«Кампании некомбатанта и его странствия за рубежом во время войны»

Некоторое время обе стороны держались на опушках леса, ведя огонь по усмотрению, но конфедераты обходными маневрами продвигались вперед большими силами, пока несколько тысяч человек не заняли места тех немногих, что поначалу были изолированы. Теперь последовали явные атаки: крупные силы федералов попытались захватить батарею перед домом Слотера, в то время как отдельные бригады атаковали с фронта и флангов непроходимый лес. Ужасные результаты предыдущей попытки повторились; конфедераты удержали позиции, и с наступлением темноты федералы отошли на милю или более. От полутора до двух тысяч человек с их стороны были убиты или ранены, и хотя самая горячая фаза боя длилась не более двух часов, около четырех тысяч человек с обеих сторон были покалечены или убиты. Доблесть бойцов с обеих воюющих сторон не вызывала сомнений. Но никакие войска в мире не смогли бы выбить конфедератов из неприступных лесных лабиринтов. Было ошибкой выставлять колонны войск на открытой равнине перед лицом незаметных снайперов. Батареям следовало вести обстрел зарослей, а пехоте — оставаться в укрытии. Самые дисциплинированные войска Европы не преуспели бы в местности, изобилующей болотами, пустошами, канавами, ручьями, лесами и горами. По сравнению с голой равниной Ватерлоо, Сидар-Маунтин походила на доандилувианский мир, поверхность которого была расколота вулканическим огнем на пропасти и бездны. В этом бою батареи конфедератов вдоль горного склона были выстроены в форме полумесяца, и когда плотные массы штурмовали холм, их истреблял продольный огонь. Со стороны конфедератов проявилось доскональное знание местности и наилучшее возможное расположение сил и средств; со стороны же федералов наблюдалось рвение без рассудительности и храбрость без полководческого таланта.

В ходе боя «Стоунволл» Джексон занимал командный пункт на склоне горы, откуда, не выпуская из рук бинокля, следил за каждым изменением позиций и руководил всеми действиями. Генерал Бэнкс проявлял неутомимость и мужество, но ему пришлось вести бой в одиночку, и ни один полк из огромного резерва в его тылу не пришел ему на помощь или на смену. Как водится, Макдауэлла кляли на все лады, и некоторые солдаты Бэнкса грозились пристрелить его. Но непопулярный командующий не оправдывался и ничего не говорил для прояснения связанных с ним сомнений. Он неоднократно подвергал себя опасности, как и Поуп. Последний прискакал на передовую с наступлением темноты — с какой целью, никто не мог сказать, ведь весь день он провел в Калпепере — и едва избежал плена. Потери федеральных офицеров были весьма велики. Из одного полка четырнадцать кадровых офицеров были убиты и захвачены в плен. В четырех полках осталось всего шестнадцать кадровых офицеров. Один генерал попал в плен, несколько получили ранения. Множество полевых офицеров пало в бою.

По ходу сражения я скакал от одного пункта к другому вдоль тыла, но нигде не мог охстичь панорамного вида. Расхожее мнение гражданских о том, что битву всегда можно рассмотреть целиком, справедливо лишь для локальных столкновений. Даже сами сражающиеся солдаты имеют смутное представление о происходящем вокруг них, и многие бойцы уверяли меня, что провоевали целый день, так толком и не увидав врага. Дым и пыль скрывают объекты, а там, где наносится наибольший урон, противники зачастую палят по полосе дыма, за которой вполне могут — или не могут — находиться вражеские колонны.

Лишь с наступлением темноты, когда федералы оставили спорную территорию и отошли к нескольким расчищенным полям, я услышал подробности хода боя и понесенных потерь. Как только пальба стихла, санитарный отряд выдвинулся вперед и принялся подбирать раненых. Те из них, кто мог ходить, отправлялись в тыл пешком, и к восьми часам зрелище приобрело устрашающий характер. Дороги были забиты санитарными фургонами, скрипевшими под страшной тяжестью, и упряжки останавливались через каждые несколько ярдов, чтобы принять других страдальцев, упавших или лишившихся чувств на ходу. Покалеченный человек цеплялся за задний борт повозки, в то время как дышло было нагружено двумя другими, державшимися за спины лошадей. Повсюду искали воды, все изнывали от голода. То тут, то там я встречал знакомых, которые накануне проехали мимо меня полными надежд и веселья, а теперь изнуренно волочивших раздробленную ногу или онемевших с застывшей и сочащейся кровью челюстью. Чтобы представить себе весь ужас этой ночи, вообразите обычную глинистую дорогу в тихой холмистой местности, заполненную окровавленными людьми — с поваленными изгородями, всадниками, скачущими по полям, повозками, преграждающими путь, темными колоннами спешащих подкреплений, криками здоровых раненым и слабыми ответами; словом, вспомните те былые времена, когда «земля наполнилась насилием», и добавьте к этому образу, что дело происходило ночью.

Я возобновил свою прежнюю роль — записывать имена раненых, но когда в девять часов вернулся 10-й полк из штата Мэн, горстка от некогда славной колонны, проследовавшей мимо меня утром, я окликнул полковника Била и вместе с ним свернул на клеверное поле, куда устало побрели строи. Шагая по высокой траве, обмениваясь короткими фразами, произносимыми вполголоса, мы наконец остановились в некоего рода котловине, окруженной со всех видов возвышенностями. Людей построили в линию, и ротные сержанты перекличку. Некоторые ответы звучали пронзительно, но все они были прозаичны:

— Смит!

— Смит пал при первом же залпе, сержант. Билл вон видел, как он рухнул.

— Стерджис!

— Сэм в фургоне, с переломом бедра. Ему не выжить, сержант!

— Томпсон!

— Убит.

— Винтон!

— Я здесь! (слабым голосом) оторвало четыре пальца!

Таким образом зачитывались длинные списки, в то время как выжившие болтали, смеялись и спорили, обсуждая происшествия прошедшего дня. Большинство мужчин улеглись прямо в клевере, а некоторые парами отправились за водой. Полевые офицеры сообщили мне кое-какие подробности боестолкновения, и поскольку им было приказано оставаться на месте, я решил провести ночь с ними. Добыв мощную жердь от забора, я привязал к ней своего коня за недоуздок и, сняв седло и уздечку, пустил его пастись поблизости. Затем я развернул походную кровать, укрылся резиновым одеялом и продолжил слушать беседу. Разумеется, преобладали обвинения, горькое ворчание, уныние и меланхолия. Какое-то время я слушал их, перемежаемые нравоучительными хвалебными речами в адрес конкретных лиц и отсылками к отдельным событиям. Вечер выдался на редкость приятным — со всем тем, чем могла одарить природа: прекрасное звездное небо, прозрачный воздух, прохлада и аромат цветущего сладкого клевера. Я положил голову на руку, закрыл глаза и почувствовал, как меня одолевает дремота, когда вдруг что-то со свистом рассекло воздух, и в тишине прогремел еще один орудийный выстрел. Снаряд, описав огненную дугу, упал где-то далеко слева, а мгновение спустя второй снаряд пролетел прямо над нашими головами.

