«Эдинбургский журнал Блэквуда, т. 67, № 414, апрель 1850»

"Lord! Thou knowest that the power I seek

Is but for others' good, and Thine own glory,

And the desire for it inspired by Thee.

So use me as I use it."

Дух Зла попросил разрешения искушать Фестуса, но он занимается тем, что обучает системе богословия, усовершенствованному и трансцендентальному христианству. Он делает все от него зависящее, чтобы возвысить мысли своего ученика и раздвинуть границы его знаний — позволяет ему исследовать всю вселенную и разрешать самые глубокие тайны. Его речи порой дики; он сохраняет дьявольскую страсть к пожарам и сожжению миров, которую в эту цивилизованную эпоху он мог бы оставить вместе со своими рогами и хвостом; но в целом он предстает в свете самого назидательного компаньона и самого услужливого духа. Любой молодой человек, который, не удовлетворяясь созерцанием мира, пожелал бы попутешествовать еще и по вселенной, мог бы с полным правом поздравить себя с таким гидом и спутником. Названия некоторых Сцен сами по себе показывают, какие славные откровения ждут тех избранных смертных, которых дьявол считает нужным искушать. У нас есть: Сцена на поверхности; Сцена в центре; Сцена в пространстве; Сцена на небесах; Сцена в аду; Сцена в небесах (в подлиннике Skies); Сцена в другом месте; Сцена везде! Эти местности, если таковыми являются, невозможно было бы описать с более возвышенным пренебрежением к деталям.

Одна из самых ранних сцен драмы, однако, разворачивается в более скромных пределах провинциального городка (Country Town), и весьма странную роль играют Люцифер и Фестус перед множеством людей, собравшихся на рыночной площади. Люцифер произносит перед ними проповедь в стиле Моуворма; а Фестус исполняет свою роль в этом богослужении, произнося длинную и на вид серьезную молитву, которую, насколько мы видим, мог бы принять любой диссентерский пастор, желающий разнообразить свои экспромтные излияния. Если в этом и есть какая-то ересь, то во всяком случае в ней нет такой поэзии, которую он счел бы необходимым опустить. Но оба этих оратора вскоре поднимаются в более высокие сферы спекуляций и в более высокие области вселенной. Они поднимаются на небеса — причем Люцифер, судя по всему, по-прежнему способен действовать здесь в качестве церемониймейстера.

"Lucifer. All-being God! I come to Thee again,

Nor come alone. Mortality is here.

Thou bad'st me do my will, and I have dared

To do it. I have brought him up to heaven.

God. Thou canst not do what is not willed to be.

Suns are made up of atoms, heaven of souls;

And souls and suns are but the atoms of

The body, I, God, dwell in. What wilt thou

with him who is here with thee?

Lucifer. Show him God.

God. No being, upon part of whom the curse

Of death rests—were it only on his shadow,

Can look on God and live.

Lucifer. Look, Festus, look!

Festus. Eternal fountain of the Infinite,

On whose life-tide the stars seem strewn like bubbles,

Forgive me that an atomie of being

Hath sought to see its Maker face to face,

Forgive me, Lord!

God. Rise, mortal! Look on me.

Festus. Oh! I see nothing but like dazzling darkness.

Lucifer. I knew how it would be. I am away.

Festus. I am thy creature, God! Oh, slay me not,

But let some angel take me, or I die.

Genius. Come hither, Festus.

Festus. Who art thou?

Genius. I am

One who hath aye been by thee from thy birth,

Thy guardian angel, thy good genius.

Festus. I knew thee not till now.

Genius. I am never seen

In the earth's low thick light; but here in heaven,

And in the air which God breathes, I am clear.

I tell to God each night thy thoughts and deeds;

And watching o'er thee both on earth and here,

Pray unto Him for thee, and intercede.

Festus. And this is heaven. Lead on.

Will God forgive,

That I did long to see Him?

Genius. It is the strain

Of all high spirits towards Him....

Come, I will show thee Heaven and all angels.

Lo! the recording angel.

Festus. Him I see

High seated, and the pen within his hand

Plumed like a storm-portending cloud which curves

Half over heaven, and swift, in use divine,

As is a warrior's spear!

Genius. And there the Book of Life which holds the names,

Formed out in starry brilliants, of God's sons—

The spirit-names which angels learn by heart

Of worlds beforehand. Wilt thou see thine own?

Festus. My name is written in the Book of Life.

It is enough. That constellated word

Is more to me and clearer than all stars,

Henceforward and for aye.

Genius. Raise still thine eyes!

Thy gleaming throne!—hewn from that mount of light

Which was before created light or night,

Never created, heaven's eternal base,

Whereon God's throne is 'stablished.—Sit on it!

Festus. Nay, I will forestall nothing more than sight."

Различные сцены, из которых состоит драма, следуют в совершенно непонятном порядке; редко какая-то сцена кажется продолжением другой. Фестус после этого необычайного визита на небеса остается тем же Фестусом, что и прежде. Он спускается на землю, чтобы страстно объясняться в любви Елене, или странствует по всем мирам пространства, оставаясь тем же недовольным и озадаченным смертным. Наконец, исследовав всю вселенную и, по-видимому, уйдя от самого Пространства, он внезапно возносится Люцифером на трон этой планеты Земля.

"Scene. A gathering of Kings and Peoples.

Festus (throned.) Princes and Peoples!

Powers, once, of earth!

It suits not that I point to ye the path

By which I reached this sole supreme domain—

This mountain of all mortal might. Enough,

That I am monarch of the world—the world.

Let all acknowledge loyally my laws,

And love me as I them love. It will be best.

No rise against me can stand. I rule of God;

And am God's sceptre here. Think not the world

Is greater than my might—less than my love—

Or that it stretcheth further than mine arm.

Kings! ye are kings no longer. Cast your crowns

Here—for my footstool."

В этом удивительном положении он ничего не делает и не имеет времени что-либо сделать. Не успел он взойти на свой трон, как все его подданные умирают. Миру приходит конец.

"Festus. Hark! thou fiend! dost hear?

Lucifer. Ay! it is the death-groan of the sons of men,

Thy subjects—King!

Festus. Why hadst thou this so soon?

Lucifer. It is God who brings it all about—not I.

Festus. I am not ready—and—it shall not be!

Lucifer. I cannot help it, monarch! and—it is!

Hast not had time for good?

Festus. One day—perchance.

Lucifer. Then hold that day as an eternity.

Festus. All round me die. The earth is one great deathbed."

Затем следует тысячелетнее царство, а после него — Судный день. Все человечество спасено, и не только человек — Люцифер и все его воинство вновь допускаются на Небеса. Сатане возвращается его прежний трон, который сохранялся для него вакантным, вместе со всей его первозданной славой. Драма заканчивается всеобщим и вечным блаженством.

