностью, что ему пришлось уйти, дабы не расплакаться. Пару ночей спустя он выступил с речью в ответ мистеру Бродхерсту по Законопроекту об ответственности работодателей, и если в его словах было чуть больше едкости, чем обычно, мне часто думается, что отчасти это объяснялось жгучей болью его собственного горя.

5-го числа мою сестру похоронили на Бруквудском некрополе, где уже покоились некоторые члены нашей семьи. Многие из тех, кто знал ее и чьим жизням помогла ее жизнь, умоляли о публичных похоронах; но мой отец страшился выставлять свое горе напоказ даже перед самыми сочувствующими друзьями, и мы тихо и молча предали ее земле в последнем пристанище, куда, увы, так скоро суждено было присоединиться ее убитому горем отцу. Ее смерть не обошлась без христианских банальностей о «жалкой бесплодности теорий скептика» перед лицом семейных бедствий; и мистер Бредло задался вопросом, что подумали бы о нем, если бы в аналогичный час он стал докучать какому-нибудь христианину насмешливыми словами об ужасах теории о том, что «много званых, да мало избранных»?

Мы с мужем теперь переехали жить на Серкус-Роуд, и поскольку у отца внезапно не оказалось секретаря, я исполняла эти обязанности, пока он подыскивал нового. Я оставила классную преподавательскую работу, в которой много лет была связана с сестрой, располагая теперь некоторым количеством свободного времени, и обнаружив, что могу справляться со всем необходимым, я умоляла его позволить мне продолжить его работу. Мне нравилось чувствовать, что я помогаю ему, пусть даже столь механическим способом, как запись под его диктовку.

В последние годы жизни мистер Бредло часто хворал и сильно страдал, особенно из-за руки, столь тяжело травмированной 3 августа 1881 года. Напряжение — как умственное, так и физическое — шести лет с 1880 по 1885 год оказалось колоссальным [63]. Но неделя на Лох-Лонге с Финлеем Макнабом, удочкой и леской словно возвращала ему здоровье; мы и помыслить не могли ни о чем серьезном, до того он казался крепким и сильным. Однако в октябре 1889 года он слег — так тяжело, что какое-то время казалось сомнительным, сможет ли он оправиться, но благодаря искусству его старого врача доктора Рамскилла и усердной заботе его друга и коллеги по Комиссии по вакцинации доктора В. Дж. Коллинза он постепенно вновь вернулся к жизни. Считалось, что его здоровью пойдет на пользу морское путешествие в Индию, и потому он решил посетить Пятый национальный конгресс в Бомбее. Член Парламента мистер Макьюэн, проводивший тогда отпуск за границей, прислал мистеру Бредло чек на 200 фунтов стерлингов, чтобы финансовые трудности не помешали ему последовать совету врача; вместе с чеком мистер Макьюэн отправил с тончайшим образом подобранными словами письмо, которое тронуло больного до глубины души.

Тени смерти подступили к нему очень близко, и ему пришлось вести тяжелую борьбу за возвращение к свету, однако он страстно жаждал жить. Столько всего было начато им, и положение, завоеванное им теперь в Палате, позволило бы ему легко довести это до конца. Лежа в постели в своем кабинете [64], он снова и снова обдумывал в уме планы, с помощью которых мог бы беречь свои силы в будущем. Было совершенно ясно, что ему придется читать меньше лекций и все больше полагаться на перо. Он решил попытаться продать остаток срока аренды на Флит-стрит и отказаться от издательского бизнеса; он также планировал постепенно рассчитаться с владельцами облигаций и, когда дело будет полностью свободно от денежных пут, передать типографское оборудование моему мужу, чтобы тот вел дело на собственное имя и под свою ответственность. Одно дело, как он чувствовал, он мог сделать немедленно. Полежав некоторое время в полном молчании, он однажды поразил меня, внезапно заявив, что решил сложить с себя полномочия президента Национального светского общества, и велел мне взять бумагу с ручкой и записать его распоряжения относительно письма к секретарю. Я попыталась поспорить с ним и умоляла обдумать этот шаг, не совершать ничего сгоряча, а также напомнила, что люди станут говорить, будто он отрекся от своих взглядов из-за нынешней болезни. Его лицо, до того неподвижное и суровое, помрачнело при этих словах. Люди могут думать что им угодно, заявил он, он больше не в силах успевать везде; от чего-то придется отказаться; пост президента влек за собой массу работы, и он должен сложить с себя эти обязанности. Я попыталась возразить еще, но он резко остановил меня, сказав, что решение принято. Меня смутили его тон и манера, столь необычные в общении со мной, и я на минуту вышла из комнаты, чтобы вернуть душевное равновесие. Я вернулась почти сразу и подошла к столу за блокнотом, чтобы записать письмо мистеру Фордеру (секретарю). Услышав свое имя, произнесенное мягко, я обернулась и увидела, что отец протягивает мне руку. Я подошла к кровати. «Теперь, доченька, — ласково сказал он, — я хочу, чтобы ты повторила то, что собиралась сказать минуту назад». Он терпеливо выслушивал меня, пока я убеждала его в том, что хотя он и достаточно силен, чтобы презирать инсинуации, которые неминуемо последуют за внезапным и немотивированным объявлением об отставке, это было бы не совсем честно по отношению к его друзьям, которым придется выносить насмешки и пинки, не имея возможности процитировать в ответ ни слова из его уст. Он ответил, что причиной его немедленной отставки служит то, что он не может оставаться президентом лишь на бумаге и, не принимая участия в работе лично, нести ответственность за изречения и поступки других — с которыми он мог как соглашаться, так и не соглашаться, — совершаемые от имени Общества. Впрочем, он подумал, что может отложить формальное сложение полномочий до возвращения из Индии, хотя о своем намерении заявит немедленно. Он добавил с нежной улыбкой: «Обещаю тебе сделать заявление, которое не оставит никого в неведении относительно моих взглядов». Религиозный вопрос волновал его настолько мало, что он даже не думал о нем, пока я не заговорила о возможности превратного толкования. Суровость и жесткость его манеры при объявлении о своем решении объяснялись исключительно болью, стоившей ему отказа от поста, который он так высоко ценил и который надеялся занимать до тех пор, пока законы о богохульстве не будут стерты из свода статутов.