— Черт побери! — вымолвил офицер. — Неужели они перетащили батарею так близко? Глядите! Она же прямо на краю этого поля!

Я оглянулся! На вершине котловины, в которой мы залегли, что-то вспыхнуло, бросив зарево на лесистый склон, и снаряд, сопровождаемый грохотом, срикошетировал прямо по нашей линии, но, к счастью, перелетел через нас и продолжил полет далеко вдаль.

— Они метят в нас, — произнес тот же голос. — Они видят эти огни, где дураки грели себе кофе. Эгей!

Очередная вспышка огня осветила сгрудившихся вокруг батареи людей и коней, и на секунду мне показалось, что снаряд разорвался прямо среди нас. Раздалось шипение разлетающегося во все стороны металла, и, словно по наитию, весь полк вскочил и бросился бежать. Я вскочил на ноги и стал искать коня. Уши его торчали вверх, глаза вылезли из орбит, а ноздри трепетали от ужаса. Пятый снаряд — летевший настолько точно по траектории, что я затаил дыхание и почувствовал, как сердце остывает в груди — приближался и пролетал мимо, и от резкого взмаха головы конь подбросил жердь, словно пушинку. Казалось, он буквально жонглирует ею, и она мелькала то там, то здесь, так что я не смел к нему приблизиться. Наконец представился благоприятный момент, и я схватил животное за недоуздок. Теперь он обезумел от паники и ринулся на меня, словно намереваясь растоптать. Я напрасно пытался подтянуть его к седлу. Свежие снаряды пролетали рядом и над нами, и последний из них, казалось, пронесся так близко, что я мог бы дотронуться до него рукой. Меня тоже охватила паника. Я схватил свою походную кровать — скорее по инстинкту, чем по выбору — и, отчаянно зажав ее под мышкой, пустился наутек.

До низины клеверного поля было далеко, и быстрое железо преследовало меня безжалостно. В какой-то момент, когда снаряд разорвался прямо передо мной, едва не ослепив меня, я почувствовал слабость до обморока, но все же бежал. У меня хватило ума избежать большой дороги, которая, как я знал, была забита беглецами, и по которой, как я справедливо полагал, неприятель будет слать свои неизменные послания. Один раз я угодил в канаву и вышиб из себя весь дух, но с поразительной прытью перекувырнулся на ноги, пока наконец, добравшись до кукурузного поля, не отвлекся на странный дребезжащий звук позади. Я обернулся и посмотрел. Это был мой конь: жердь волочилась между его ногами, а глаза горели в темноте. Пока мы разглядывали друг друга, между нами разорвался снаряд. Он шарахнулся прочь по негостеприимным полям, а я рухнул на большак посреди отступающих. Раздались следующие ругательства:

— Э-э-эй! Конник! Приятель! Ты что, собираешься проехаться по этому раненому парню?

— Дружок, нет ли у тебя капли воды для человека, который здесь в обмороке?

— Эй, амбал! Убери этот штык от моего глаза, пожалуйста!

— Где генерал Бэнкс? Я слышал, он в плену.

— Почем я знаю!

— Нас что, разбили, как думаешь?

— Нет! Ничего подобного. Сигел зашел им во фланг и удерживает поле. Мне только что об этом сказали.

— Ура! Братцы, держитесь! Сигел занял поле, а Стоунволл Джексон мертв.

— Троекратное ура Сигелу.

— Уро-о-ар, ура...

— Ой, бросьте! Все это брехня. Не вешайте мне лапшу на уши! Нам дали прикурить, вот и вся недолга.

— Неужто? Ребята, кажется, мы разбиты!

Таков был характер восклицаний, разносившихся то тут, то там, и после того, как эта короткая перепалка затихла, наступила долгая пауза, когда тишину нарушали лишь стоны пострадавших да топот людей и коней. Наверху сияли звезды и синело небо; по обе стороны расстилались холмистые, затененные поля, а горизонт охватывало серое жутковатое кольцо дремотных лесов, обильно смоченных росой. Природа расточала все свои тихие, сладкие чары, словно желая явить людям проклятый контраст их собственной ярости, насилия и убийств. Быть может, точно так же, — рассуждал я, — в былые дни возвращались разбитые полчища Ксеркса по берегам золотого Архипелага; и Геллеспонт сиял столь же мирно, как это серебряное великолепие земли и небосвода. Сухая история наполнялась новым смыслом. Я достраивал детали тысяч разгромов, заученных в школьные годы, когда перед глазами лежали лишь сухие контуры. Раньше они были загадкой и лишены теплоты жизни и правды; но теперь я видел их воочию! Броня и шлемы падали ниц вместе со всеми прочими атрибутами обычаев, языка и церемоний. Этот бледный гигант, шагавший позади санитарной машины, опираясь на подножку, был хромым Ахиллом с гноящейся в пятке стрелой Париса. Этот седой ветеран, повернувшийся спиной к полю боя, был беглецом Энеем, оставившим Трою позади. А те, что шли вокруг меня, принадлежали к колоннам Барбадзоны, рассеянным при Леньяно мстительными миланцами. Паутина, толстый слой пыли и поблекший пергамент несколько сгладили те давние события; но в свое время они были столь же осязаемыми, практичными и прозаичными, как эта сцена. Пройдут годы над этим днем, как и над теми, и люди будут читать у каминов — наполовину с сомнечением, наполовину с изумлением — рассказ об этом крушении, когда от его руин не останется и следа. Меня переполняло глубокое чувство от того, что я вот так шествую по великому рекрутскому пути времени и что происходящее вокруг меня запомнится навечно!

В толпе шло несколько пленных в сопровождении кавалеристов. Никто их не трогал, да они и не выглядяли воодушевленными. Время от времени, когда мы догоняли санитарную машину, беглецы теснились вокруг нее, расспрашивая, нет ли внутри кого-то из их знакомых. Завязывались грубые узнавания, например такие:

— Бобби, это ты там сзади? Бобби Бейкер?

— Кто там? (слабым голосом)

— Это я, Бобби — Джош Уиггинс. Сильно тебя ранило, Бобби?

— Ранение в бедро, кажется, кость сломана. У тебя не найдется капли воды?

— Нет, Бобби, жаль. Не знаешь, пострадал ли еще кто из наших парней?

— Свитцер мертв, Билл Крингл и Джонси в плену, «Пуд» Вайт в фургоне впереди, «Фол» Томпсон лишился руки; это все, что я знаю.

Пройдя мимо двух с лишним миль, мы обнаружили заслон патрульной службы, перегородивший дорогу, и конного офицера, допрашивавшего всех пытавшихся пройти:

— Стоять! Ты не ранен.

— Нет, ранен.

— Проходи! Стоять, парень! Назад. Люди, сомкнуть ряды. Остановите этого парня.

— Меня хватил солнечный удар, майор.

— Врешь! Гони его обратно. А ну марш назад!