Сказав столь многое о сюжете, мы можем немного ближе присмотреться к философии и поэзии этого странного произведения. Мы затронем как можно легче ту смесь гегелевской метафизики и евангельского богословия, которая, как мы уже говорили, составляет спекулятивную часть работы. Тем не менее она занимает немалое место в поэме. В одном случае Фестус изливает в уши своей возлюбленной в непрерывном монологе примерно из девятисот строк те глубокие знания, которые он приобрел из своих сверхъестественных источников. Любовь поговорково терпелива, и Елена слушает — по крайней мере не прерывает. Вот несколько фрагментов, которые покажут, как сурово он должен был испытать ее способность к восприятию. Дух говорит в одном из бесчисленных видений, повсюду омрачающих поэму.

"She spake, I said, the spirit, and at her word

Behold the heavens were opened as a book.

I am the world-soul, nature's spirit I,

Ere universe or constellation was,

System, or sun, or orb, or element,

Darkness, or light, or atom, I first lived;

I and Necessity, though twain in life,

Yet one in Being. Time and life are one.

But insomuch as nature is destroyed

In God's assumption to Divine estate

Of an especial soul, necessity

Ends in extreme original nothingness."

Очень мучительно находиться так близко к источнику мудрости и быть совершенно не в состоянии воспользоваться им. Как дела у Елены, мы не знаем; но для нас напрасно говорят:

"Again the world-soul voiced itself, and I

Drank in the fruitful glories of her words

As earth consumes the golden skiey clouds."

Эти «плодоносные славы» кажутся нам лишь мраком. Мы можем лишь догадываться, откуда появились некоторые из этих «облаков», которые отнюдь не кажутся нам «золотыми». Как, например, когда мы слышим, что:

"The actual and ideal meet but once,

Where pure impossibilities are facts."

Или далее, когда этот мировой дух просвещает нас так:

"She stood and spake intuitive of Heaven,

The World-divining Spirit whilom named.

Now such as man is to himself is His

Divine idea; but the God which is,

Is not the God men worship, not alone

Ineffable, but inconceivable;

How shall an atom comprehend the Heaven?

Two points men occupy in space and time,

And half exist of matter and in form:

Thus, His existence is their opposite;

And all is either God or nothingness,

Being with nonbeing identical."

И так мы попадаем в Абсолют Гегеля; и в его невыносимый жаргон, с помощью которого (смешивая законы мышления с природой вещей) он доказывает: поскольку мы не можем мыслить бытие без отсылки к небытию, ни мыслить небытие без противопоставленной идеи бытия, то, следовательно, само бытие включает в себя небытие, а небытие включает в себя бытие, и они идентичны (sein = nicht sein).

Мы не можем сделать комплимент мистеру Бейли за то мастерство, которое он проявил в объединении гегелевской философии со своими теологическими доктринами. В следующем отрывке оратором выступает Люцифер:

"Lucifer.—All creature-minds, like man's, are fallible:

The seraph who in Heaven highest stands

May fall to ruin deepest. God is mind—

Pure, perfect, sinless. Man imperfect is—

Momently sinning. Evil thus results

From imperfection.

God hath no attributes, unless To Be

Be one: 'twould mix him with the things He hath made.

Festus. Can imperfection from perfection come?

Can God make aught defective?

Lucifer. How aught else?

There are but three proportions in all things—

The greater—equal—less. God could not make

A God above himself, nor equal with—

By nature and necessity the highest;

So if he make it must be lesser minds—

Little and less from angels down to men,

Whose natures are imperfect, as his own

Must be all-perfect."

Здесь утверждается, что зло происходит от несовершенства или синонимично ему; а все умы-творения неизбежно несовершенны, поскольку они ниже Бога. Но в строках, набранных курсивом, Бог представлен как «не имеющий атрибутов»; ибо это смешало бы или уподобило Его тому, что Он создает. Следовательно, нет места для сравнения между творением и Творцом, не может быть ни неполноценности, ни равенства. Он сначала находит аргумент, каков он есть, в неотчуждаемом совершенстве божественных атрибутов, а затем — принимая Абсолют Гегеля (для нас лишь тень) — отрицает, что у Бога есть атрибуты.

Противоречивые доктрины, преподаваемые в этой поэме разными ораторами или одним и тем же оратором в разное время, объясняются, полагаем мы, драматическими требованиями пьесы. Мы выдвигаем это предположение как возможное основание для защиты или объяснения; но нам кажется, что нам преподают самые противоречивые догмы ораторы с равным авторитетом. Общепринятая доктрина будущих наград и наказаний утверждается в один момент и очень решительно и без всякого почтения опровергается в другой. Библейский догмат об искуплении обобщается до закона вселенной, и Сын Божий всегда страдает ради искупления виновных планет. Более того, поскольку он перенес страдание за человека, нам говорят, что он несет грех ради спасения демонов:

"Son of God. For men

I bore with death—for fiends I bear with sin;

And death and sin are each the pain I pay

For the love which brought me down from Heaven to save

Both men and devils."

И все же, если все умы-творения неизбежно несовершенны и потому неизбежно злы, трудно понять, в чем может заключаться действие искупления; или как какое-либо создание может быть искуплено от зла, поскольку зло присуще ему по существу как существу.

Сожалея о том, что должно казаться нам ошибками мистера Бейли, мы не склонны слишком сурово порицать его за любые гетеродоксальные мнения, которые он рискнул высказать. По нынешним временам и тому, как пишут поэты, мистер Бейли замечателен полнотой своей веры и благочестием своих стихов. Мы бы лишь, если возможно, отобрали у него некоторые острые инструменты, с которыми он играет слишком фантастично и должного владения которыми, судя по всему, не приобрел. Мы хотели бы лишь выразить сожаление по поводу того, что взгляды, продиктованные высшими чувствами и устремлениями человеческого разума или согласующиеся с ними, не были сделаны более гармоничными сами по себе — более четкими, последовательными и понятными.

Мы вырываемся как можно скорее из этих тернистых дискуссий и переходим от философии к нескольким заключительным замечаниям о поэзии «Фестуса». И здесь мы можем разнообразить нашу задачу и разгрузить нашу страницу, выбрав некоторые из тех блестящих фрагментов и замечательных пассажей, которые, как мы уже говорили, в изобилии доказывают гений мистера Бейли и заставляют нас пожалеть, что столь смелое и оригинальное воображение не было связано с более дисциплинированным интеллектом. И не только в более дерзких порывах воображения он проявляет свою силу; изредка встречаются штрихи истинного пафоса; и время от времени очаровательная картина, порожденная игривой и нежной фантазией, промелькнет сквозь мрачный туман, слишком часто висящий над сценой.

В люботных эпизодах драмы рассеяно немало красоты и страсти. Клара говорит:

"I wish we had a little world to ourselves,

With none but we two in it.

Festus. And if God

Gave us a star, what could we do with it

But what we could without it? Wish it not!

Clara. I'll not wish then for stars: but I could love

Some peaceful spot, where we might dwell unknown,

Where home-born joys might nestle round our hearts

As swallows round our roofs, and blend their sweets

Like dewy tangled flowerets in one bed.

Festus. The sweetest joy, the wildest woe is love;

The taint of earth, the odour of the skies

Is in it. Would that I were aught but man!

The death of brutes, the immortality

Of fiend or angel, better seems than all

The doubtful prospects of our painted dust.

And all Morality can teach is—Bear!