Щедро предлагалось оплатить мой проезд до Бриндизи, чтобы я могла ухаживать за отцом в первые дни его пути, но мое собственное здоровье не позволило мне принять столь заманчивое предложение. Он казался поистине слишком больным, чтобы ехать одному, и воспоминание о его лице, таком осунувшемся и сером, каким я видела его в последний раз у борта судна, было неизбывной болью. Он прислал написанную карандашом записку с лоцманом и письма из каждого порта, рассказывая, как с каждым днем набирается сил. На борту парохода все были добры к нему. В Бомбее все были более чем добры; казалось, все — и индусы, и английские резиденты — соперничали друг с другом в оказании ему знаков внимания. В распоряжение его и президента Конгресса сира Уильяма Ведерберна были предоставлены дом и слуги, причем последний всяким любезным жестом облегчал больному жизнь. Хотя было объявлено, что мистер Бредло не сможет пробыть в Бомбее достаточно долго для приема адресов, ему было вручено множество таковых, причем около двадцати — в ларцах или футлярах из резного серебра, резного сандалового дерева, с инкрустацией из слоновой кости и других прекрасных образцов местного ремесла. Одна только пошлина за них составила около 19 фунтов и была оплачена Комитетом Конгресса.

Интерес мистера Бредло к делам Индии и понимание нужд ее народа получили признание как на родине, так и в самой Индии. В Индии его радостно называли «депутатом от Индии», а на родине к его взглядам по индийским вопросам прислушивались с возрастающим уважением. Лорд Дафферин добивался личной встречи и впоследствии вел с ним обширную переписку, а перед тем как отправиться в Бомбей, лорд Харрис также счел необходимым повидаться с признанным представителем индийского народа в Парламенте.

Мистер Бредло вернулся из Бомбея в конце января (1890 года) в гораздо лучшем здравии, чем мы смели надеяться, и теперь мы твердо верили, что при должном уходе он снова полностью окрепнет. Рождение моего малыша в апреле того же года помешало мне заниматься отцовской корреспонденцией, и по моей просьбе мое место заняла моя подруга и подруга моей сестры, миссис Мэри Рид. Отец вскоре очень привязался к моему мальчику и то и дело откладывал писанину, чтобы взять его на колено, уверяя, что никогда прежде не оставлял работу ради няньки с младенцем, а иной раз гадая, станет ли тот, когда подрастет, ходить с ним на рыбалку.

Появление малыша и всей его атрибутики заставило нас ощутить тесноту пуще прежнего, и поскольку музыкальные издатели имели на первом этаже комнату, используемую ими под склад, мой муж договорился арендовать ее, и мы обустроили там гостиную. Мы постарались сделать ее как можно красивее, и к концу сентября она была готова. В день рождения отца (26-го числа) я уговорила его повести нас в театр, и мы отправились в «Лицеум» на «Рэвенсвуд». Вернувшись домой, мы ужинали в светлой новой комнате вместо мрачного подземелья, и отец много шутил по поводу непривычной роскоши своего окружения. Увы! Казалось, эта комната была обставлена лишь для того, чтобы он умер в ней три месяца спустя.

Зима 1890 года началась рано и выдалась суровой. В ноябре пошел снег, и снегопады с туманами продолжались далеко за полночь нового года. С наступлением холодов отец снова начал хворать. Он подумывал съездить в Париж встретить Новы год, но не мог себе этого позволить. Мне жаль было, что поездка не состоялась, ибо из Парижа он неизменно возвращался поздоровевшим. Его охотно принимали во французской столице; там его никогда не заставляли чувствовать себя изгоем общества. Возвращаясь с ним в один страшно туманный декабрьский вечер [65] с лекции, которую он читал в Зале науки в пользу чествования мистера Фордера, секретаря Национального светского общества, разговор зашел о ценности его книг, и он упомянул две или три те, что считал — как оказалось впоследствии, ошибочно — очень ценными. Я спросила, не хочет ли он продать их; если бы на вырученные деньги удалось купить отдых и здоровье, они стоили бы такого обмена. «Эх, дочка, когда я продаю свои книги...» — начал он, и его неоконченная фраза выражала всю горечь его дум. Ему дважды пришлось бы продать их, если бы не помощь друзей — один раз, как я уже упоминала, для уплаты судебных издержек правительству в деле «Бредло против Эрскина», а в другой — по делу Питерса и Келли. Он любил свои книги; расставание с ними казалось равносильным расставанию с собственной кровью.

10 января отец отправился во второй половине дня на прогулку; стоял густой туман и было до одури холодно. Когда несколько часов спустя он вернулся, я, как обычно, сбежала к нему навстречу и пришла в ужас, увидев его лицо: оно было точно таким же, каким я видела его в разгар болезни прошлой зимой. Это был первый приступ сердечных спазмов, хотя тогда мы еще этого не знали; он был сравнительно легким [66], и вскоре отец вроде бы снова стал самим собой. Однако улучшение оказалось более мнимым, чем действительным; не прошло и недели с того дня, как он был вынужден слечь в постель, а меньше чем через месяц он уже лежал в могиле. Он скончался 30 января, твердый в убеждениях, с которыми жил, и был похоронен 3 февраля рядом с сестрой на Бруквудском некрополе. Похороны были тихими, без речей и пышности [67], но проститься с ним приехали со всех концов Англии — один шахтер даже прибыл из Шотландии. Люди самых разных сортов и состояний проделали путь в этот глухой уголок, чтобы выразить свое уважение человеку, отдавшему жизнь на службе своим ближним.

После смерти мистера Бредло его активов оказалось далеко недостаточно для покрытия долгов, однако среди этих обязательств не было ни единого личного пункта; все до единого они были связаны с бизнесом на Флит-стрит. Большинство кредиторов с готовностью согласились принять мировое соглашение из расчета десять шиллингов за фунт; из этой суммы 1700 фунтов были собраны по подписке общественности, а остальное покрыто за счет продажи библиотеки [68], индийских подарков [69] и аренды дома 63 по Флит-стрит. То было удивительное свидетельство уважения, которым пользовался мой отец, раз люди объединились, чтобы помочь выплатить его долги после его кончины. Проектировалось еще четыре памятника ему, из которых три ныне завершены. Первым был закончен монумент в Бруквуде. Он представляет собой бронзовый бюст мистера Бредло работы мистера Ф. Верхейдена на постаменте из красного гранита. Он был воздвигнут стоимостью в 225 фунтов; деньги собрали абсолютно спонтанно, без единого призыва или просьбы. Затем последовала статуя мистера Бредло, воздвигнутая его избирателями в Абингтон-сквер в Нортгемптоне и открытая 25 июня 1894 года в присутствии величайшей толпы, когда-либо собиравшейся в этом городе. Наконец, существует мемориал, организованный в Палате общин и энергично продвигаемый дочерьми Ричарда Кобдена, одного из благороднейших людей нашей страны. Он принял форму обеспечения некоего достатка для меня самой, и с этой целью на собранные деньги был куплен дом.