Дальше дорога была относительно свободна; но зная, что впереди путь перекрывают другие караулы, я свернул вправо и в надежде отыскать ручеек двинулся по травянистым полям, держась низин. На полях стояла глубокая тишина, и были слышны лишь приглушенные звуки, доносившиеся с дороги; но внезапно я обнаружил, что окружен людьми. Они лежали группами в высокой траве и вскочили внезапно, словно горцы Родерика Ду. Сначала я подумал, что попал в плен и передо мной хитроумные конфедераты, устроившие засадную позицию. Но к моему удивлению, на них оказалась федеральная форма, и это были обычные дезертиры из различных полков, прятавшиеся здесь во время боя. Некоторые из этих жалких ублюдков расспрашивали меня о подробностях сражения, а когда узнавали о поражении, бормотали, что их не удастся провести и пустить на убой.

— Я все равно болел, — сказал один парень, — и чувствовал, что валюсь с ног.

— Я не доверял своему полковнику, — заявил другой, — он никудышный солдат.

— С меня вообще хватит этой войны, — сказал третий, — и мой срок скоро истекает, так что голову мне не оторвет.

По мере продвижения таких людей попадалось все больше; поля были ими усеяны; истинный человек предпочел бы лежать среди мертвецов на поле брани, чем здесь, среди трусов и подлецов. Наконец я вышел к роднику, вокруг которого толпами теснились отставшие. Один из них протянул мне кружку, чтобы набрать чистой воды, и меня охватило благоговейное чувство, когда прохладное питье коснулось моего пересохшего неба и горла. Вернувшись на дорогу, я столкнулся с подкреплениями, стремительно шедшими из Калпепера, и среди них был 9-й нью-йоркский полк. Мой друг лейтенант Дрейпер узнал меня и крикнул, что мы увидимся завтра, если его не убьют тем временем. Когда я поднимался по главной улице, Калпепер был забит беглецами, сидевшими вдоль тротуаров и болтавшими друг с другом. Раненых заносили в дома, и когда я добрался до гостиницы «Вирджиния», многие из них лежали прямо на крыльце. Я постелил свое одеяло на чистом месте, изнеможенно рухнул на него и тут же заснул.

ГЛАВА XXV.

В ПОХОДЕ С ПОХОРОННОЙ КОМАНДОЙ.

Когда я проснулся в десять утра в воскресенье, 10 августа, крыльцо было сплошь заполнено ранеными. Под крышу пробивались лучи палящего солнца, слепя беднягам глаза, и те ворочались во сне от неудобства. Пробираясь между распростертыми телами, я направился к колонке во дворе трактира, чтобы умыться. Там стоял часовой, который отказался дать мне даже глоток воды. Раненым требовалась каждая капля, а колодцев в селении было всего несколько. Я побрел по главной улице, теперь заполненной несчастными, и, остановившись у здания суда, обнаружил, что храм правосудия превращен в штаб-квартиру хирургов, где проводились ампутации. Пройдя по улице влево, я вышел к станции, где скопились санитарные фургоны со множеством пострадавших. Примыкавший к железной дороге трактир также стал госпиталем, но в его подвале я застал за завтраком транспортных агентов, и они накормили меня плотным обедом.

Здесь мы договорились с моим старым другом — военным корреспондентом, недавно женившемся и ждавшим жену в вашингтонском «Уилларде», — что он немедленно отправится в Нью-Йорк с общим планом сражения, а я последую за ним на следующий день (поскольку мне действительно предстояло явиться для несения службы и получения новых распоряжений в штаб армии в Вашингтон) с подробностями и списками убитых. Я немедленно приступил к своей части работы, наняв трех помощников, и мы разделили Калпепер на участки, чтобы никто не пересекался с чужой территорией. Моя собственная доля работы охватывала оба госпиталя в гостиницах, сбор имен и показаний пленных с гауптвахты у суда, а также беседы с некоторыми генералами и полковниками, разместившимися в различных частных домах. Занятие это было не из приятных: душные палаты госпиталей буквально невыносимо воняли, и многие пострадавшие спали. Было бы бесчеловечно будить их; однако во многих случаях соседи ничего не знали, и со всем старанием списки неизбежно получались неполными. Я обнаружил человека, у которого наступил своего рода умственный паралич, и он не мог назвать собственное имя. Тем не менее, я пробирался через различные помещения, где окровавленные тела устилали голые полы. Некоторые из них жадно ели, а туда-сюда носили ведра с ледяной водой, чтобы все могли утолить жажду. Санитары обмахивали спящих ветками кедра; но мухи облепили весь потолок и, привлеченные запахом ран, непрерывно жужжали. Я представлял себе, какое быстрое гангренозное заражение начнется в этой духоте. Внизу готовилась пара поездов для перевозки пострадавших в Вашингтон, и время от времени людей выносили на свежий воздух и укладывали на голые полы обычных товарных вагонов. Там им приходилось ждать до позднего вечера, поскольку отправка поездов из селения в дневное время запрещалась. В гостинице «Вирджиния» я навещал, помимо прочих, комнату, в которой останавливался, когда впервые приехал в Калпепер. Теперь в ней разместилось восемь человек, причем трое лежали поперек кровати. Я записал имя первого, и поскольку спавший рядом человек казался погруженным в сон, попросил первого слегка толкнуть его.

— Не думаю, что он жив, — произнес тот человек. — Он не двигался с полуночи. Я уже обращался к нему.

Я сдернул одеяло с головы лежавшего, и спутавшиеся волосы, желтая кожа и застывшая челюсть сказали сами за себя. Второй мужчина с тревожным выражением взглянул на лицо покойного, а затем лег обратно, отвернувшись к нему спиной.

— Надеюсь, его отсюда вынесут, — сказал он. — Не хочу спать рядом с ним еще одну ночь.

Часовой у здания суда разрешил мне подняться на гауптвахту, и пленные — человек сорок или пятьдесят — обступили меня. Незадолго до этого они получили свою дневную норму галетов и хлеба, и некоторые сидели в башенке, свесив босые ноги через перила. Они горели желанием увидеть свои имена в печати, и от менее осторожных я узнал названия бригад, к которым они принадлежали. Прежде чем покинуть помещение, я выяснил численность полков в армии Джексона и имена его бригадных генералов. Пока я записывал эти сведения, прибыли новые пленные. Их отправили собирать оружие, фляги, патронные сумки и прочее с поля боя, но наша кавалерия настигла их и захватила в плен. Они были слегка смущены, но в основном говорили, что устали от войны и рады оказаться под стражей. Как правило, северные и южные войска имеют одинаковые общие манеры и внешность. Эти солдаты были более оборванными, чем все федералы, которых я когда-либо видел, и аппетит у них был волчий.