And all Religion can inspire is—Hope!"

Затем, сменив настроение с поистине природной гибкостью, Фестус говорит:

"Here have I lain all day in this green nook,

Shaded by larch and hornbeam, ash and yew;

A living well and runnel at my feet,

And wild-flowers dancing to some delicate air;

An urn-topped column and its ivy wreath

Skirting my sight, as thus I lie and look

Upon the blue, unchanging, sacred skies:

And thou, too, gentle Clara, by my side,

With lightsome brow and beaming eye, and bright

Long glorious locks, which drop upon thy cheek

Like gold-hued cloud-flakes on the rosy morn.

Oh! when the heart is full of sweets to o'er-flowing,

And ringing to the music of its love,

Who but an angel or a hypocrite

Could speak or think of happier states?"

Имя прекрасной дамы меняется — теперь он боготворит не Клару, а Елену; но страсть остается прежней — это страстная любовь к красоте. Устраивается праздник; он коронует Елену королевой праздничного действа следующими веселыми и радостными строками:

"Festus. Here—wear this wreath! no ruder crown

Should deck that dazzling brow.

I crown thee, love; I crown thee, love;

I crown thee Queen of me:

And oh! but I am a happy land,

And a loyal land to thee.

I crown thee, love; I crown thee, love;

Thou art Queen in thine own right!

Feel! my heart is as full as a town of joy;

Look! I've crowded mine eyes with light.

I crown thee, love; I crown thee, love;

Thou art Queen by right divine!

And thy love shall set neither night nor day

O'er this subject heart of mine.

I crown thee, love; I crown thee, love;

Thou art Queen by the right of the strong!

And thou did'st but win where thou might'st have slain,

Or have bounden in thraldom long.

I crown thee, love; I crown thee, love;

Queen of the brave and free;

For I'm brave to all beauty but thine, my love;

And free to all beauty by thee."

Как это демонстрирует скачущую резвость любви, так следующий отрывок раскрывает нечто из исступления этой страсти:

"I, too, could look on thee until I wept.—

Blind me with kisses! Let me look no longer;

Or change the action of thy loveliness,

Lest long same-seemingness should send me mad!—

Blind me with kisses!"

В это произведение, которое можно охарактеризовать как более земную часть драмы, введено множество песен. В целом они не заслуживают одобрения. Суть их ничуть не лучше и не выше той, что свойственна любовным и застольным песням, в то время как стих лишен того лоска, изящества и гармонии, какими подобные безделушки должны обладать. Мы выбираем одну строфу как самый удачный образец подобного рода сочинений, встречающийся нам. Елена поет:

"Like an island in a river,

Art thou, my love, to me;

And I journey by thee ever

With a gentle ectasie.

I arise to fall before thee;

I come to kiss thy feet;

To adorn thee and adore thee,

Mine only one! my sweet!"

В своем описании природы, и особенно ночи, звезд, луны, небес, наш поэт часто поражает нас поистине благородным и поэтическим воображением:

"How strangely fair,

Yon round still star, which looks half-suffering from,

And half-rejoicing in its own strong fire;

Making itself a lonelihood of light."

Луне он преданнейший поклонник:

"See,

The moon is up, it is the dawn of night.

Stands by her side one bold, bright, steady star—

Star of her heart— ...

Mother of stars! the Heavens look up to thee:

They shine the brighter but to hide thy waning;

They wait and wane for thee to enlarge thy beauty;

They give thee all their glory night by night;

Their number makes not less thy loneliness

Nor loveliness."

Это — полная луна: то, что следует далее, обращено к ней же, когда она предстает в виде молодой луны, привнося свой свежий яркий серп света на небо:

"Young maiden moon! just looming into light—

I would that aspect never might be changed;

Nor that fine form, so spirit-like, be spoiled

With fuller light. Oh! keep that brilliant shape;

Keep the delicious honour of thy youth,

Sweet sister of the sun, more beauteous thou

Than he sublime. Shine on, nor dread decay.

It may take meaner things; but thy bright look,

Smiling away on immortality,

Assures it us——God will not part with thee,

Fair ark of light, and every blessedness!"

Вот несколько разрозненных фрагментов, которые нам очень понравились, но которые невозможно поместить под какую-либо официальную классификацию. Описывая свое отречение от первой любви, Анджелы, Фестус говорит:

"It was thus:

I said we were to part, but she said nothing.

There was no discord—it was music ceased—

Life's thrilling, bounding, bursting joy."

О книгах он говорит:

"Worthy books

Are not companions—they are solitudes;

We lose ourselves in them, and all our cares."

Вот очаровательная картина:

"Before us shone the sun.

The angel waved her hand ere she began,

As bidding earth be still. The birds ceased singing,

And the trees breathing, and the lake smoothed down

Each shining wrinklet, and the wind drew off.

Time leant him o'er his scythe, and, listening, wept."

Говоря о людях гениальных, он говорит:

"Men whom we built our love round, like an arch

Of triumph, as they pass us on their way

To glory and to immortality."

Смутные устремления того, кто живет своими идеями, выражены следующим образом:

"I cannot think but thought

On thought springs up, illimitably, round,

As a great forest sows itself; but here

There is nor ground nor light enough to live.

But the hour is hard at hand

When Time's gray wing shall winnow all away

The atoms of the earth, the stars of Heaven;

When the created and Creator mind

Shall know each other, worlds and bodies both

Put off for ever."

Он прекрасно изъясняется:

"We never see the stars

Till we can see naught but them. So with truth."

О молодом поэте:

"He wrote amid the ruins of his heart,

They were his throne and theme; like some lone king

Who tells the story of the land he lost,

And how he lost it.

... It is no task for suns

To shine. He knew himself a bard ordained."

Эти два следующих друг за другом цитата также могут быть отлично объединены, хотя взяты из разных частей поэмы:

"It is fine

To stand upon some lofty mountain-thought,

And feel the spirit stretch into the view:

To joy in what might be, if will and power,

For good, would work together.

But while we wish, the world turns round

And peeps us in the face—the wanton world,

We feel it gently pressing down our arm—

The arm we had raised to do for truth such wonders;

We feel it softly bearing on our side—

We feel it touch and thrill us through the body—

And we are fools, and there's an end of us."

Ниже приведены некоторые выражения бурного потока страсти и мысли, протекающего через смятенную грудь его героя:

"And if I love not now, while woman is

All bosom to the young, when shall I love?

Who ever paused on passion's fiery wheel?

Or trembling by the side of her he loved,

Whose lightest touch brings all but madness, ever

Stopped coldly short to reckon up his pulse?

The car comes—and we lie—and let it come;

It crushes—kills—what then! It is joy to die.

Woman! Old people may say what they please,

The heart of age is like an emptied wine-cup.

Oh for the young heart like a fountain playing!

Flinging its bright fresh feelings up to the skies

It loves and strives to reach—strives, loves in vain:

It is of earth and never meant for Heaven.

Let us love—and die.

And when we have said, and seen, and done, and had,

Enjoyed and suffered, all we have wished and feared—

From fame to ruin, and from love to loathing—

There can come but one more change—try it—death.