Есть еще один мемориал, который по своей природе вряд ли будет завершен в ближайшие несколько лет. Это проект строительства зала под названием «Мемориальный зал Бредло», который планируется использовать для продвижения великих идей, с которыми был отождествляем мистер Бредло. Потребовалось около ста лет, чтобы построить мемориальный зал Томасу Пейну; еще предстоит увидеть, сколько времени уйдет на возведение такового в память о Чарльзе Бредло.

ЧАСТЬ II.

АВТОР

ДЖОН М. РОБЕРТСОН.

ГЛАВА I.

ФИЛОСОФИЯ И СЕКУЛЯРИСТСКАЯ ПРОПАГАНДА.

Здесь, пожалуй, будет уместно дать общий обзор учения Бредло по великим открытым вопросам мнений и действий, рассматривая отдельно извечные сферы религии и политики. Когда он наиболее ярко проявился перед своими соотечественниками, у него была вполне определенная репутация по обеим частям, поскольку он выступал по ним почти в каждом сколько-нибудь крупном городе страны; но ни тогда, ни позже нельзя было сказать, что хоть сколько-нибудь значительное большинство публики имело верное или точное представление о его позиции. Препятствие заключалось и заключается отчасти в предрассудках, отчасти в неспособности.

§1

Начнем с того, что даже само четкое звание «атеиста» может означать великое множество вещей для великого множества людей. Малообразованные и даже некоторые вполне образованные люди обычно описывают атеиста как того, кто говорит: «Бога нет» и «Все случается само по себе». Говорить таким людям — как это делалось уже тысячу раз —, что для атеиста обе эти фразы бессмысленны, кажется бесполезным: мы должны начать с самого начала и показать, как возник этот спор. Полезно также иметь в виду, что атеизм Бредло в эволюции английского свободомыслия отстоит всего на поколение от деизма Томаса Пейна, который весьма схож с деизмом Вольтера. Деизм или теизм сегодня считается вполне «религиозным» состоянием ума; но именно в таком состоянии пребывали люди, которых в их время христиане ненавидели и поливали грязью точно так же, как Бредло в его дни. Эксплицитный атеизм стал сколько-нибудь распространенным мнением лишь в наши дни. Люди, которых именовали так в прошлые эпохи, насколько нам известно (если оставить в стороне примечательные явления итальянского Возрождения), почти всегда были деистами или пантеистами, причем последние, разумеется, логически склонны смыкаться с атеизмом, однако сами неизменно заявляли об отречении от него. Так, Гоббс и Спиноза, которых в прошлом столетии христиане беспрестанно называли атеистами, всегда утверждали, что обладают представлением о Боге; а свободомыслящие, заявившие о себе в Англии в первой половине XVIII века, все были исповедующими деистами. Систематический атеизм начал зарождаться среди более проницательных или более подготовленных мыслителей второй половины столетия. Так, Юм, проповедовав деизм всю свою жизнь, оставил для посмертной публикации «Диалоги о естественной религии», которые равняются отказу от всех форм теизма. О Вольтере в его последние годы, когда он яростно атаковал атеизм Гольбаха, высокопарные болтуны парижских салонов говорили: «Да он же фанатик; он деист». Но даже Вольтер, как показал мистер Морли, стал несколько меньше деистом после Лиссабонского землетрясения; да и «Кандид» — не самый подходящий теистический трактат [70]. Дидро, опять же, пришел к явному атеизму; а его друг Гольбах написал в «Системе природы» первый систематический и прямой атеистический трактат Нового времени [71]. В Англии движение шло менее быстро. Болинггрок продвинулся довольно далеко в сторону лукрецианского или агностического теизма; и элитарный деизм, который в его русле противостоял оппортунистической ортодоксии Батлера, неизбежно стремился сделать свое Божество силой весьма далекой и недоступной. Но свободомыслию, чтобы завоевать хоть какое-то влияние на умы простого народа в густеющем населении второй половины прошлого века и первой половины этого, приходилось начинать сначала и более эффективно в русле первых деистов. Прежде чем решать более абстрактные вопросы, необходимо было продемонстрировать невероятность священных книг. В этой задаче Вольтер, ученик английских деистов, выступил главным исполнителем для всей Европы. Именно Пейн, однако, впервые в вихре революции донес до тысяч английских ремесленников и других простых людей невероятность того, что столь долго выдавалось за божественно открытую истину. Он сумел сделать это тем лучше благодаря мощи и славе своего труда в области политики, а также постоянному исповеданию благочестивой веры в благого Бога, поношением которого, как он заявлял, являются библейские рассказы. Вероятно, этот элемент народной религии был необходим для поддержания непрерывного течения народного свободомыслия в Англии на протяжении всей великой реакции, последовавшей за Французской революцией. Но аргумент Батлера оставался справедливым как против Пейна, так и против более ранних деистов. Если библейские истории несовместимы с представлением о «добром» всемогущем Боге, то же самое можно сказать и о действиях Природы. И хотя найдется немало людей, которых этот аргумент способен привести к вере или видимости веры в Библию (хотя она говорит в пользу Библии не больше, чем в пользу Корана), были и другие, кто чувствовал себя обязанным сделать логический выбор и решить, что «добрый Бог» народной полуверы — это мечта.

Подобный прогресс — вопрос времени. Атеизм в психологическом смысле начался с зарождения физической науки. Чистый теизм в своей ранней форме политеизма видел во всех природных движениях и силах выражение личной силы или сил, аналогичных человеку; и его боги были и остаются просто увеличенными проекциями человечности. Так, солнце, луна, планеты, ветры, гром, молния, реки, родники, моря — все они мыслились управляемыми и приводимыми в движение личными божествами. Однако как только астрономия сделала несомненными абсолютно регулярные движения солнца и звезд, теизм в соответствующей степени логически ограничился, а атеизм в соответствующей степени логически стал возможен. Астрономия была строго безбожна постольку, поскольку показывала, что вселенная движется по неизменным законам. Разумеется, это восприятие составляет лишь малую часть человеческого сознания и повседневной жизни; и привычка теизировать, так сказать, с легкостью перевешивала привычку атеизировать. Но каждый шаг вперед в точном познании Природы и в способности к точному мышлению неизменно подталкивал к поощрению атеистического взгляда и дискредитации теистического. Отсюда и распространение атеизма и агностицизма среди греков в их прогрессивный и научный период. Требовались постоянное реформирование и модификация теистической доктрины, а позже — полное прекращение любой научной мысли, чтобы удерживать теистический взгляд на вещи в силе и при власти. И нужен был новый подъем науки и точного мышления, прежде чем вновь зашла речь об атеизме.