Я нашел генерала Гири, командира бригады из Пенсильвании, в доме какой-то дамы на окраине города. Он получил пулю в руку и, кажется, впоследствии перенес ампутацию. Это был высокий атлетичный мужчина родом из внутренних гористых графств штата Квакеров, ростом выше шести футов. Его жизнь была отмечена множеством приключений, и он занимал много важных гражданских постов в разных уголках Республики. Он играл ведущую роль в мексиканской войне, а впоследствии был мэром Сан-Франциско и губернатором Канзаса. Он действовал в русле южного крыла Демократической партии и был осмотрительно честолюбив, способствуя развитию сельскохозяйственных интересов своего содружества и выполняя иные полезные гражданские функции. Он являл собой прекрасный образец американского джентльмена, сохранившего лучшие индивидуальные черты своих соотечественников, но отбросившего те грубые качества, которые снискали нам дурную славу за рубежом. Гири не был способен на подлость, а мужество давалось ему настолько естественно, что он не считал его поводом для гордости. Партийная предвзятость, которая в Америке поражает лучшие натуры, в некоторой степени коснулась и генерала. Он был склонен следовать за своей партией при любых обстоятельствах, хотя зачастую, как мне кажется, его тонкий ум подсказывал бы ему независимый путь. Но я хотел бы, чтобы все наши лидеры обладали его мужественностью, ибо тогда в наших общественных и политических организациях было бы больше достоинства и самоуважения и меньше «пронырливости».

Он лежал на спине, а его перевязанная окровавленная рука покоилась на груди. Время от времени по его лицу пробегали судороги от острой боли, но он встретил меня с простой вежливостью, делавшей его терпение втрое более героическим. Он не говорил о себе или своих заслугах, хотя я знал, что и то и другое было выдающимся; однако Макдауэлл оскорбил его, когда он раненым покидал поле боя, и это слово ранило Гири сильнее пули. Он рискнул заметить Макдауэллу, что резервы крайне необходимы на передовой, а горделивый кадровый вояка ответил услужливому добровольцу в том духе, что он сам знает свое дело. Не последней причиной неэффективности Севера является именно эта неприязнь между кадровыми военными и добровольцами. Кадровый презирает добровольца, доброволец ненавидит кадрового. Я навестил генерала Огура — тяжело раненного — в гостиной гостиницы и на мгновение задержался, чтобы взглянуть на смертельно раненного полковника Доннелли, лежавшего на расстеленном полотне в холле. Последний промучился еще сутки в страшных агониях; но у него было мощное телосложение, и он боролся со смертью сквозь кровавый пот, ни стоная, ни жалуясь, пока не впал в блаженное оцепенение и не испустил душу. Маленький тенистый городок превратился теперь в подобие Голгофы. Лихорадочные глаза прожигали сердце всякому, кто проходил по тротуарам. Красные госпитальные флаги висели наподобие регалий почти на каждом доме. Стол для ампутаций был выставлен под открытым небом, и человеческая нагота пугающе зияла под солнцем. Как часто они выносили покойников в простых сосновых ящиках и предавали земле без знаков внимания, церемоний и слез, вбивая длинный кол в изголовье. Санитарные фургоны шли непрерывным потоком, казалось, тянувшимся до скончания веков; в то время как, словно предчувствуя новые убийства, крытые белым брезентом повозки с боеприпасами скрежетали на юг, а конные патрули нападали на дезертиров, сгоняя их в загоны, откуда тех отправляли в их полки. Старый мистер Пэйн, хозяин гостиницы, подошел ко мне со слезой на глазах и промолвил:

— О господи, сэр! Кто за это в ответе?

Он не стремился затеять спор. Это был язык человеческого сердца, сочувствующего своим собратьям.

В двенадцать часов я снова направился к полю боя и по дороге встретился с капитаном Читти. Он заявил, что его храбрость во время боя превзошла самые героические ожидания, и вполголоса добавил, что раздумывает, стоит ли позволить упомянуть свое имя в официальных отчетах, поскольку несколько военных настаивали на этой чести. Я отговорил Читти от этого намерения на том основании, что может пострадать его репутация скромного человека. Читти сразу же заявил, что последует моему совету. Через некоторое время мы встретили хирурга Болла из Огайо, и он сообщил нам, что заключено однодневное перемирие для погребения павших. Работы по захоронению на передовой уже начались, и хирургу было приказано заняться ранеными, некоторые из которых все еще лежали на тех местах, где упали. Он разрешил нам сопровождать его в качестве кадетов, но сначала мы немного отклонились от дороги, чтобы он мог забрать свой саквояж с инструментами. Здесь я попал в небольшую переделку, по простоте душевной громко спросив у солдат 28-го пенсильванского полка, не та ли это часть, что пряталась во время боя? 28-му полку было приказано утром в субботу занять Телеграф-Маунтин — возвышенность в тылу Сидар-Маунтин, которая использовалась под федеральный сигнальный пункт. Поскольку никто не уведомил 28-й полк о возвращении в лагерь, они просидели на горе, пассивно наблюдая за бойней, и ушли только ночью. Но хотя мое замечание было сказано в шутку, услышавшая его группа солдат пришла в крайнее возбуждение. Они заговорили о том, чтобы стащить меня «с этой лошади», и обозвали нью-йоркским «снобом», которому «хочется набить морду». Эту гневливую реакцию можно объяснить соперничеством между «Империей» и «Краеугольным камнем», причем последний очень ревниво относился к первому и претендовал на то, что отправил на войну больше войск, чем любое другое содружество. Добровольцы 28-го полка несомненно ожидали страшного разноса в следующем номере филадельфийских газет.

Резерв, стоявший накануне вечером в нескольких милях в тылу, теперь сосредоточился вплотную к полю боя, но в лесу, чтобы противник не мог сосчитать их численность со своих высот. Время от времени останавливаясь поболтать с братьями-офицерами, я наконец добрался до луга, откуда меня прогнали накануне вечером. Я напрасно искал своего коня. Один солдат сказал мне, что на рассвете видел его хромающим на большаке; но после нескольких безуспешных поисков я бросил затею вернуть его.

Наконец я миновал передовые батареи с их черными дулами, осматривавшими поле боя, и, поднявшись на клеверное поле, вышел к позициям батареи, так досадившей нам прошлой ночью. Ее постигла суровая кара. Обломки колес, перевернутый передком вниз передок с восьмью лежащими вповалку лошадьми — их копыта торчали вверх, как указательные столбы, шеи вытянулись вдоль земли, а тела раздулись — таковы были последствия единственного снаряда, наведенного на батарею хладнокровным артиллеристом. Дальше дорога и поля были усеяны ранцами, вещевыми мешками, мундирами, флягами, патронными сумками, башмаками, штыками, ножами, пуговицами, ремнями, одеялами, подпругами и саблями. То тут, то там у обочины дороги валялся мертвый мул или лошадь на пропитанной глине; а некоторые верхушки деревьев в глубине леса были иссечены, расщеплены и лишены коры, будто их опалила молния. Минуя разбитую повозку, замечая оброненную подкову, огибая перевернутую санитарную машину, созерцая целую пустыню старой одежды, мы наконец выбрались из леса и вышли к месту, где я спал накануне битвы. Казалось, здесь пронесся ураган, и изгороди были вырваны с корнем и перенесены на другое место. Местами земля на небольших участках выглядела так, будто прошел дождь из щепок; а на глине чернели борозды, прорытые каким-то гигантским кротом, зарывшимся в самые недра земли. Все стволы деревьев были пробиты и перфорированы, а сучья были срезаны так, что устилали дорогу. Сидар-Крик весело журчал поперек того места, где раньше проходила дорога — воды были чисты и прохладны, как прежде — и когда я перешел на ту сторону, я попал в царство мертвых. Казалось, здесь вырос какой-то ядовитый упас, чьи испарения валили с ног случайных путников. Приток образовывал с ручьем треугольный участок земли, где полегло большинство федералов. Слева от дороги раскинулось кукурузное поле; справа — усеянное кучами камней жнивье; глубокий лес служил фоном для них, а хаотично разбросанный кустарник образовывал передний план. Справа от жнивья простиралась полоса «пустоши», усеянная карликовыми кедрами, а слева от кукурузного поля стоял белый фермерский дом с садами и хозяйственными постройками; далее ручей прорезал овраг среди холмов, а вдали горизонт замыкали горы на Рапидане. Прямо перед глазами возвышалась Сидар-Маунтин с лесами у подножия; а дорога, на которой я стоял, через мгновение терялась в лабиринтах зарослей. Заглянув в один из кукурузных рядов, я увидел первого покойника — руки судорожно закинуты назад, ноги упрямо расставлены, подбородок задерет вверх, черты лица теряют очертания, кожа чернеет, а глаза огромные и белые...