Oh! it is great to feel we care for nothing—

That hope, nor love, nor fear, nor aught of earth

Can check the royal lavishment of life;

But like a streamer strown upon the wind,

We fling our souls to fate and to the future.

And to die young is youth's divinest gift—

To pass from one world fresh into another

Ere change hath lost the charm of soft regret,

And feel the immortal impulse from within

Which makes the coming life cry alway—On!

There is a fire-fly in the southern clime

Which shineth only when upon the wing;

So is it with the mind: when once we rest

We darken."

Мы еще не привели ни одного благоприятного образца тех более смелых и дерзновенных полетов воображения — тех туманных величий, — которые можно назвать поистине характерными для Фестуса. Выбор непрост. Подобно тому как, иллюстрируя преувеличения и уродства произведения, трудно цитировать много строк подряд, не натолкнувшись на что-то поистине прекрасное, что ощущалось бы таковым, если бы его можно было изъять из столь неудачного окружения, точно так же одинаково трудно привести сколько-нибудь длинный отсавок с целью оправдания восхищения, чтобы внезапно не быть остановленным чем-то весьма гротескным и нелепым. Тем не менее мы сделаем два отбора из этих более дерзких частей драмы: первым будет его описание Ада, вторым — одно из тех снов или видений, в которых так сильно увлечен наш поэт:

"Lucifer. Behold my world! Man's science counts it not

Upon the brightest sky. He never knows

How near it comes to him: but, swathed in clouds

As though in plumed and palled state, it steals

Hearse-like and thief-like round the universe,

For ever rolling and returning not—

Robbing all worlds of many an angel soul—

With its light hidden in its breast, which burns

With all concentrate and superfluent woe.

Nor sun nor moon illume it, and to those

Which dwell in it, not live, the starry skies

Have told no time since first they entered there.

Be sure

That this is Hell. The blood which hath imbrued

Earth's breast, since first men met in war, may hope

Yet to be formed again and reascend,

Each drop its individual vein; the foam bubble,

Sun-drawn out of the sea into the clouds,

To scale the cataract down which it fell;

But for the lost to rise to or regain

Heaven,—or to hope it,—is impossible."

Сон — это то, что Элисса рассказывает своему возлюбленному, Люциферу. Нужно признать, что это очень похоже на сон в присущем ему смутном ужасе. Образ Тления — грандиозная концепция:

"Elissa. Methought that I was happy, because dead.

All hurried to and fro; and many cried

To each other—'Can I do thee any good?'

But no one heeded: nothing could avail:

The world was one great grave. I looked and saw

Time on his two great wings—one, night—one, day—

Fly moth-like, right into the flickering sun;

So that the sun went out, and they both perished.

And one gat up and spoke—a holy man—

Exhorting them; but each and all cried out—

'Go to!—it helps not—means not: we are dead.'

'Bring out your hearts before me. Give your limbs

To whom ye list or love. My son, Decay,

Will take them: give them him. I want your hearts,

That I may take them up to God.' There came

These words amongst us, but we knew not whence.

It was as if the air spake. And there rose

Out of the earth a giant thing, all earth;

His eye was earthy, and his arm was earthy:

He had no heart. He but said, 'I am Decay;'

And as he spake he crumbled into earth,

And there was nothing of him. But we all

Lifted our faces up at the word, God,

And spied a dark star high above in the midst

Of others, numberless as are the dead.

And all plucked out their hearts, and held them in

Their right hands. Many tried to pick out specks

And stains, but could not: each gave up his heart.

And something—all things—nothing—it was Death,

Said as before, from air—'Let us to God!'

And straight we rose, leaving behind the raw

Worms and dead gods; all of us—soared and soared

Right upwards, till the star I told thee of

Looked like a moon—the moon became a sun:

The sun—there came——"

Но здесь мы должны прерваться. То, что следует далее, слишком дико, чтобы оправдать это даже привилегиями сна. Рука приходит и срывает... Впрочем, возможно, мы продолжим цитату; это покажет так же наглядно, как и любой другой пример, до какой степени неукротимым и почти бредовым склонно становиться возбужденное воображение нашего поэта:

"The sun—there came a hand between the sun and us,

And its five fingers made five nights in air.

God tore the glory from the sun's broad brow,

And flung the flaming scalp off flat to Hell.

I saw Him do it; and it passed close by us."

Нам следовало бы еще сказать о тех многочисленных диких экстравагантностях, которые вошли у мистера Бейли в привычку, но мы не станем утомлять читателя возвращением к этой теме. Он, вероятно, уже достаточно насмотрелся на вопиющие изъяны этой поэмы — изъяны, которые он, вместе с нами, должно быть, научился сожалеть на примерах того великого гения, который здесь несомненно с ними сочетается.

После всего, что было сказано и проиллюстрировано относительно поэтических вольностей, кои позволяет себе автор Фестуса, кажется совсем пустяком добавить, что он по своему усмотрению чеканит новые слова, вроде «душевных тел» и им подобных, а иногда использует старые в новом значении, полностью сбивая нас с толку, как, например, когда он говорит о «мечтовом платье» и «языке платья». Он также возрождает устаревшие слова без видимой на то причины. Есть ли какая-то особая выразительность в слове «nesh»? Обозначает ли оно некую точную степень влажности, которую наши привычные выражения передать не могут? Или это добавляет читателю удовольствия от обращения к словарю?

В использовании метафорического языка мы не склонны устанавливать какие-либо строгие законы критики. Но существуют определенные общие правила, которых, даже не формулируя их для себя, придерживается каждый человек вкуса. Главная польза метафорического языка заключается в том, чтобы передать или усилить впечатление или чувство, производимое предметом. Если приходится восхвалять локоны прекрасной дамы, никто не рыщет по всей природе в поисках точного соответствия, устанавливая разом их точный оттенок. Мистер Бейли говорит о

"Locks which have

The golden embrownment of a lion's eye."

Том самом оттенке коричневого! Тем более, описывая обстоятельства или чувства патетического характера, никто не использует решительно гротескную метафору. И тем не менее мистер Бейли, упоминая о самой патетической из всех тем — часе, когда двое влюбленных расстались навеки, — способен описать это как

"Making a black blank on one side of life,

Like a blind eye."

Мы надеемся, что нас не обвинят в наложении оков на гений, если мы отказываемся восхищаться таким использованием метафорического языка. Мы также не можем одобрить совершенно явную несообразность идей, как например, когда ночь «краснеет», услышав похвалы в свой адрес, или когда «облака» наделяются «волокнами». Мы протестуем и против того разряда случаев, когда метафора превращается в разновидность шарады. Нам говорят, что одна вещь похожа на другую, и мы должны ломать голову, как над загадкой, почему она похожа: как например, когда в уже процитированном отрывке слова гениальных людей названы «подобными ветру в дождь», и мы спрашиваем себя, почему подобны ветру в дождь, а не дождю в ветер? В том же отрывке нам говорят, что люди гениальные, распространяющие истину, подобны солдатам, которые «делили по жребию ризу Божью». Здесь сравнение кажется сколь возможно непохожим, ибо жребий мог выпасть только одному.