Из этого, однако, следует, что весь ранний так называемый атеизм был лишь отсечением теистических идей от той или иной сферы человеческой деятельности. Христиане были «атеистами» для языческой массе, поскольку отвергали те единственные идеи Бога, которые эта масса лелеяла. Точно так же христиане, которые позднее пренебрегали поклонением изображениям Бога (как персы и евреи делали задолго до них), были атеистами для тех христиан, которые могли помыслить Бога лишь в образе идола. У предрассудков своя логика. Когда впоследствии медики стали все больше опираться на индуктивный метод и рациональную (пусть даже ошибочную) процедуру, а все меньше на колдовство и призывания, их закономерно называли атеистами, поскольку они исключили «Бога» из важной и опасной сферы деятельности. Логически говоря, чем сильнее человек является теистом, тем больше вмешательства «Бога» он видит в жизни. Ни один человек не является теистом во всем; но в эпохи невежества люди были теистичны в большинстве вопросов. Царство Божие в практическом смысле — это область, в которой человек заведомо невежествен или бессилен. «Воля Божия» — это имя для сил, которые человек не может контролировать и не понимает. Оно охватывает шторм, эпидемию, хороший или плохой урожай, удачу, но не несварение желудка или раскалывание угля ударом молотка. Вот почему каждое новое продвижение науки, каждое новое объяснение совокупности фактов через понятия закона и врожденной тенденции поначалу клеймится как атеистическое. Следом за врачами пришли физики. Великий Кеплер в соответствии со своим идеалистическим методом был настолько пропитан теизмом, что воображал, будто планеты удерживаются на орбитах управляющими ангелами. Ньютону же напрямую вменяли в вину атеизм за объяснение вселенной в терминах закона гравитации. Говорили, что он изгнал Бога из мира; и в том, что касалось его физики, это было правдой. Тем не менее он сам был пламенным теистом и даже пытался подкрепить свой теизм теорией о том, что «материя» изначально была лишена гравитации и что это свойство добавил Бог. С этим предохранением или без него обобщение Ньютона было, однако, достаточно абстрактным, чтобы оставить народную религию в неприкосновенности; и практический теизм даже ассимилировал его науку и выиграл от нее. Лишь когда геологи стали объяснять формирование Земли через закон и тенденцию, грянул по-настоящему сильный удар. До тех пор Бог обычно считался творцом Земли если только потому, что под рукой не было иного объяснения; и главное, геология вступила в конфликт с Книгой Бытия. Отсюда последовало гораздо более серьезное сопротивление и куда более массовое обвинение в атеизме, хотя первые геологи в большинстве своем были деистами и верили в специальное сотворение животного мира. Следующим и самым серьезным ударом стало дарвинизм, который изгнал «божественную идею» из биологии. Из-за этого раздался самый громкий из всех криков; и одиозность была бы непреодолимой, если бы не множество натуралистов, подхвативших новое учение как вопрос специальной науки. «Бог» ныне для людей науки практически изъят из сферы всех «естественных» наук; и результаты, достигнутые в этом отношении образованными людьми, постепенно усваиваются малообразованными, причем масса духовенства мало-помалу ассимилировала выводы биологии подобно тому, как их предшественники усвоили выводы геологии и физики.

Неизбежным следующим шагом становится приведение знаний о человеческих делах к научному порядку. Этот шаг в значительной степени сделал Бакл, несколько нарушив должный порядок времени, прямо перед выходом «Происхождения видов» Дарвина; и Бакл в целом столкнулся с религиозной враждебностью даже большей, чем сам Дарвин, хотя, что весьма показательно, он прямо настаивал на теизме, в то время как Дарвин оставлял его на заднем плане туманным образом. Теизм Бакла столь очевидно не оставляет его Божеству никакой работы в человеческих делах, что его вера, сколь бы пламенной она ни была, не могла послужить смягчению того класса, чьей функцией является объяснение истории в терминах божественного вмешательства. Бакл, будучи исповедующим теистом, во всех практических целях находится в положении атеиста, за исключением своего личного и эмоционального убеждения в загробной жизни. Бог, никоим образом не соприкасающийся с людьми ни к добру, ни к худу, — слишком бледная концепция, чтобы принимать ее во внимание.

Атеизм, следовательно, представляет собой лишь развитие процесса мысли, начавшегося века назад при политеизме. В прошлом к нему приходили одинокие мыслители; атеисты, судя по всему, существовали уже во времена создания отдельных частей вед; и каждый из великих шагов научного обобщения предвосхищался людьми, которые не смогли донести эту идею до своей собственной эпохи. Именно присвоение этому шагу имени порождает наибольший шок. И когда реформатор даже не дожидается, пока его позиции подберут название, не просто подтачивает теизм новым научным подходом к какой-то области фактов, а доходит до логического корня проблемы и заявляет, что новейший теизм по сути своей ничуть не истиннее древнейшего, хоть и лишен определенных грубостей — вот тогда-то и вызывается максимум одиозности. Атеист в действительности делает лишь то, что продвигает отрицание на шаг дальше самого теисты. Как имел обыкновение указывать Бредло, современный теист отрицает существование любого типа «Бога», кроме собственного. Что бы он ни счел нужным рассуждать о безрассудности отрицания возможностей неведомого, он абсолютно уверен в том, что во вселенной нет Существа, хотя бы отдаленно напоминающего сказочного Зевса, Молоха, Осириса, Венеру или Уицлипочтли. Он убежден, что все это лишь воображаемые сущности. Подобным же образом он в наши дни начинает обретать уверенность в том, что концепция Яхве — такая же чистая выдумка, как и Бахус; простая проекция человеческого собственного образа (пусть даже увеличенного или даже идеализированного) на фон неизведанного. Более того, теист наших дней начинает отрекаться от концепций «деистов» прошлого века: он не желает знать никакого «Великого Архитектора», никакого «Высшего Провидения». Новейшие трактаты прямо отвергают аргументы предшественников в пользу доказательства «бытия Божия». Таким образом, сам теист «отрицает существование» тысяч богов [72]. Атеист же, как выразился мистер Бредло, просто отрицает на одного больше [73]. Он утверждает, что самый передовой теизм (в отличие от чистого пантеизма) — это лишь видоизмененная форма древнейшего; всего лишь цивилизованная фантазия взамен нецивилизованной; это всегда мужская особа по образу человека, со страстями, эмоциями, ограничениями, качествами; любящая, ненавидящая, планирующая, наказывающая, вознаграждающая; всегда «увеличенный несверхъестественный человек» первобытного почитателя: концепция, резко и нелепо противоречащая первым философским требованиям самого учения, которое ее воплощает. Бог теизма всегда должен быть аналогом теиста. Юм, выходя за пределы теизма, заключил, что «Сила» вселенной может иметь лишь тусклую и отдаленную аналогию с человеческой личностью. Дальнейшие рассуждения вынуждают прийти к выводу, что у нее не может быть никакой мыслимой аналогии.