"A heap of death—a chaos of cold clay."

Свернув на кукурузное поле, мы наткнулись на человека с лопатой и другого, лежавшего у его ног. Он копал могилу, и когда мы остановились, чтобы понаблюдать за работой, он прикоснулся к фуражке:

— Мой приятель, — произнес он, указывая на тело. — Мы с ним воевали бок о бок и договорились, если получится, похоронить друг друга. Таких людей, как он, армия не теряет — ни рядового, ни офицера, при всем к вам уважении.

Это был надгробный отзыв, который звучал тем более заслуженно, что был простой речи. Некоторые из тех, что я читал, были гораздо изящнее, но не столь искренни. На небольшом расстоянии мы увидели группы по десять-двадцать человек, рывшие траншеи; разделял конфедеративные и федеральные рабочие партии лишь приток-ручей. Рядом с этим ручейком, на кукурузном поле, лежал упавший ствол дерева, и на нем сидели четыре человека. Двое из них были в серых мундирах, двое — в синих. Последние являлись генералами федеральной армии Робертсом и Хартсаффом. Они ждали генералов конфедеративной армии Стюарта и Эрли, и эти четверо должны были определить сроки перемирия. Люди в сером были майор Хинтам из Миссисипи и лейтенант Эллиотт Джонстон из Мэриленда. Хинтам был худощавым, вспыльчивым, простым в общении человеком, носившем мундир нескольких фельдмаршалов. Остраумовое перо торчало в его мягкой шляпе, скрепленное серебряной звездой на черном бархатном фоне. Золотой шнур образовывал ленту его шляпы, а две кисти, огромные, как у портьер в гостиной, свисали ему на спину. Его воротник был обильно расшит, как и рукава пальто, а по брюкам шла черная тесьма. Он носил шпоры поразительного размера и в целом выглядел как трагический актер, собирающийся выйти на сцену. Другой человек был молодым, плотным и добродушным; он говорил высокопарно, с некоторой долей тщеславия, но весьма вежливо. Федералы не имели ничего общего с ними, они имели дело только с равными по званию. Теперь стало вопросом профессионального амбициозирования получить максимальный объем информации от этих конфедератских военных, не выходя за рамки условностей перемирия. У меня все шло отлично, пока не подошел Читти, и его вопросы были настолько дерзкими и точными, что он чуть было не испортил все дело. Молодой Джонстон был балтиморцем и хотел, чтобы его люди знали кое-что о нем; он дал мне карточку, заявив, что он один из адъютантов генерала Гарнетта и открыл перемирие в начале дня, въехав в ряды федералов с парламентским флагом. Отрядами к нам присоединялись новые группы офицеров-конфедератов, большинство из которых были молодыми парнями в серых костюмах; и наконец генерал Эрли спустился по склону холма и кивнул нашей группе.

В наших газетах вошло в обычаи публиковать вместе с рассказом о каждом сражении план поля боя; и, действуя во исполнение этой цели и согласившись представлять моего отсутствующего друга, я немного отошел от места переговоров и, положив бумагу на луку седла, принялся зарисовывать относительное расположение дороги, ручья, горы и лесистой местности. Пока я был так увлечен этим занятием и поздравлял себя с открывшимися передо мной прекрасными возможностями, гибкий, закаленный, суровый на вид всадник спустился с холма и, осадив коня рядом со мной, произнес:

«Вы зарисовываете наше расположение?»

«Отнюдь не в каких-либо военных целях».

«А для каких?»

«Для газетной гравюры».

«Гм!»

Этот человек проехал мимо меня к бревну, и когда я закончил свой рисунок, я вернулся на свое место у группы. Новоприбывшим оказался генерал-майор Дж. Э. Б. Стюарт, один из самых знаменитых командиров кавалерии в армии Конфедерации. Он расспрашивал о генерале Хартсаффе, вместе с которым учился в Вест-Поинте; но федеральный генерал куда-то отошел, и в промежутке Стюарт завязал непринужденную беседу с присутствующими. Он описал мне мундир конфедератов и посмеялся над воспоминаниями о своем рейдировании вокруг армии Макклеллана.

«Это выступление принесло мне звание генерал-майора, а чепрак моего седла был прислан из Балтимора в качестве награды дамой, которую я никогда не знал».

Стюарт продемонстрировал то, что в Америке называют «непринужденностью», и явно любил поговорить о своих подвигах. Тут же вернулся генерал Хартсафф, и фуражир поднялся с мрачной улыбкой на устах:

«Хартсафф, боже мой, как дела?»

«Стюарт, как вы?»

Они немного прогулялись вместе, возможно, вспоминая школьные годы; а когда вернулись к бревну, хирург Болл достал бутылку виски, из которой все генералы выпили, желая друг другу скорейшего мира.

«Надеюсь, вы попадете в наши руки, — сказал Стюарт, — мы хорошо обойдемся с вами в Ричмонде!»

«То же и вам!» — сказал Хартсафф, и все рассмеялись.