Мы также требуем, чтобы при развертывании метафоры в аллегорию смысл последней был очевиден; и на этом мы настаиваем тем более, когда аллегорическая деталь или обстоятельство, рассматриваемые сами по себе, без отсылки к смыслу, который они символизируют, чудовищны и абсурдны. Как, например, когда мистер Бейли венчает браком солнце и луну и, с какой скрытой целью мы не ведем, проводит их через свадебную церемонию.

"In golden he,

In silver car came she, down the blue skies,

But on return they clomb the clouds in one."

И нам говорят:

"It was the world's All-sire gave the bride."

Мы уже упоминали о странной прихоти и несообразности изображения Люцифера то в качестве великого олицетворения принципа зла, то, напротив, низведения его до положения самого раба страстей влюбленного юноши. И здесь тоже может символизироваться какой-то глубокий смысл. Но мы его не видим. Читателю кажется, будто мистер Бейли вывел здесь на сцену все силы и прерогативы Сатаны исключительно ради того, чтобы увенчать торжество любви; точно так же Драйден и подражавшие ему французские трагики обожали изображать влюбленного монарха лишь потому, что могли бросить его вместе с короной и царством к стопам красоты. Те, кто не читал поэму, едва ли поверят нашему описанию этой ее части без ознакомления с некоторыми отрывками. Они последние, что мы приведем, дабы показать крайнюю дикость и экстравагантность, портящие драму Фестуса.

Сначала мы видим Люцифера в роли счастливого возлюбленного, говорящего со своей Элиссой точно так же, как и любые другие счастливые влюбленные:

"Lucifer. To me there is but one place in the world,

And that where thou art; for where'er I be,

Thy love doth seek its way into my heart,

As will a bird into her secret nest."

Здесь много такого восторженного экстаза. Однако он удаляется, оставляя Элиссу на попечение своего друга Фестуса. Возвратившись, он обнаруживает, что Фестус вытеснил его. Мучения его весьма жалостны; если бы мы могли поверить в искренность этого одержимого любовью дьявола, невозможно было бы не проникнуться к нему состраданием. Он призывает все свое величие и раскрывает всю свою мощь лишь для того, чтобы придать вес и достоинство своему упреку. Он даже намекает на исправление, которое произошло бы в его характере, будь Элисса лишь верна. Элисса верна, и Люцифер стал бы самим спасителем человечества.

"Lucifer. Hear me now!

Thou knowest well what once I was to thee:

One who, for love of one I loved—for thee,

Would have done or borne the sins of all the world:

Who did thy bidding at thy lightest look;

And had it been to have snatched an angel's crown

Off her bright brow as she sat singing, throned,

I would have cut these heartstrings that tie down,

And let my soul have sailed to heaven, and done it—

Spite of the thunder and the sacrilege,

And laid it at thy feet. I loved thee, lady!"

И снова, в другой сцене, он говорит, упрекая ее в непостоянстве:

"I am the morning and the evening star,

The star thou lovest and thy lover too;

I am that star! as once before I told thee,

Though thou wouldst not believe me, but I am

A spirit and a star—a power—an ill

Which doth outbalance being. Look at me!

Am I not more than mortal in my form?

Millions of years have circled round my brow

Like worlds upon their centres;—still I live;—

And age but presses with a halo's weight.

This single arm hath dashed the light of Heaven;

This one hand dragged the angels from their thrones;

Am I not worthy to have loved thee, lady?"

Безусловно, благороднейший паладин. Но на этом мы расстаемся с мистером Бейли, вновь повторяя наше искреннее восхищение его поэтическим гением и не менее искреннее сожаление о том, что он не соединился с лучшим суждением и лучшим вкусом, и что он не выждал, пока его собственные мнения, теологические и философские, улягутся во что-то приближающееся к последовательности и гармонии (в поэме мы, пожалуй, большего и не требуем), прежде чем задумать эту сложную драму ради их обнародования. Те, кто ищет красоты, и те, кто находится в поисках литературных уродств, могут с успехом обратиться к Фестусу; жаль лишь, что первые вряд ли сожнут более обильную жатву.

ДЕНЬГИ И РОДОСЛОВНАЯ. [6]

Вряд ли кто станет спорить с тем, что если французы более других наций подвержены приступам политического безумия, то, с другой стороны, никакой другой народ в мире не способен столь быстро осознать и высмеять собственное временное безумие; хотя, к сожалению, ни осознание, ни высмеяние до сих пор не преградили путь к повторению пароксизмов. Отзвуки февральской ружейной стрельбы и вакханалий Временного правительства еще наполняли воздух, когда сатира и карикатура принялись за дело, атакуя новый порядок вещей стрелами насмешек, которые во Франции, будучи умело направлены, редко дают осечку. Это был не мимолетный дождик памфлетов, которым подверглись безумства 1848 года, а размеренный, хорошо поддержанный обстрел куда более грозных снарядов. Господин Луи Рейбо — пиротехник незаурядной силы, и его бумажные снаряды обладали разрушительным эффектом залпа конгревовых ракет. Мы полагаем, что жестокие истины, едкий юмор и бесстрашный сарказм Жерома Патуро сыграли не последнюю роль в том, чтобы убедить новых республиканцев в чудовищности безрассудства, столь поспешно ими содеянного и в коем они с тех пор имели столь веские причины и вдоволь времени раскаиваться. В истории Франции бывали и более кровавые страницы, но едва ли найдется более жалкая, чем та, на которой запечатлены события последних двух лет, и потомство будет созерцать летопись тщеславия и бедствий в изумлении, едва ли не с недоверием. Французы не дожидались нынешнего дня, чтобы обнаружить, до какой степени они одурачили самих себя, и пожалеть о безрассудной поспешности, заломившей разорительную цену за сомнительную реформу, реформу, которую гораздо эффективнее можно было получить менее насильственными методами. Короче говоря, Февральская революция давно уже считается во Франции столь же законной мишенью для насмешек, как и в любой другой европейской стране. Как ни многочисленны шутки, объектом которых она становилась, сатирики еще не исчерпали себя, и 1850 год застает их все еще совершенствующими текст.