К такому выводу действительно пришли многие исповедующие теизм и христиане. Профессор Макс Мюллер собрал примеры в своих лекциях по «антропологической религии». Но эти мыслители, подобно самому доктору Мюллеру, на практике всегда возвращались к личностному представлению, которое они философски делают вид, будто отвергают. Как выразился доктор Мюллер, абстрактный теизм, который не признает у Божества никаких человеческих атрибутов вовсе, слишком «холоден» для популярности; и доктор Мюллер не стыдится, сгладив углы тривиальным заблуждением, прибегать к доктрине и терминологии толпы, наделяя Божество мужским полом, поскольку «мы» не можем мыслить о «Нем» иначе как о мужчине. Атеист же просто твердо и честно придерживается тех выводов, к которым такие теисты открыто пришли, а затем слабовольно отпустили.

Это настолько очевидно для здравомыслящих людей, что во все философские эпохи находились те, кто, избегая скорее имени, чем реальности атеизма, сформулировали доктрину и название пантеизма. Между логическим пантеизмом и атеизмом, однако, нельзя не подчеркнуть с полной силой, нет никакой разницы, кроме названия. Атеист верит в «развивающуюся» и бесконечную вселенную, совокупность которой он не может претендовать постичь и которую он категорически отказывается пытаться объяснять примитивной гипотезой персонального «Духа». Он называет вселенную «бесконечной» в знак признания того, что не может вообразить конца ее протяженности или длительности. Это признание бесконечности представляет для него предел мысли: и он отказывается наделять дальнейшими атрибутами то, одно лишь наименование чего подводит его к грани возможностей разумной речи. Он отказывается давать развивающейся вселенной имя «Бога», поскольку это имя всегда и почти у всех людей ассоциировалось с примитивным представлением о Личностном Существе, и делать его идентичным Вселенной — чистой воды словесная уловка. Настолько неотразимо влияние неизбывной ассоциации этого имени, что оно неизменно возвращает едва ли не каждого исповедующего пантеизм в пучину простого теизма и деизма, даже если изначально он сформулировал свой пантеизм так, чтобы тот соответствовал этому названию. Логически последовательного пантеиста, использующего это имя, было бы трудно отыскать. Отсюда возникает необходимость по всем основаниям отвергать пантеизм столь же отчетливо, как и теизм. Единственный последовательный путь — использовать лирическую частицу «а» и держаться термина, означающего «без Теоса, без идеи Бога».

§2.

Это предисловие, как можно надеяться, облегчит понимание тонкостей учения Бредло. Он не был неискушенным атеистом из теистического воображения, которого можно смутить цитатой из Канта устами одного из персонажей религиозных водевилей миссис Уорд. Он знал, что Кант, переведенный на простой язык, дает полный ответ на учение самого Канта. Начав еще мальчиком защищать свой теизм в дискуссиях, он увидел, как его сокрушил один из тех прирожденных дебатеров, которые время от времени встречаются среди рабочего класса, люди, намного превосходящие по врожденной силе и интеллектуальной честности тех образованных потребителей чужих туманностей, которые смотрят на них свысока. [74] Но он не полагался на «здравый смысл», ни на свой собственный, ни на чужой. Он читал всю философскую литературу, какая попадалась ему под руку; в частности, он стал углубленно изучать Спинозу. Один знакомый мне священник утверждает, что до конца своих дней он оставался спинозистом. Было бы менее точным сказать, что он использовал многое из метода Спинозы для утверждения атеизма, к которому на практике ведет доктрина Спинозы, [75] при этом неизменно и скрупулезно признавая, что Спиноза сформулировал пантеизм и претендовал лишь на модификацию идеи Бога. Вот собственные слова Бредло:—

«Логика Спинозы была направлена на доказательство единой субстанции с бесконечными атрибутами, для которой в качестве эквивалента этой единой субстанции с бесконечными атрибутами он использовал имя „Бог“. Некоторые из тех, кто впоследствии последовал за Спинозой, согласились с его единой субстанцией, но отрицали возможность бесконечных атрибутов. Атрибуты или качества, настаивают они, являются атрибутами конечного или обусловленного, и вы не можете иметь атрибутов субстанции иначе как в качестве атрибутов ее модусов. В этом различии кроется разделительная линия между спинозизмом и атеизмом. Спиноза признает бесконечный интеллект; но атеизм не может мыслить интеллект иначе как в отношении, как качество обусловленного, а не как сущность абсолютного. Спиноза, однако, отвергал доктрину свободы воли, поскольку у него все явления исходят от Бога; таким образом, он отбрасывает обычные представления о добре и зле». [76]