Это была странная картина — это затишье посреди урагана. Эрли был уроженцем Северной Каролины, потерявшим почти всю свою бригаду при Уильямсберге. Он носил по одной звезде на каждом плече и во всем остальном напоминал простого фермера. Он оставался в седле и мало говорил. Кроуфорд был седовласым и недоверчивым, спокойно омеряя Стюарта взглядом, словно собирался вызвать его на дуэль через несколько минут. Хартсафф был светловолосым и плотным, с мальчишеским лицом, и казался несколько смущенным. Стюарт сидел на бревне в небрежной позе, двигая челюстью так, что его песочно-серая борода касалась подборотка и застревала в зубах. Вокруг, пешком и верхом, слонялись праздные офицеры обеих армий; а маленький ручеек, струившийся позади нас, местами был забит трупами. Нельзя было представить себе более приятной встречи, будь это обычные учения графства. Хирург сказал генералу Стюарту, что некоторые из его родственников живут недалеко от конфедеративной столицы, и, поскольку генерал знал их, он рассказал о незначительных событиях, происходивших в их окрестностях, так что встреча приобрела форму дорожной беседы, и Стюарт мог сойти за простого фермера, возвращающегося домой с рынка. Генерал, которого соратники называли «Джеб», в конце концов смягчился настолько, что разрешил мне проехать в пределы внешних линий Конфедерации, и лейтенант Джонсон сопровождал меня. Трупы лежали повсюду, а некоторые из раненых, которых не подобрали, оставались на тех местах, где они упали. Один из них, со сломанной ногой, был неспособен говорить и едва отличался от безжизненных фигур вокруг него. Количество тех, кто получил смертельное ранение на краю ручья в момент перепрыгивания через него, было очень велико. Мне показалось, что на их лицах запечатлелось смешанное выражение пыла и агонии от усилия и боли. Казалось, в захоронениях не было никакой системы, и многие федералы побросали лопатки и перешли границу, чтобы подшучивать над «бутовцами» и слоняться без дела. Никто из тех, кого я видел, не выказывал никаких эмоций при виде усеявших все вокруг ужасных зрелищ, и истории, которые я читал о бесчувственности во время чумы, бледнели перед лицом этих жутких реалий. Тление уже оскверняло «храмы живого Бога». Дневная жара и общие деморализующие факторы климата губили вчерашних статных мужчин, и природа казалась спешащей поглотить и обновить своими чудесными процессами то, что теперь покрывало язвами и отягощало ее поверхность. Впрочем, хватит об этом. Пресыщенный военными сценами, я теперь стремился распространить свои наблюдения на королевства Старого Света.

ГЛАВА XXVI.

НАШ СОБСТВЕННЫЙ КОРРЕСПОНДЕНТ В АНГЛИИ.

Смутные мальчишеские мечты о заграничных приключениях испарились; моя цель носила более будничный и практичный характер; передо мной стояла задача: «Как мне путешествовать за границей и оплачивать свои расходы?»

Очевидно, корреспонденцией с родиной нельзя было заработать денег. Новый тип журналов не жаловал красивые морализаторские описания церковных шпилей, разрушенных замков и картинных галерей; я слишком мало знал о внешней политике, чтобы выдавать Республике полунедельные «сенсации»; а обменный курс при обесцененной валюте был слишком высок, чтобы принести мне хотя бы сносное вознаграждение. Но не мог ли я перевернуть подход перипатетиков и, вместо того чтобы превращать европейский опыт в американское золото, сделать свои знания об Америке векселем на Англию?

Какой капитал был у меня для этого предприятия? Мне исполнился двадцать один год; последние три года моего несовершеннолетия прошли среди газет; я сносно знал расстановку партий, теорию правительства, личности общественных деятелей, причины великого гражданского конфликта. И я вскочил в седло в начале войны и следовал за армиями Макклеллана и Поупа по их кровавым полям сражений. Меня потрясла, словно какое-то новое открытие, возможность того, что Старый Свет может захотеть услышать о Новом в моем изложении — свежем с театра военных действий. За огромные деньги зарубежные корреспонденты были отправлены к нашим берегам, чье невежество и самоуверенность привели их к вопиющим ошибкам; в обмен лишь на их дорожные расходы я гарантировал бы втрое больше информации, и моя самоуверенная самонадеянность наполовину убеждала меня, что я могу преподнести ее не менее успешно. Я не стал раздумывать над этим предложением. Орудия второго сражения при Булл-Ране прорычали мне прощание, когда я передал коня и снаряжение преемнику. Имея при себе немного денег, я сел на пароход и 1 октября 1862 года высадился в Ливерпуле.

Среди моих знакомых на корабле оказался полулитературный авантюрист из Новой Англии. Я предполагал, что его средства не превышают мои собственные; и действительно, когда он понял мои планы, он признался в этом и предложил объединить усилия.

«Вы когда-нибудь выступали с публичной лекцией?» — спросил он.

У меня сохранились смущенные воспоминания о том, как задолго до этого я развлекал пригородную паству дидактическими критическими статьями о Байроне, Китсе и популярных поэтах. Поэтому я ответил неуверенно утвердительно, и Хипп, задавший вопрос, тут же воскликнул:

«Давайте устроим лекционный тур по Англии и разделим расходы и работу; вы будете описывать войну, а я выступлю вашим агентом».

С истинно янки настойчивостью Хипп развивал свою идею, и я согласился попробовать этот эксперимент, хотя и с большими сомненими. Потребуется много мужества, чтобы говорить с незнакомыми людьми на волнующую тему; а лагерная лихорадка, которую я подхватил на Чикахомини, среди прочего, ослабила меня до последней степени.

Тем не менее я сразу же принялся за работу, сочиняя страницы в уютной гостиной скромной ливерпульской гостиницы, пока Хипп зондировал почву у покровителей и хозяина насчет вероятного успеха нашей затеи. Мнения разделились; публичные лекции в Старом Свете обычно были бесплатными, за редким исключением, но добродушный ирландский владелец газеты Post посоветовал мне действовать без колебаний.

Для первого вечера мы выбрали приморский город в Ланкашире, летний курорт для жителей Ливерпуля, в то время заполненный больными и искателями развлечений. Хипп, являвшийся своего рода американским Кричтоном, с безупречным тактом управлял делами. Меня представили как очевидца и участника сотен сражений, прибывшего прямо с самых кровавых полей и все еще пахнущего порохом. Мою лошадь застрелили, когда я выполнял генеральский приказ под огнем двух десятков батарей, и я был связан с изданиями, чья репутация была всемирной. Болезнь заставила меня покинуть места моих подвигов, и я согласился просветить ланкаширскую общественность по настоятельной просьбе знати и дворянства. Некоторые из последних действительно удостоили это мероприятие своим покровительством.

Мы заручились поддержкой трех деревенских газет, написав для них описательные письма. Нанесли визиты приходскому священнику и протестантским проповедникам, вручив им семейные билеты; при этом мы расклеили по городу афиши так густо, что старожилы едва узнавали его.

Утром памятного дня я прибыл на место. Лучший номер в лучшей гостинице был забронирован для меня, и стоявшие рядами официанты в белых фартуках кланялись мне у порога. Горничные и сплетники украдкой поглядывали на меня через щели в двери, и я впервые ощутил всю давящую тяжесть величия. Прогуливаясь по набережной, где толпились гуляющие, любуясь туманным морем, осликами на пляже и рыбацкими суднышками, жавшимися к далеко уходящему в воду пирсу, я увидел свое имя огромными буквами на плакате разносчика афиш, и все прохожие останавливались почитать, лавируя в толпе.

Как мало кто из них думал, что худой, с желтоватым лицом молодой человек в широких бриджах и тупоносых ботинках, так смущенно семенивший мимо, и есть тот самый наставник, который пересек океан ради их блага. Поистине, возложенная на меня тягостная ответственность предстала передо мной во всей своей очевидности.