Господин Жюль Сандо обычно не входит в число наших любимчиков. Те из его произведений, что попадались нам на глаза, по большей части пресны и бесцветны. Тем приятнее было наше удивление при чтении весьма бойкого и живого вступления к его последнему роману, в коем он оставил сентиментальность ради сатиры и поднялся над своим обычным монотонным уровнем. Нельзя сказать, чтобы книга эта была целиком приятной в том смысле, как большинство людей понимает это слово. Подобно в этом отношении недавнему известному сатирическому роману об английском обществе, она не содержит персонажей, которым читатель мог бы от всего сердца сочувствовать. Мотивы всех героев более или менее меркантильны и эгоистичны, по крайней мере вплоть до самого финала истории, когда двое из них выказывают более благородные порывы. У книги двойная цель: высмеять французское общество в целом и осмеять Февральскую революцию. Насколько мы можем судить, симпатии господина Сандо лежат на стороне орлеанистов; но он не навязывает нам своих друзей, ограничиваясь высмеиванием их врагов. Известная афористичная живость стиля и выражения, порой доходящая до остроумия, и изощренная интрига полностью удерживают внимание читателя. Представленные типы определенных важных классов французов определенно не приукрашены, но их нельзя рассматривать и как простые карикатуры. Легитимизм не находит особой поддержки у господина Сандо, или по крайней мере он крепко проходится по его сторонникам, тем обитателям благородного предместья, которые до последнего сторонились Июльской монархии. Республиканцы, будь то накануне или на другой день, изображены в не слишком привлекательных тонах. Стержнем повести является неуместная амбиция зажиточного парижского буржуа, чей тяжелый кошелек и громадное тщеславие делают его мишенью для множества интриганов, и в особенности вдовы-маркизы, более гордой своим происхождением, чем разборчивой в маневрах. Первые четыре страницы книги представляют собой, пожалуй, лучший образец пикантного и оживленного стиля автора. Они вводят и описывают четырех главных действующих лиц комедии: кичащегося богатством горожанина и его дочь, нотариуса-демократа и обедневшего дворянина, этакую смесь искателя приличий и дельца.

Мансьер Левро был честным буржуа, разбогатевшим на торговле сукном близ рынка Невинных. Когда он отошел от дел, пары гордыни и честолюбия внезапно ударили ему в голову. Богатство, подобно вину, обладает одурманивающими испарениями. Узрев себя обладателем трех миллионов франков, честно и тяжко нажитых в лавке, перешедшей к нему от отца, достойный муж, охваченный головокружением, обнаружил, что деньги, которые он долгое время считал конечной целью своих желаний, на деле являются лишь стартовой площадкой; он испытал страстное стремление сбросить старую кожу, покинуть те мрачные пределы, где доселе обитал, и воспарить, подобно бабочке, выпорхнувшей из куколки, к блестящим сферам, для коих, как он чувствовал, был рожден. Смутные поначалу, робкие и не признаваемые даже перед самим собой, эти мысли крадком проскользнули в его ум и, оказавшись там, быстро приобрели грозные пропорции. Мы находились тогда на значительном расстоянии от демократических вожделений июля, и хотя финансовая аристократия в целом держала себя довольно высокомерно по отношению к своей старшей сестре, все же оставалось немало людей, для которых дворянские титулы по-прежнему обладали обаянием. Господин Левро претендовал, к тому же, на государственную мудрость. Возвышения всех родов обладали для него особой привлекательностью. Подбадривая себя, он с самодовольством обращался к недавним буржуазным хроникам. Раздражающие фантомы повсюду преследовали его, даже во сне — министры, пэры Франции, новоиспеченные дворяне, среди коих одних он узнавал как лиц, дисконтировавших его векселя, а других — как продававших ему эльбёфские и лувьерские казимиры. Усердствуя в употреблении таких выражений, как: «Мы, крупные мануфактурщики, мы, крупные капиталисты», — он пришел в конце концов к тому, что забыл, будто сколотил состояние грош за грошем в розничной торговле. Он обожал припоминать списки, составлявшиеся для пополнения пэрства. Однажды ночью ему приснилось, будто швейцар приносит ему большое письмо с таким адресом: «Господину барону Левро». Дрожащей рукой он сломал печать и обнаружил в конверте свое назначение в пэры. На следующее утро, все еще пребывая в возбуждении, он вручил пятифранковую монету швейцару, который так и не понял, чему приписать этот щедрый жест. В эпоху, когда деньги могли претендовать на все, мечты миллионера не содержали ничего чрезмерного. Тем не менее нет сомнений, что его жена устроила бы ему суровую взгочку со всей откровенной бестактностью мадам Журдэн. «Левро, ты просто глупец», — заявила бы она, не смягчая выражений. — Сделай одолжение, сиди тихо. Мы не имеем никакого отношения к почестям и достоинствам. Богатство — неплохой приз в жизненной лотерее; давай наслаждаться им скромно. Деньги — еще не все, что бы ни говорили люди; и мы нашли способ заработать три миллиона, не прибавив ни йоты к нашей личной ценности. Останемся в нашем собственном сословии и вспомним, кем мы были. Продолжим жить среди людей, которые ценят нас, и не будем навязываться обществу, которое станет смеяться над нами. Чем больше я смотрю на тебя, тем больше убеждаюсь, что ты никого не проведешь. Что до меня, то чем пристальнее я вглядываюсь в себя, тем меньше нахожу материалов для знатной дамы. С другой стороны, будучи вышедшими в отставку лавочниками, мы вполне держимся на плаву и можем с пользой являться во все салоны поблизости. Отбрось эти глупости. Купи хорошее поместье и приглядывай за ним. Раз ты так амбициозен, добейся избрания мэром и церковным старостой. Отправляйся на рыбалку: некогда это была твоя главная страсть. Ты любишь георгины: разводи их. Устраивай обеды для друзей и подавай милостыню беднякам. И наконец, выдай дочь замуж за какого-нибудь честного парня, который не станет стыдиться детей своей жены или краснеть, говоря когда-нибудь своей семье: «Ваш дед был достойным человеком, продававшим сукло на улице Бурдонне; если вы благополучно устроились в жизни, то обязаны этим прежде всего ему»». Такой язык мадам Левро не преминула бы использовать по отношению к мужу, и, возможно, ей удалось бы направить его на истинный путь; к несчастью, она уже десять лет покоилась в могиле, унеся с собой весь здравый смысл семейства. Господин Левро прекрасно знал, что почести и достоинства не станут разыскивать его на антресолях улицы Бурдонне. Он уже отвернулся от всех своих друзей; для начала новой жизни ему оставалось лишь дождаться, пока его дочь покинет пансион. Не зная, с какой стороны искать входа в высший свет, предмет своих страстных желаний, он рассчитывал на вдохновение девицы Лауры Левро, которая достойно оправдала его ожидания.

Девица Лаура Левро воспитывалась в одном из самых аристократических парижских пансионов. Она могла бы оказаться очаровательной особой, если бы ее воспитывали сообразно ее положению в жизни. Пересаженная на клумбу из графинь-сеятельниц и начинающих маркизонок, она рано утратила естественную грацию и аромат: подобно воробью в птичнике со щеглами, она научилась прежде всего страдать из-за своего происхождения. Насмешки и тайные намеки юных подруг были постоянным источником раздражения. Юные девицы безжалостны друг к другу; в этом отношении они уже женщины. Вместо того чтобы учинять возмездие над теми надменными и глупыми созданиями, коим доставляло забаву унижать ее, она затаила угрюмую и глубокую ненависть к лавке, где появилась на свет, и ко всей улице Бурдонне. Самое имя Левро приводило ее в ярость. Когда это одиозное имя (почти всегда произносимое с напускной манерой) раздавалось в классной комнате или во дворе, она болезненно содрогалась и чувствовала себя охваченной стыдом. Однажды она надела суконное платье. Маленькая де Б—— сказала ей: «Это платье стоит тебе лишь пошива». Все рассмеялись, кроме Лауры, проглотившей слезы. В другой раз ее спросили, не участвовал ли один из ее предков в Поле золотой парчи. В иной раз барышни де Р—— и де С——, уже сведущие в геральдике, вздумали составить ее герб. То была гербовая шутка — поле синополя с золотой меркой в перевязи, поддерживаемое двумя серебряными зайцами courant. Лаура слегла в постель. Так было всегда: при каждом удобном случае и даже без повода они расширяли и бередили ее раны. Излишне говорить о тех таинственных симпатиях и тайном взаимопонимании, которые такое воспитание сулило установить между господином Левро и его дочерью. К восемнадцати годам девица Левро представляла собой то, что обычно называют хорошенькой девушкой — румяна и бела, обильные каштановые волосы, широко раскрытые глаза, гладкий, чистый лоб и элегантная фигура. Во всем облике, однако, сквозило невыразимое нечто довольно простонародное — исходное лавочное клеймо, которое вряд ли было бы замечено, если бы не аффектация, употребляемая для его сокрытия. Характер ее был практичным, а воображение — рассудительным; сердце ее было уверено в себе и никогда не блуждало в области мечтов и химер. В ней холодное дыхание тщеславия иссушило все цветы, что распускаются в весеннюю пору жизни. Будь ее мать жива, она, несомненно, преуспела бы в развитии драгоценных ростков, которые гордыня задушила. Оставленная слишком рано на произвол судьбы, Лаура пренебрегла, как бесполезными растениями, всеми своими добрыми качествами и взрастила лишь свои недостатки. Было бы несправедливо не добавить, что у нее имелось больше талантов, чем у большинства девушек ее возраста. Непрестанно унижаемая подругами, она не упустила ничего, что могло бы возвысить ее над ними. Она была хорошим музыкантом и писала пейзажи с той искусностью, какой можно ожидать от художника, никогда не изучавшего природу. Она брала уроки у Фредерика Шопена и Поля Юэ. И все из тщеславия. Покинув пансион и вполне осознав свое состояние, Лаура жадным взором охватила ослепительную перспективу, открывавшуюся перед ней. У нее хватило ума понять, что с приданым в миллион и еще двумя миллионами в перспективе ей не следует рассчитывать на замужество ради нее самой. Любовь отнюдь не занимала ее мыслей. Ее представления на предмет брака были вполне определенными и четкими. Твердо убежденная в том, что мужчина, который попросит ее руки, сделает это из видов на ее богатство, она решила со своей стороны руководствоваться в выборе честолюбием и решительно заявила отцу, что выйдет замуж только за человека с титулом. Господин Левро прижал ее к сердцу: он узнал свою кровь. К тому же для него это был самый верный и быстрый путь доступа в то общество, в кокое он страстно желал проникнуть, но от которого, как он прекрасно знал, был отделен бездной. Он решил перешагнуть через пропасть на плечах зятя.

Все, что оставалось сделать, — это отыскать такого зятя, коего определенно нельзя было обнаружить в окрестностях рынка Невинных. Господин Левро слышал, будто из всех провинций Франции Бретань является самой богатой старинными и благородными семействами и что замки там так же многочисленны, как хижины. Он с готовностью поверил бы, что в Бретани башни с бойницами растут как грибы. Именно в Бретани он тогда и обоснуется; там он поведет роскошное жизнь и раскинет золотые сети, предназначенные для поимки феникса из зятей. Решившись на этот план, господин Левро написал нотариусу в Нант, которого знал по бытность его старшим клерком в парижской конторе.

«Морь дорогой господин Жолибуа! Настал наконец час мне отдохнуть среди круга лиц, чей тон и привычки отвечают моим вкусам. Посреди забот о делах я часто мечтал для своих зрелых лет об убежище, освященном великими именами нашей истории. Бретань всегда привлекала меня своими героическими ассоциациями. Лаура, которой я дал, как и подобало, блестящее воспитание, воспитание, достойное ее ранга, не раз говорила мне об этом рыцарском крае. Вы узнаете поэтому без удивления, что я намерен приобрести богатое поместье в Бретани. Только, говоря выражением, заимствованным из словаря низших классов, я не стал бы покупать кота в мешке. Прежде чем решиться, я должен осмотреть все уголки этой прекрасной страны, ознакомиться с ее достопримечательностями и изучить ее нравы. Что ж, мой дорогой господин Жолибуа, я обращаюсь к вам с полнейшим доверием. Снимите от моего имени на один год в окрестностях Нанта замок, расположение которого позволило бы мне сблизиться с местным дворянством. Когда я исследую окрестности в течение года, мне легко будет сделать выбор. Излишне добавлять, что я намерен жить на широкую ногу и содержать дом на барский лад. Вы будете столь любезны организовать все соответствующим образом — от передней до псарни, от погреба до конюшни, от птичника до гостиной. За исключением горничной моей дочки, я не возьму никакой прислуги из Парижа. Признаться, мне было бы приятно видеть вокруг себя некоторых из тех старых слуг, образцов преданности и верности, которые живут и умирают там, где родились: постарайтесь набрать четырех или пять таковых. Пусть все будет готово к нашему приему; не жалейте средств; у меня три миллиона. Новая жизнь, которую я намерен вести, станет жизнью празднеств и княжеского гостеприимства. Пусть край заранее узнает, кто я. Расскажите о моих трудах, о моем богатстве — словом, пусть меня ждут. Хотя я твердо решил общаться исключительно с людьми первого сорта, вы тем не менее будете желанны, мой дорогой господин Жолибуа, и время от времени будете приезжать поохотиться на оленя со мной. Я заранее радуюсь мысли окончить свои дни в графстве Клиссон и Дюгеклена. Лаура так часто говорила мне об этих господах и их великих ратных подвигах, что я буду счастлив узнать их потомков и принять их за своим столом. Прежде всего не забудьте, что я желаю находиться в непосредственной близости от сливок аристократии и созерцать из своих окон дюжину замков с бойницами, башнями, рвами и подъемными мостами.

«Адье, мой дорогой господин Жолибуа. Я рассчитываю на вашу пунктуальность, равно как вы можете рассчитывать на мое покровительство.

Левро.»

Так вышло, что нотариус Жолибуа был малым пронырливым и не чуждым юмора. Бывший старший клерк в Париже, стоявший на пороге покупки провинциальной практики, он кружил вокруг миллионов господина Левро и однажды рискнул испросить руки Лауры. Он говорил себе, что, в конце концов, если герцог де Лозен едва не женился на внучке Генриха IV, Этьен Жолибуа вполне мог бы жениться на дочери господина Левро. Господин Левро с великолепным презрением доказал ему, что тот заблуждался. Этьен Жолибуа ретировался с уязвленным видом, никак не ожидая однажды обнаружить возможность выказать свою признательность. Мэтр Жолибуа, который, несмотря на свое нынешнее официальное положение, еще не забыл штучки своей конторской юности, потирал руки, читая письмо возжеланного тестя. Его дерзость и глупость вполне могли бы вызвать насмешки у самого незлобивого человека. Молодой, веселый и любящий пошутить, мэтр Жолибуа с жадностью ухватился за представившуюся возможность отомстить за пренебрежение и положить деньги в собственный карман. Неделю спустя он написал господину Левро следующий ответ:

«Спешу уведомить вас, сударь, что я снял для вас жилище, приспособленное, как я надеюсь, ко всем требованиям вашего ранга и ко всей изысканности ваших вкусов. Это симпатичный замок современной архитектуры, стоящий на берегах Севра, между Тюфжо и Клиссоном, в восьми лигах от Нанта. Я горд, признаюсь, тем, что столь быстро и счастливо оправдал доверие, которое вы изволили мне оказать. Не теряя ни минуты, я занялся устройством вашего дома на ногу, соответствующую вашему положению. Я ничего не упустил и рад думать, что вы останетесь довольны. Через две недели все будет готово к вашему приему. Я постигаю всю высоту ваших помыслов: вы желаете жить среди равных себе. С тем быстрым и безошибочным взором, который отличает вас как одного из орлов мануфактурного мира, вы выбрали именно ту провинцию, которая одна достойна обладать вами. Вы найдете у своего порога избранное общество, к коему стремитесь. Замки Тюфжо, Мортань и Клиссон распахивают перед вами свои объятия. Согласовываясь с вашим желанием, я поведал о вашем приезде. Ближние дворяне знают, кто вы, и будут оспаривать честь приветствовать и принимать вас. Они прекрасно сознают, что ныне индустрия — царица мира, и уже питают к вам уважительное сочувствие. Не думайте, будто ваше громадное состояние имеет какое-то отношение к их расположению в вашу пользу. Ваша заслуга одна тому причиной. С тех пор как я объявил о вашем скором прибытии, вы являетесь предметом всеобщих разговоров; куда бы я ни направлялся, меня засыпают вопросами о дне и часе вашего приезда. Красота девицы Левро оживит самые милые предания рыцарства. Мне не хватает времени назвать вам нынче все те великие фамилии, чьи замки сгруппированы вокруг вашего. Наименее славные восходят ко второму крестовому походу. Госпожа Лаура, чья память столь богата хранилищами, вряд ли встретит без удовольствия и волнения в нескольких шагах от вашего парка потомка Готфрида Бульонского, благородного старика, чья беседа — кладезь воспоминаний. Далее вы обнаружите последнего выжившего из рода, связанного с Бодуэнами и Лузиньянами: виконта Гаспара де Монфланкена — молодого, красивого, рыцарственного, быть может, чересчур бескорыстного, ему стоит лишь выразить желание принимать: новая династия, гордая его приверженностью, просит лишь вознаградить ее. Виконт де Монфланкен послужит вам проводником в ваших поездках и в выборе друзей. Спешите же в тени Ла-Трелада (так именуется ваш замок), дабы позабыть там благородные труды, занявшие вашу карьеру. Будьте уверены в моей умеренности в использовании приветствия, что вы столь милостиво мне сулите. Я хорошо знаю расстояние, отделяющее нас, но рассчитываю на удовольствие поохотиться с вами на оленя. Год спустя, если вы решите обосноваться в Бретани, я надеюсь зачислить вас в число моих клиентов: ваше имя станет славой моей конторы.

«Примите, сударь, уверения в моем высочайшем почтении,

Жолибуа».

Почта, доставившая это послание, принесла другое, не менее лестное и искреннее, расточительному виконту древнего рода и расстроенных состояний, который перебивался тогда шатким и сомнительным существованием среди игорных столов для буйота и ласкенкута в Париже. Уважительное сочувствие, бескорыстное желание увидеть, как Гаспар де Монфланкен позолотит свой герб, выкупит земли и отстроит заново полуразрушенную бретонскую башню, в коей, как заявлял Жолибуа, нуждающийся виконт напоминал ему Мастера из Рэвенсвуда, — всё это побудило благожелательного нотариуса лишь известить его о предполагаемом прибытии наследницы трех миллионов и ее отца-охотника за титулами, а также посоветовать лучшие средства к тому, чтобы расположить к себе первую и присвоить вторую. После свадьбы, гласил постскриптум, могло бы возникнуть дело о возмещении 80 тысяч франков и десятилетних сложных процентов по ним, причитающихся с виконта имению покойного отца господина Жолибуа; но сие было второстепенным соображением для неэгоистичного нотариуса, который куда настойчивее подчеркивал необходимость оградить Левро от знакомства с маркизой де Ларошландир, проживавшей со своим сыном, красивым двадцатипятилетним юношей, неподалеку от особняка суконщика Ла-Трелад.

Две недели спустя четверка дымящихся почтовых лошадей домчала господина Левро и его дочь по дороге на Клиссон. Миновав Нант, достойный парижанин был несколько удивлен тем, что не увидел большего изобилия башенок и бойниц, и обнаружил, что даже в Бретани замки не встречаются у обочины дороги подобно придорожным трактирам. Спустя час после заката громкий звук почтового рожка встретилось эхом со всех собак и отзвуков в округе, ворота парка распахнулись как по волшебству, аллея внезапно озарилась цветными фонарями, и кони подкатили к фасаду замка Ла-Трелад, на крыльце коего, как было видно при свете факелов, державшихся двойным рядом лакеев, с важностью спускался Жолибуа во фраке. Сам нотариус открыл дверцу кареты и опустил ступеньку.

«Добро, Жолибуа — добро», — было небрежным замечанием господина Левро, в коже своей едва помещавшегося, но охотно принявшего бы вид великого мужа, привычного к подобным приемам; и, опираясь на руку дочери, он медленно поднялся по ступеням. «Доброго дня вам, друзья — доброго дня», — произнес он покровительственным тоном лакеям, кланявшимся в самый земной поклон, в то время как два или три слуги воскликнули: «Да здравствует господин Левро!» Предводительствуемый Жолибуа, чья важность была невозмутима, он вошел в богато украшенную столовую, где на столе, уставленном стеклом, восковыми свечами и цветами, был разостлан роскошный ужин. Усевшись между нотариусом и дочерью, господин Левро с трудом справился с волнением; помимо своей воли он любовался убранством помещения и порядком пиршества. Самые изысканные блюда, самые пикантные вина быстро сменяли друг друга. Три слуги в белых перчатках, желтых плисовых кюлотах, синих ливреях и с зеленым галуном скользили тенями вокруг стола. Сама Лаура чувствовала себя взволнованной. Что до Жолибуа, он ел и пил как человек, не ожидающий другого подобного шанса в течение следующих десяти лет. Трапеза подошла к концу, и они вышли в парк, где Жолибуа приготовил новый сюрприз. Пока они прогуливались по обширной лужайке, ракета внезапно взмыла в небо, и в пятидесяти шагах перед собой господин Левро узрел стену огня. Дюжина колес кружилась, изрыгая потоки искр, в то время как бенгальские огни освещали самые темные закоулки аллей, а римские свечи вылетали из кустарников подобно светящимся змеям и падали обратно дождями из звезд. Это было уже слишком для господина Левро; он сжал руку Жолибуа и голосом, в котором не скрывалось волнение, произнес: «Жолибуа, это самый счастливый день в моей жизни».