Позиция, занимаемая здесь, часто встречает отпор в виде протестов против «отрицания интеллекта» у высшей силы во вселенной. Этот протест совершенно неуместен. Атеизм «отрицает интеллект» у бесконечного существования точно так же, как он отрицает у него усы и диспепсию. Суть в том, что интеллект немыслим иначе как конечный атрибут; любой мыслительный процесс подразумевает ограничение и невежество. [77] Бесконечность должна превосходить состояние «интеллекта». «Интеллект» «всеведения» — это химера. И когда атеиста обвиняют в том, что он делает самого себя высшим существом во вселенной, простой ответ заключается в том, что именно теист, и никто другой, поступает именно так. Иными словами, теист делает собственный разум и личность типом и аналогом Бесконечной и Вечной Силы. Атеист признает, что он не может сформировать никакого представления о Бесконечной и Вечной Силе. Теист устремляется туда, куда атеист ступать отказывается. И ничто не является более примечательным в современной истории религии, чем отступление всех теистических аргументов к какой-либо форме субрациональной позиции, столь кропотливо сформулированной Кантом, — а именно, что идея Бога устанавливается не благодаря какой-либо форме разумного умозаключения из знания, а моральными потребностями и конституцией человеческой природы. Эта доктрина является не только формальным банкротством всей философии, логической и психологической, но и дискредитацией любой религиозной системы, которая ее принимает, поскольку она в равной степени действительна для каждой из них против всех остальных, помимо того, что она окончательно уничтожается простым фактом упорного научного атеизма, который доказывает, что человеческая природа не нуждается в подпитке идеи Бога ни в этике, ни в политике, ни в естественных науках. Единственное средство неокантианства против атеиста — это argumentum ad hominem: приписать ему «атрофию» «духовного» чувства; аргумент, который — не прибегая к простому tu quoque — можно достаточно парировать либо ответом, что «духовное чувство», поддерживающее теизм, есть лишь плотский и самовозбуждаемый аппетит к умственному опиуму, и что индус и набожный католик обладают им в гораздо большей степени, чем простой теист; либо напоминанием о том, что даже если за атеизмом кроется особый интеллектуальный дефект, то с точки зрения теистической гипотезы это дефект, предопределенный Теосом, и он является столь же частью человеческой природы, как и послушание теиста.

Вся эта линия психологических аргументов, в изложении Канта и его адаптаторов, полностью и терпеливо разбирается Бредло в его разделе «Учебника свободомыслящего», который поочередно рассматривает все основные доводы ортодоксии. В конце исследования учения Канта он пишет с большой осторожностью и умеренностью:—

«Мы не уверены, что справедливо изложили позицию Канта или эффективно ответили на то немногое, что мы изложили. Сжимая в рамках этого Учебника взгляды писателя, чьи выражения столь запутаны, как у Иммануила Канта, мы могли потерпеть неудачу как в изложении, так и в ответе, но нас утешает то, что мы во всяком случае представляем нашим читателям источники для более полного знания».

Но это скромное самоуничижение было излишним, поскольку основные тезисы Канта действительно были в достаточной мере изложены и опровергнуты; и далее в Учебнике цитируются и разбираются аргументы способного неокантианского теиста, который признавал, что нашел Канта неудовлетворительным, но в свою очередь противопоставил моральному доводу Канта лишь расплывчатый эмоциональный довод, подкрепив его старым паралогизмом «духовного чувства». Это лучшее, что современный теизм может сказать в свое оправдание; и этот аргумент никогда никого не убедит в том, кто нуждался в убеждении. [78] Более того, он отвергается ортодоксальным теизмом, который претендует на опору на откровение, и который, в свою очередь, отметается как необоснованный более философским теизмом.

Ортодоксальный теизм в этой стране представляет профессор Флинт, который, когда Бредло вызвал его на философскую защиту своей позиции, избрал линию ответа в том духе, что «для лица, обладающего типично английским интеллектом, мистер Бредло при рассмотрении теизма демонстрирует странную склонность к метафизическим головоломкам», [79] и продолжил отвечать на упомянутые «головоломки» в духе шутника, упражняющегося в остротах. Аргумент «Если только не является бессмыслицей утверждать бесконечность и добавленный к ней мистер Бредло, почему должно быть бессмыслицей утверждать бесконечность и добавленную к ней вселенную?» служит образцом рассуждений, с помощью которых доктор Флинт удовлетворяет благочестивых в ответ на атеистическую доктрину о том, что человеческие существа — лишь формы бесконечного существования. Другая уловка профессора состоит в утверждении, будто Бог обладает разумом, но не рассуждает. «Ни один разумный человек не думает и не говорит о Боге как о рассуждающем»; что представляет собой суровую атаку шотландского профессора богословия на автора Первой книги пророка Исаии (глава 1, стих 18). Однако здесь заслуживает большего, чем мимолетное упоминание, одно из замечаний профессора [80]:—

«В некоторых кругах бытует впечатление, что атеизм пропагандируется слабым и неискусным образом со стороны лидеров секуляризма. Я не разделяю этого впечатления. Большинство писателей, стремящихся распространять атеизм в литературных кругах, не идут ни в какое сравнение по интеллектуальной силе ни с мистером Холиоком, ни с мистером Бредло».

Подобное свидетельство из такого источника весит несколько больше, чем аргументы, исходящие оттуда же.

Что же касается утверждения, будто атеисты говорят «Бога нет» — утверждения, высказываемого с поразительной частотой исповедующими агностицизм, — Бредло неизменно возражал на него ответом, что эта фраза бессмысленна.

«Первоначальная трудность заключается в определении слова „Бог“. Невозможно одинаково умно утверждать или отрицать какое бы то ни было суждение, если со стороны утверждающего или отрицающего отсутствует хотя бы понимание значения каждого слова, используемого в суждении. Для меня слово „Бог“ само по себе является словом без значения». [81]

Было бы точнее сказать, что у него слишком много значений, чтобы оно могло означать что-то одно конкретное. Как только дано определение, предполагаемое существование может быть рационально опровергнуто, подобно существованию расы кентавров, наполовину людей, наполовину лошадей, или драконов, изрыгающих пламя, либо существа, соответствующего описанию Нептуна, правящего колесницей на море, или Аполлона, правящего солнцем. Все определения Бога, утверждающие личность или человеческие атрибуты, открыты для немедленного осмеяния посредством аргументации. «Я еще никогда не слышал, — писал Бредло, — ни от одного живущего человека определения Бога и не читал определения ни мертвеца, ни живого, которое не было бы самопротиворечивым... Но в тот момент, когда вы говорите мне, что имеете в виду Бога Библии, или Бога Корана, или Бога какой-то конкретной Церкви, я готов заявить вам, что отрицаю этого Бога». [82] Человек, заявляющий, что мы не имеем права отрицать существование его воображаемого Бога до тех пор, пока мы не обошли всю вселенную, по его собственным словам, не имеет права отрицать существование таких богов, которые описаны в сказаниях о Сатурне и Торе. Самый паралитический агностицизм, однако, подобно самому благочестивому теизму, кажется, вполне доволен уверенностью в том, что они являются воображаемыми сущностями, точно так же, как и тем, что Юлий Цезарь никогда не был в Америке.

Отношение атеизма к агностицизму оказывается совершенно неверно понятым большинством людей, проводящих между ними различие. Иными словами, логическая форма агностицизма — под которой не подразумевается самоназванный агностицизм, прибегающий к использованию имени «Бога» — сводится к тому же самому, что и атеизм, поскольку он утверждает, что ходячая идея Бога есть лишь слепок с человечности, подобный тем, что предшествовали ему. Бредло порой выходил из себя (и немудрено) из-за людей, писавших ему с целью указать, что атеизм неправ, а агностицизм прав. Они никогда не утруждали себя попытками понять, что он подразумевал под атеизмом; и с сожалением приходится признать, что более компетентные агностики часто совершают ту же оплошность. Простодушный агностик, который чистосердечно замечает: «Я не утверждаю, будто Бога нет, но я не видел никаких свидетельств Его существования», поддерживается более ученым агностицизмом, который исключает из сферы своей учености литературу современного атеизма. Бредло видел, как новое имя с готовностью принималось людьми, которые не только избегали старого, но и помогали обрушить на него невежественное поношение. Он видел, как атеизм странным образом искажен мистером Спенсером в «Первых принципах»; [83] он указывал, что простое признание в невежестве не стоит того, чтобы его высказывать, и что агностицизм вообще не является философией, если он не заявляет не просто «Я не знаю о вещи, которую вы утверждаете», но и «Вы тоже этого не знаете» — что как раз и составляет утверждения атеизма. Он мог бы добавить, что хотя слово «атеист», несмотря на злоупотребления им со стороны теистов, является хорошим словом и подлинным наименованием доктрины, «агностик» — слово скверное и само по себе вовсе не название доктрины, поскольку оно говорит «Не знаю», не намекая даже на то, что именно остается неизвестным. Автор этих строк слышал, как лектор по христианским доказательствам, магистр искусств, привел в восторг христианскую аудиторию заявлением, что ближайшим английским эквивалентом слова «агностик» является «невежа» (ignoramus). Его тактика была характерна для его дела, но в плане диалектики он оставался в рамках своих прав.

Лучший аргумент в пользу использования названия «агностик» заключается просто в том, что слово «атеист» так долго было покрыто всевозможной невежественной клеветой, что целесообразно использовать новый термин, который, хотя в некоторых отношениях и несовершенен, имеет неплохой старт и со временем обретет общепризнанное значение. Дело, изложенное таким образом, выглядит разумным; но есть и обратная сторона: независимо от мотивов использования этого названия, сейчас оно привязано к полудюжине противоречащих друг другу форм доктрины, колеблющихся в широких пределах между теизмом и пантеизмом. Название «атеист» избегает этого недостатка. Его непопулярность уберегла его от половинчатой и поверхностной поддержки.

§3.

Другое упорное недоразумение возникает вокруг слова «материализм». Бредло не слишком охотно и нечасто прибегал к этому имени. Похоже, он предпочитал более философский термин «монист» или полезное слово «натурист», последнее из которых, впрочем, он не стремился внедрять в обиход. [84] Но он, разумеется, был «материалистом» в том единственном смысле, в каком это слово используется теми, кто так себя называет, — в смысле, достаточно отличающемся от того, который вкладывают в него большинство критикующих их писателей, как рационалистов, так и сторонников сверхъестественного. Первые критики, разумеется, приносят больше вреда. Философия в Англии особенно пострадала от склонности мнящих себя мыслителями людей тревожно дистанцироваться от определенных названий доктрин, о которых дурно отзываются, и присоединяться к вульгарному крику против них, вместо того чтобы попытаться судейски оценить их значимость и ценность. Подобную буржуазную осмотрительность мы наблюдаем на примерах некоторых из наших ведущих современных философов. И есть еще одна беда: некоторые люди, обладающие немалыми способностями определенного рода, лишены способности видеть или охватить все части широкой проблемы сразу или в их взаимосвязи, и неизбежно хватаются за них и разбирают их лишь поодиночке, да и то неуклюже. Рационалисты подобного толка наносят колоссальный вред делу рационализма, подобно тому как пиетисты того же покроя вредят делу своего вероучения, возводя мелкое или словесное различие в ранг сектантской проблемы и представляя других рационалистов своими противниками там, где в корне нет никаких фундаментальных расхождений. Когда этот недостаток чувства пропорции у способного человека сочетается с интеллектуальным колебанием или непоследовательностью, это порождает максимальный крах. Ярким примером тому служит профессор Хаксли, который поддержал противоречивые выводы по полудюжине главных вопросов. Он безосновательно поощрял обязательное преподавание Библии в государственных школах и утомил свободомыслящих нудными стратегическими баталиями на избитые темы с теми, кто разделяет ровно те же убеждения, которые Библия насаждает в умах людей, благоговеющих перед ней. В вопросе о материализме он усилил реакцию презрительными высказываниями в адрес людей, чье учение совпадает с его собственным в той мере, в какой оно является здравым; и с другой стороны, он препятствовал распространению логичного материализма, излагая строго материалистическую доктрину грубо и без словесных околичностей. [85] Хуже того, он писал о материализме подобно Льюису — не рассматривая этот термин исторически; и временами он осуждал материалистов вообще, не вдаваясь в детальный разбор чьего-либо учения. Другой писатель той же категории, от которого можно было бы ожидать большего, — профессор Карл Пирсон. Этот джентльмен, следуя манере профессора Хаксли, в одно время третировал критику теологии как нападки на руину, а в другое — яростно палил по костям умершего теолога. И недавно он счел уместным в своей так называемой «Грамматике науки» очернить материализм, не преподавая при этом практически ничего другого позитивного свойства. Рассуждения мистера Пирсона о материализме Бюхнера и Бредло, свысока изложенные в сноске, при данных обстоятельствах представляют собой худшее из искажений этого вопроса, имеющихся ныне на публичном поприще. Он говорит о «материалисте» и «современных материалистах» как о тех, кто подменяет силу волей или духом спиритуалистов в качестве «причины» движения, и продолжает запутывать и без того изрядно запутанный вопрос о «необходимости», ведя себя как слон в этой философской посудной лавке.

«Идея принудительного характера, — пишет он, — некой необходимости в порядке последовательности остается глубоко укорененной в умах людей как окаменелость спиритуалистического объяснения воли как причины движения. Эта идея сохраняется в ассоциации с научным описанием движения; и в представлении материалиста о силе как о том, что обусловливает необходимость определенных изменений или последовательностей движения, мы обнаруживаем призрак старого спиритуализма. Сила материализма — это воля старого спиритуализма, отделенная от сознания. Обе уводят нас в область за пределами наших чувственных впечатлений; обе, следовательно, являются метафизическими; но, пожалуй, вывод старого спиритуализма был, если и нелегитимным, то не столь абсурдно, как у современного материалиста, ибо спиритуалист не выводил существование воли за пределы сферы сознания, с которой он всегда находил волю связанной».

Этот пассаж, ложный с самого первого предложения — представляя собой лишь эмпирическую атаку на эмпиризм, — в последнем своем предложении со словом «ибо» превращается в обычное передергивание фактов. Спиритуалист как раз самым решительным образом выводил волю за пределы сферы сознания, с которой он всегда находил волю связанной, поскольку он эксплицитно предполагал сознание без организации — вещь, с которой он никогда не сталкивался. Более того, совершенно неоправданно утверждать, будто «современные материалисты» переносят за пределы сферы сознания идеи «воли» или «необходимости», которые они всегда находили связанными с сознанием. Профессор Пирсон запутался в словах, которые имеют свойство становиться даже для мудрецов тем, чем, по словам Гоббса, они являлись для глупцов. Задача философии — это непрерывная борьба с лабиринтами языка; и более чем праздное дело — обсуждать такие проблемы, которые мистер Пирсон здесь беспричинно поднимает, не анализируя термины, которые обычно их содержат. Он использует слово «обусловливает необходимость» так, как будто в его значении нет никакой двусмысленности или неясности; точно так же он постоянно говорит о том, что мы не ведаем «почему» происходящего, не предпринимая ни одной философской попытки проанализировать психологическую силу этого глубоко важного слога. Что мы подразумеваем под «почему», если отвлечься от вопросов волеизъявления? Это старая история рассмотрения листа как «плоского зеленого предмета, о котором нам и так все известно». Профессор Пирсон берется анализировать листья физики, но слишком часто принимает как должное листья языка. Он без всякой нужды подошел к своей задаче таким образом, что она становится в гораздо большей степени вопросом психологии и логики, чем физической науки; однако его психология едва ли лучше сиюминутной критики, расхожей деловой психологии физика. Его различие между философской и физикалистской доктринами (стр. 93, 94), сводящееся к тому, что первая апеллирует к темпераменту, а вторая нет, представляет собой образец любительской психологии, на который тяжело смотреть. И в то же время, дискредитируя те или иные физические доктрины, реальные или воображаемые, на том голом основании, что они метафизичны, он венчает всю свою собственную доктрину нарочито метафизическим описанием природы научного знания. Разумеется, не существует реальной разделительной линии между метафизикой и чувственным знанием; то, против чего справедливо протестуют физики, — это как раз дурная метафизика, спиритуалистическая метафизика. Но когда сам физик на каждой странице своей книги погружается в более или менее праздную метафизику и при этом берется расправляться с чужим учением (к тому же искаженным), именуя его метафизичным, он переходит из разряда заблуждений в то, что было тактично охарактеризовано в случае с ангажированным политиком как «моральный парадокс».

Что касается обвинения в адрес материалистов — которых мистер Пирсон в другом пассаже олицетворяет Бюхнером и Бредло, — оно фактически неверно по одному пункту, касающемуся того, что сила является «причиной» движения, и совершенно неубедительно по другому, касающемуся «принуждения» и «необходимости». Мистер Пирсон проявляет недобросовестность, не приводя ни единой цитаты по обоим пунктам, и я не знаю, не является ли последнее столь же неточным, как и первое. Впрочем, даже если бы некий материалист заговорил о движении как о «необходимости» материи, это ничего бы не значило для его опровержения без выяснения того, что именно он понимает под «необходимостью». Это слово представляет собой сплетение коннотаций; и отождествлять его сходу с концепциями спиритуалистов — курс, более достойный теолога, нежели человека науки. Манера мистера Пирсона рассуждать о «принуждении» так, будто это слово несет в себе хоть какой-то фиксированный научный смысл, является совершением именно того проступка, который он несправедливо вменяет в вину школе Бюхнера. Но что касается утверждения, будто Бюхнер и Бредло имеют обыкновение говорить о силе как о «причине» движения, то оно поистине не соответствует действительности. Бюхнер в своем характерном труде «Сила и материя» в одном пассаже пишет несколько неосторожно о «силе, присущей материи» — то есть в «нечто» эмпирически познаваемом, «что мы называем материей», — как о причине (Ursache) тех проявлений активности, которые выступают феноменами указанной материи; [86] однако эта минутная словесная вольность вовсе не является сутью его трактата. Во всяком случае, она куда более простительна, чем грубые противоречия, которые мистер Пирсон цитирует из сочинений профессоров Томсона и Тейта, соавторов в области специальной физики; она сопоставима с фразами, цитируемыми им из Хаксли, Негели, Спенсера и Вейсмана; и она гораздо менее серьезна, чем непоследовательность и заблуждения, в которые сам мистер Пирсон впадает неоднократно. Даже отрекаясь от упомянутого выше понятия «причины» (что он делает без упоминания известных дискуссий, начиная с Юма, о силе этого термина), он пишет (стр. 352): «...Мы все же не найдем в „силе“, выступающей либо причиной движения, либо причиной изменения в движении, ничего более того рутина восприятий, которая... является научным определением причинности». С этим определением причинности Бюхнер и Бредло, как и все остальные, кто оценил эффект рассуждений Юма, согласились бы, за исключением той степени, в какой формулировка впадает в те самые грубые выражения, которые портят новаторский аргумент Юма. Мистер Пирсон пишет, что мы «остро нуждаемся в отдельных терминах для рутины чувственных впечатлений», однако он никогда не колеблется, ни используя общий термин вольно, ни умаляя непопулярного человека за то же самое. Он говорит о материальных частицах (стр. 327): «Все, что мы можем сказать научно, это то, что причиной их движения является их относительное положение; но это вовсе не объяснение того, почему они движутся именно в этом положении». Такое использование «причины» действительно более вольно, чем у Бюхнера, и вовсе не является «научным». Использование «почему» — так, будто у нас есть четкое представление о физическом «почему» в отличие от понятия «причины» — есть чистое словесное бряцание.