Моя уверенность заметно пошатнулась; чувствительность перешла в нервозность; мне хотелось сбежать и оставить все представление на волю Хиппа. Но когда я увидел, как это дитя «Мейфлауэра» стоично и расчетливо занимается своим делом, дергая за ниточки подобно старому дельцу и раздувая огромную бурю из столь малого облака, я устыдился своей малодушности. По правде говоря, не последней из моих тревог была необычайная ревностность Хиппа. Он давал горожанам понять, что я — чудо ораторского искусства, чьи зарисовки сражений растревожат их души и взбудоражат, подобно военному призыву. У меня краска заливала лицо, когда я видел, как он беседует с кучками стариков на манер глашатая у балагана, и я гадал, занимаю ли я в конечном счете более респектабельное положение, чем бродячий гимнаст, великан или карлик.

С наступлением сумерек мое положение стало до смешного незавидным. В ратуше зажглись огни. Я прошел мимо бледный два или три раза и отдал бы полсостояния, чтобы все это уже закончилось. Но минуты шли; перерыв сокращался; наконец я встретился лицом к лицу с кризисом и вышел на арену.

Там сидел Хипп, собирая деньги у верхней площадки лестницы, с кипами билетов перед ним; и когда он встал, выказывая почтительное уважение, швейцар и праздношатающиеся сняли шляпы, пока я проходил мимо. Я вошел в маленькую пустую гримерную; горло пересохло как от лихорадки, руки были горячими и дрожали; я почувствовал, как у меня упало сердце. Как потряс меня гул ожидающих шагов в зрительном зале! Я назвал себя трусом, поправил галстук и пригладил волосы перед зеркалом. Новый всплеск нетерпеливого ожидания заставил меня вздрогнуть; я отворил дверь и предстал перед своей судьбой.

Помещение было примерно на треть заполнено типичной английской публикой, среди которой преобладали мужчины. Они внимательно следили за мной, пока я поднимался по ступеням возвышения и раскладывал свой портфель на пюпитре; затем я на мгновение присел и попытался унять биение моего глупого сердца.

Как странно обострилось мое восприятие всего происходящего вокруг! Я смотрел на лица и анализировал выражения, считал рубчики на вельветовых панталонах, измерял тяжело скованные английские ступни, нумеровал ряды скамей и трубки люстр и подсчитывал убыточные сборы от этой неблагодарной публики.

Затем я встал, кашлянул, в последний раз окинул зал строгим взглядом и повторил:

«Леди и джентльмены! Великая распря сотрясает Америку и весь мир. Жители двух частей великой Северо-Американской республики, почти столетие развивавшиеся в согласии и ставшие грозной силой среди наций, ныне разделены и враждуют; они освятили кровью свои прекраснейшие поля и воздвигли памятники из костей в своих красивейших долинах» и т. д.

Минут пять все шло гладко. Я был доволен чистотой своего голоса; затем, когда я упомянул об истоках войны и осудил предательский заговор с целью разрушения республики, раздались слабое роптание, переросшее в конце концов в перебивания. Симпатии моей аудитории были главным образом на стороне сецессии. Раздавались одобрительные и неодобрительные возгласы, бури криков «Слушайте, слушайте» и «Нет, нет», пока некий юноша в своего рода легальном коротком сюртуке с тяжеловесными профессиональными золотыми печатями не отличился выкриками настолько, что я выделил его в качестве мишени для моих самых едких периодов.

Но пока я был главным действующим лицом в этой странной сцене, во мне росло странное, пугающее осознание: комната темнела; мой голос отзывался во мне далеким, глухим эхом; я знал — я знал, что теряю сознание, что собираюсь упасть в обморок! Словами не передать мое унижение от этого открытия. Я крепко сжал губы и выпрямился; возвысил голос до пронзительного, вызывающего тона и попытался в меркнуть ужасе выбрать своего противника в коротком сюртуке и сокрушить его едкими апострофами. Напрасно! Новизна, возбуждение, истощение от той долгой, изнуряющей лихорадки одолели мое перенапряженное тело. Я знал, что если не остановлюсь, то упаду без чувств на пол. Лишь в последнее горькое мгновение я признался в своем бессилии с возможно большей грацией.

«Друзья мои, — произнес я задыхаясь, — это мое первое выступление в вашей стране, и я только что оправился от болезни; моя голова немного слаба. Будьте добры потерпеть меня мгновение, пока швейцар принесет мне стакан воды?»

Сердечный взрыв аплодисментов снял жало с моего унижения. Лысый старый джентльмен в первом ряду степенно поднялся и сказал: «Позвольте мне послать за каплей бренди для нашего молодого гостя». Они терпеливо и любезно ждали, пока пройдет моя слабость, и когда я встал, подлинное английское ура сотрясло помещение.

Я часто слышу его снова, когда здесь, в собственной стране, мне хочется отозваться об англичанах резко, и это смягчает суровость моего осуждения.

Но теперь я лихорадочно принялся за дело, и мой позор сделал меня яростным и воинственным. Я уставился на субъекта в коротком сюртуке так, словно он был самим мистером Джефферсоном Дэвисом, и зачитал ему уничтожающее обвинение. Человек в коротком сюртуке не собирался поддаваться уничтожению. Он возражал чаще, чем прежде; он выказывал самое дерзкое неуважение к суду. Он был полон решимости не соглашаться со мной и заявлял об этом.

«Сэр, — воскликнул я наконец, — умоляю вас приберечь свои замечания до конца лекции, и вы получите трибуну».

«Я буду только рад, уверен в этом», — с невозмутимой наглостью ответил человек в коротком сюртуке.

Затем, по мере того как я продолжал, спор стал интересным; взрывы «Нет, нет» прерывались залпами «Да, да» от моих сторонников. Хипп, который свел дебаты к единому знаменателю, устраивал все возможные аплодисменты, стоя у главного входа, и маленькая аудитория превратилась в гудящую арену, где мы сражались без дрожи в коленках, стоя лицом к лицу и отвечая ударом на удар. Человек в коротком сюртуке нарушил слово: молчание не было его коньком; он яростно изрыгал отрицания и встречные обвинения; он был полон желчи и горечи, и когда я закрыл последнюю страницу и вернулся к своему стулу, он соскочил со своего места, чтобы претендовать на трибуну.

«Стойте, — крикнул Хипп своим резким носовым тоном, шагая вперед, — вы прервали лектора после того, как дали честное слово; мы отзываем наше обещание, так как вы не сдержали своего. Швейцар, гасите свет!»

Лысый старый джентльмен спокойно поднялся. «В Англии, — сказал он, — мы обеспечиваем всем честную игру; знаки согласия и несогласия обычны на всех наших публичных собраниях; давайте дадим высказаться нашему согражданину».

«Конечно, — ответил я, пожимая ему руку наверху лестницы, — ничто не доставит мне большего удовольствия».

Затем человек в коротком сюртуке произнес пространную речь, полную огульных обвинений в адрес американцев и выражений сочувствия мятежу; но в конце он предложил в качестве мнения собрания выразить мне благодарность, которая была дополнена другим о включении в нее его самого. Многие люди жали мне руки у двери, а лысый старый джентльмен подвел меня к своей жене и дочери, чье благоволение было почти родительским.

«Бедный молодой человек! — сказала старушка; — емy надо беречь с'ое з'доровье; а не пойдет ли он домечко с Томасом и со мной попить чайку?»

Я пробродил по этому месту сутки в прекрасных отношениях со многими горожанами, в то время как Хипп, полный решимости и коммерческой хватки, расклеивал мои афиши по всем глухим заборам дальнего селения. Снова и снова я зарисовывал военные эпизоды, свидетелем которых был, приобретая беглость и уверенность по мере того, как моя странствующая профессия постепенно теряла свою новизну, но мы неуклонно теряли деньги. Залы неизменно были заполнены плохо; каждый вечер нас ждали те же пламенные дискуссии, но те же скудные сборы, и в каждом торговом городке северо-западного Ланкашира мы оставляли часть нашего скромного капитала, пока однажды, после того как я охрип, выступая перед респектабельной аудиторией из пустых скамей, мы с Хиппом не посмотрели друг другу в глаза и молча не положили на стол наши последние золотые монеты. Мы находились в трех тысячах миль от дома, имея по десять соверен на брата. Я протянул руку с бледной улыбкой:

«Старина, — сказал я, — утешимся тем, что мы заслужили успех. Пришло время сказать прощай».

«Как пожелаешь, — сказал Хипп: — во всем виновата эта упрямая нация. Спорим, если бы мы привезли с собой панораму войны, это был бы оглушительный успех; но стоя на высокой литературной и ораторской почве, они, конечно, не могут оценить нас. Будь они прокляты!»

Думаю, с тех пор у Хиппа было лишь две идеи — показ той панорамической картины или, в случае ее провала, объявление войны британскому народу. Он последовал за мной в Ливерпуль и попрощался со мной в Биркенхеде: я отправился в сторону Лондона, имея едва ли достаточно денег на проезд, а он — на следующий день в Белфаст, чтобы читать лекции на свой страх и риск, или, потерпев неудачу (как это произошло впоследствии), переплыть Атлантику в трюме корабля.

Мои чувства, когда поезд неуклонно вез меня через валлийскую границу, мимо скоплений дымящихся труб Бирмингема, мимо башен замка Уорик и вдоль верховий Темзы и Эйвона, не отличались особой восторженностью. У меня не было ни денег, ни друзей; я отправил запрос в Америку о денежном переводе, но в течение шести недель, необходимых для ответа, нужно было есть, пить и где-то ночевать, а Лондон был велик и безжалостен, даже если бы я осмелился унизиться до просящей помощи.

Пусть ни один юноша не поддается искушению пролечь между своим домом и собой море, какими бы соблазнительными ни были переживания писателей и поэтов-пешеходов. Один час раздумий о нищете на чужбине покроет лицо мальчика морщинами лет и выжжет в его душе ту иссушающую зависимость, которая будет саднить еще долго после того, как лишения забудутся.

По правде говоря, мои обстоятельства были настолько щекотливыми, что самое отчаяние сохраняло во мне спокойствие. У меня было официальное рекомендательное письмо к одному английскому издателю, но ни единой дружеской строчки ни к кому другому; и когда на ум приходили перспективы болезни, долгов и врагов, я чувствовал, что больше не являюсь героем романа, а столкнулся лицом к лицу с суровой, практической, страшной реальностью. Была ночь, когда я высадился на станции Паддингтон, и, сев на омнис до Чаринг-Кросс, наблюдал за длинными линиями фонарей на Оксфорд-стрит, блеском театров на Хеймаркете и, наконец, за резким плеском фонтанов на Трафальгарской площади с застывшими статуями вокруг колонны Нельсона.

Я шел по Стрэнду с дорожной сумкой в руках, через Флит-стрит и под Темпл-Бар, пока, наконец, устав от простой ходьбы, не завалился в небольшую пивную под огромным ухмыляющимся фонарем, где в покровительственном тоне красовалось единственное слово: «беды» (койки). Меня поселили под крышей, среди соседствующих дымовых труб, и я пролежал без сна всю ночь, обдумывая планы на завтра: далекий от сожалений или дурных предчувствий, я жаждал прихода рассвета, чтобы начать свое дело, уверенный в том, что не могу потерпеть неудачу там, где преуспели столь многие. Это были поистине вдохновения, заглянувшие ко мне на рассвете. Купол собора Святого Павла, охраняющий Патерностер-Роу, со школой Милтона на заднем плане и неподалеку от Суда актеров, где вместо труппы Шекспира американские печатные станки газеты Times потрясали королевство и континент. Я думал о Джонсоне, проходя мимо Болт-Элли, о Чаттертоне на Шо-Лейн, о Голдсмите, когда ступил ногой на его могилу под свесами Темпла.

Общественность не имеет отношения к жертвам, благодаря которым мои личные затруднения получили временное облегчение. Хотя половина племени авторов побывала в подобных переделках, я бы ни за какие их успехи не стал снова подвергать себя такому самопонижению. Достаточно сказать, что я снял жилье в Ислингтоне, недалеко от дома Чарльза Лемба и рядом с кентерберийской башней Ирвинга; и что между написанием статей об американской войне и стратегическими усилиями оплатить пансион пронеслись две недели лихорадочного одиночества.

Я завел лишь одного друга: молодого англичанина с радикальными наклонностями, который провел несколько лет в Америке среди книг и газет, а теперь редактировал международную колонку в Illustrated London News. Он был смелым, нуждающимся малым, полным душевности, но обремененным женой и детьми и слишком честно непрактичным, чтобы зарабатывать деньги своими прекрасными способностями, очерняя собственные непопулярные взгляды. Он помогал мне советами и прочим.

«Если вы собираетесь работать на газеты, — сказал он, — боюсь, вас постигнет разочарование. Я шесть лет пытался устроиться в какую-нибудь ежедневную лондонскую газету. Редакционные должности всегда заняты; вы слишком мало знаете географию и общество города, чтобы быть репортером, а такие разнородные воспоминания о войне, которыми вы обладаете, не будут востребованы обычной газетой. Но журналы всегда готовы покупать, если вам удастся к ним подступиться. На этом поприще вы можете преуспеть».

Я обнаружил, что периодические издания, которые рекомендовал мне друг, разделяют его передовые взгляды, но, к сожалению, испытывают нехватку средств. Поэтому я направился к прилавку братьев Чемберс и оставил младшему партнеру рекомендательную записку. Ответ был примерно следующим. Думаю, я не нарушаю конфиденциальности, воспроизводя его:

«Сэр, — буду рад увидеть любого друга ——, и меня можно найти» и т. д., и т. д. «Однако я опасаюсь, что статьи об американской войне, написанные американцем, не будут приняты в этом журнале, поскольку здешняя публика смотрит на конфликт совершенно иначе, чем в вашей стране, и чувство ужаса стремительно углубляется».

Не испугавшись этого откровенного признания, я явился к издателю в назначенное время — к прекрасному, атлетически сложенному седовласому шотландцу, чье имя известно там, куда не дотягиваются имена более великих авторов, и написавшему собственной рукой столько же, сколько Дюма-отец. Он встретил меня с теплой сердечностью, редкой для англичан, и когда я произнес: