«Эдинбургский журнал Блэквуда, т. 75, № 463, май 1854»

Не так-то легко постичь точное кредо и метод новой школы поэтов, которые поставили себе целью работать по принципу, доселе неизвестному или во всяком случае не провозглашенному. Вот что мы знаем от них самих: они рассматривают поэзию не только как священное призвание, но как самое священное из всех; по их мнению, каждая социальная связь, каждая земная путаница, которая может помешать развитию барда, должна быть либо проигнорирована, либо разорвана в клочья; и они являются для изнывающего рода Адамова единственными аккредитованными носителями чаши бессмертия Амриты. Таков род бессмыслицы относительно природы своей миссии, которую каждый начинающий поэтишка считает своим долгом изрекать; и поскольку нет ничего столь абсурдного, что не стало бы общепринятым благодаря постоянному повторению, нас не должно удивлять, что некоторые весьма необычные взгляды на «права гения» в последние годы находят поддержку у людей, которым следовало бы знать лучше. Поэты, как и все прочие авторы или ремесленники, ценятся по качеству производимого ими изделия. Если их работа хороша, подлинна и истинна, она сразу пойдет в обращение и будет цениться; если же наоборот, то какое право они могут заявлять на имя, которое они столь гордо присваивают себе?

Однако мы не спорим с поэтом из-за того, что у него возвышенное представление о своем искусстве — при условии, конечно, что он приложил хоть какие-то усилия для освоения его азов. Без столь высокого чувства было бы трудно выдержать борьбу, которая должна предшествовать выдающемуся успеху; мы бы и не стали упоминать об этом предмете, если бы не аффектация и оскорбительное чванство некоторых людей, которые, возможно, и являются рифмоплетами, но никогда не смогли бы стать поэтами, даже если бы их дни продлились до возраста Мафусаила. Когда художник из тавернной вывески, на которой изображена бутылка пива, выплевывающая прокуренную пробку и спонтанно извергающая свое содержимое налево и направо в пару подходящих стаканов, толкует нам о высоком искусстве, Рафаэле и эффектах светотени, совладать с сокращением мышц смеха абсолютно невозможно. И точно так же, когда один из наших молодых поэтических соискателей на основании дрянного двенадцатимового издания, наполненного непонятным бредом, заявляет о своем праве считаться пророком и учителем, человеческие силы не в состоянии сдержать невыносимое щекотание в диафрагме.

Но, если отвлечься от их преувеличенных представлений о своем призвании, давайте посмотрим на практику поэтов спазматической школы. Во-первых, они редко, если вообще когда-либо, пытаются создать что-либо похожее на сюжет. Завершив чтение их стихов, вы остаетесь ровно в таком же неведении, с какого начали. Вы не можете понять, к чему они клонят. У вас остается смутное воспоминание о звездах, солнечных лучах и лунном свете, как будто вы долго разглядывали планетарий; но солнце, луна и звезды предназначались для того, чтобы проливать свет на что-то, — и что же это за «что-то» на страницах поэта, вы не сможете обнаружить ни за какие сокровища в мире. Во-вторых, мы с сожалением констатируем, что они зачастую крайне кощунственны — полагаем, не намеренно, а потому, что у них не хватает ума увидеть те пределы, которые предписывают как приличия, так и долг. В-третьих, они временами чрезвычайно сладострастны. И, в-четвертых, они почти всегда непонятны.

Теперь, хотя мы вовсе не можем утверждать, что мистер Перси Джонс совершенно свободен от перечисленных нами недостатков, мы рассматриваем его как решительно благоприятный образец его племени. В «Фирмилиане» есть, если не сюжет, то по крайней мере какое-то понятное действие; и в нем он обрисовал главные черты поэтической школы, к которой принадлежит, с таким правдоподобием и эффектом, что мы считаем необходимым дать очерк его трагедии с несколькими примерами из наиболее примечательных сцен.

Герой пьесы, Фирмилиан, — студент университета Бадахоса, поэт, целиком и полностью преданный своему искусству. Он уже некоторое время занят сочинением трагедии на тему Каина, которая должна «взять мир штурмом»; но, продвинувшись до определенного момента в своей работе, он, к несчастью, обнаруживает, что еще не до конца познал на собственном опыте истинную природу мук раскаяния. Он понимает, что не сможет отдать должное своей теме, не обагрив собственную душу грехом, дабы испытать терзания убийцы; и поскольку, согласно доктринам спазматической школы поэзии, подобные изыскания не только разрешены, но и весьма похвальны, он всерьез задумывается над тем, с какой же жертвы ему начать. Все наши поэты-спазматики знакомят нас со своими героями в их кабинетах, и мистер Перси Джонс следует этой традиции. Однако он не доходит, подобно некоторым из них, до такого подражательного восхищения «Фаустом» Гете, чтобы лично вызывать Люцифера или Мефистофеля, — и за это упущение мы искренне благодарны. Фирмилиан начинает с монолога о своем душевном складе и чувствах, заявляя, что тяжко смущен и ограничен в своей работе относительным состоянием своей невинности. Затем он размышляет, стоит ли ему начать свой путь практического раскаяния с умерщвления Марианы, юной леди, к которой он привязан, или трех друзей и товарищей по учебе, с которыми ему предстоит обедать на следующий день. После долгих колебаний он останавливается на последнем варианте и, заглянув к «Раймонду Луллию» за рецептом некоего порошка, отправляется на покой после прекрасного, но несколько затянутого обращения к луне. В этой сцене нет ничего, что особенно заслуживало бы цитирования. Следующая сцена посвящена любовным делам; и конечно, если бы мистер Перси Джонс намеревался выставить своего героя на протяжении всего времени в самом благородном и романтическом свете, его появление в беседке Марианы подошло бы для этого наилучшим образом. Если то тут, то там мы сталкиваемся с некоторой цветистостью или даже теплотой выражения, мы в значительной степени относим это на счет солнечного характера климата; точно так же мы чувствуем, что восторг Ромео и Джульетты соответствует темпераменту земли, которая их породила. Но вскоре мы обнаруживаем, что Фирмилиан, хоть он и поэт, в любви — лицемер и предатель. Действие следующей сцены происходит в таверне, где собираются он и его друзья, Гарсия Перес, Альфонсо д'Агилар и Алонзо Оливарес, и за чашей вина идет дискуссия на неисчерпаемую тему рыцарской любви. Альфонсо, заявляя о своем происхождении из чистейшей крови Кастилии, утверждает превосходство европейской красоты над остальной вселенной; на что Фирмилиан, несмотря на известную помолвку с Марианой, отвечает следующим образом —

FIRMILIAN.

I knew a poet once; and he was young,

And intermingled with such fierce desires

As made pale Eros veil his face with grief,

And caused his lustier brother to rejoice.

He was as amorous as a crocodile

In the spring season, when the Memphian bank,

Receiving substance from the glaring sun,

Resolves itself from mud into a shore.

And—as the scaly creature wallowing there,

In its hot fits of passion, belches forth

The steam from out its nostrils, half in love,

And half in grim defiance of its kind;

Trusting that either, from the reedy fen,

Some reptile-virgin coyly may appear,

Or that the hoary Sultan of the Nile

May make tremendous challenge with his jaws,

And, like Mark Anthony, assert his right

To all the Cleopatras of the ooze—

So fared it with the poet that I knew.

He had a soul beyond the vulgar reach,

Sun-ripened, swarthy. He was not the fool

To pluck the feeble lily from its shade

When the black hyacinth stood in fragrance by.

The lady of his love was dusk as Ind,

Her lips as plenteous as the Sphinx’s are,

And her short hair crisp with Numidian curl.

She was a negress. You have heard the strains

That Dante, Petrarch, and such puling fools

As loved the daughters of cold Japhet’s race,

Have lavished idly on their icicles.

As snow melts snow, so their unhasty fall

Fell chill and barren on a pulseless heart.

But, would you know what noontide ardour is,

Or in what mood the lion, in the waste,

All fever-maddened, and intent on cubs,

At the oasis waits the lioness—

That shall you gather from the fiery song

Which that young poet framed, before he dared

Invade the vastness of his lady’s lips.

Судя по предполагаемому характеру рассматриваемой песенки, мы не жалеем, что не можем представить ее нашим читателям — во всяком случае, она не появляется в томе, ибо д'Агилар был настолько возмущен таким вступлением, что открыто обругал Фирмилиана учеником Магомета и отвесил ему пощечину, после чего сверкнули шпаги. Однако они были возвращены в ножны, и студенты снова мирно сели пить вино. Фирмилиан, будучи внезапно вызван, умоляет друзей развлечься во время его отсутствия особой бутылкой «Ильдефонсо» — винодельческого продукта, который, как мы помним, не встречается ни в одном современном перечне вин. Они подчиняются — чувствуют себя несколько неуютно — и сцена завершается песнопением погребальной процессии под окном; эту идею мы с большим подозрением подозреваем в заимствовании из трагедии Виктора Гюго «Лукреция Борджиа».

В следующей сцене Фирмилиан шагает по клуатрам. Его трое друзей погибли от яда, но он никоим образом не способен вызвать в себе чувство адекватного раскаяния. Он вовсе не видит своей ответственности в этом деле. Если бы он сам налил вино в их бокалы и вглядывался в их предсмертные муки, тогда, действительно, он мог бы испытать желаемое ощущение вины. Но он ничего подобного не делал. Они обслужили себя по собственной воле и согласию и умерли, когда его не было рядом. В общем и целом его первый эксперимент оказался промахом. Во время своей грезы миров проецируется появление его старого наставника, Священника Святого Николая, и воспоминания о телесных наказаниях наводят на мысль о нем как о следующей жертве. Читатель вскоре увидит, какими средствами этот замысел претворяется в жизнь. Достаточно сказать, что одно лишь предвкушение этого бальзамом проливается на разочарованную душу Фирмилиана, который, теперь полностью убежденный, что через несколько дней сможет осознать терзания Каина, отправляется на свидание с Лилиан, молодой леди, к которой он испытывает тайную привязанность. Следующая сцена говорит сама за себя.

Exterior of the Cathedral of St Nicholas.

Choir heard chaunting within.

Enter Firmilian.

How darkly hangs yon cloud above the spire!

There’s thunder in the air—

What if the flash

Should rend the solid walls, and reach the vault

Where my terrestrial thunder lies prepared,

And so, without the action of my hand,

Whirl up those thousand bigots in its blaze,

And leave me guiltless, save in the intent?

That were a vile defraudment of my aim,

A petty larceny o’ the element,

An interjection of exceeding wrong!

Let the hoarse thunder rend the vault of heaven,

Yea, shake the stars by myriads from their boughs,

As autumn tempests shake the fruitage down;—

Let the red lightning shoot athwart the sky,

Entangling comets by their spooming hair,

Piercing the zodiac belt, and carrying dread

To old Orion, and his whimpering hound;—

But let the glory of this deed be mine!

Organ and Choir.

Sublimatus ad honorem

Nicholai presulis:

Pietatis ante rorem

Cunctis pluit populis:

Ut vix parem aut majorem

Habeat in seculis.

Firmilian.

Yet I could weep to hear the wretches sing!

There rolls the organ anthem down the aisle,

And thousand voices join in its acclaim.

All they are happy—they are on their knees;

Round and above them stare the images

Of antique saints and martyrs. Censers steam

With their Arabian charge of frankincense,

And every heart, with inward fingers, counts

A blissful rosary of pious prayer!

Why should they perish then? Is’t yet too late?

O shame, Firmilian, on thy coward soul!

What! thou, the poet!—thou, whose mission ’tis

To send vibration down the chord of time,

Until its junction with eternity—

Thou, who hast dared and pondered and endured,

Gathering by piecemeal all the noble thoughts

And fierce sensations of the mind—as one

Who in a garden culls the wholesome rose,

And binds it with the deadly nightshade up;

Flowers not akin, and yet, by contrast kind—

Thou, for a touch of what these mundane fools

Whine of as pity, to forego thine aim,

And never feel the gnawing of remorse,

Like the Promethean vulture on the spleen,

That shall instruct thee to give future voice

To the unuttered agonies of Cain!

Thou, to compare, with that high consequence

The breath of some poor thousand knights and knaves,

Who soaring, in the welkin, shall expire!

Shame, shame, Firmilian! on thy weakness, shame!

Organ and Choir.

Auro dato violari

Virgines prohibuit:

Far in fame, vas in mari

Servat et distribuit:

Qui timebant naufragari

Nautis opem tribuit.

Firmilian.

A right good saint he seems, this Nicholas!

And over-worked too, if the praise be just,

Which these, his votaries, quaver as his claim.

Yet it is odd he should o’erlook the fact

That underneath this church of his are stored

Some twenty barrels of the dusky grain,

The secret of whose framing, in an hour

Of diabolic jollity and mirth,

Old Roger Bacon wormed from Belzebub!

He might keep better wardship for his friends;

But that to me is nothing. Now’s the time!

Ha! as I take the matchbox in my hand,

A spasm pervades me, and a natural thrill

As though my better genius were at hand,

And strove to pluck me backwards by the hair.

I must be resolute. Lose this one chance,

Which bears me to th’ Acropolis of guilt,

And this, our age, foregoes its noblest song.

I must be speedy—

Organ and Choir.

A defunctis suscitatur

Furtum qui commiserat:

Et Judæus baptizatur

Furtum qui recuperat:

Illi vita restauratur,

Hic ad fidem properat.

Firmilian.

No more was needed to confirm my mind!

That stanza blows all thoughts of pity off,

As empty straws are scattered by the wind!

For I have been the victim of the Jews,

Who, by vile barter, have absorbed my means.

Did I not pawn—for that same flagrant stuff,

Which only waits a spark to be dissolved,

And, having done its mission, must disperse

As a thin smoke into the ambient air—

My diamond cross, my goblet, and my books?

What! would they venture to baptise the Jew?

The cause assumes a holier aspect, then;

And, as a faithful son of Rome, I dare

To merge my darling passion in the wrong

That is projected against Christendom!

Pity, avaunt! I may not longer stay.

[Exit into the vaults. A short pause, after which he reappears.

’Tis done! I vanish like the lightning bolt!

Organ and Choir.

Nicholai sacerdotum

Decus, honor, gloria:

Plebem omnem, clerum totum—

[The Cathedral is blown up].

Мы ставим эту сцену по накалу выше всего, что было написано за последние дюжину лет. Более того, мы усматриваем в ней следы глубокого психологического наблюдения. Фирмилиан, подобно Гамлету, склонен, особенно накануне решительных действий, к приступам конституционной нерешительности; и для того, чтобы подстегнуть его к поступку, ему требуется более прямой и правдоподобный мотив, нежели тот, который побуждал его изначально. Отсюда мы видим, как он колеблется и едва не склонен отказаться от своего замысла, пока случайная фраза в хоровом гимне не задевает его возбужденный нерв и не толкает его вперед с непреодолимой силой. Вскоре мы обнаружим эту же черту характера, проявившуюся еще более примечательным образом в другой сцене.

Затем мы переходим к заупокойным обрядам по студентам, которые, будучи эпизодическими, мы можем и пропустить. Есть два способа изображения горя — один сдержанный и впечатляющий, другой бурный и шумный. Мистер Перси Джонс, как и следовало ожидать, выбирает второй метод; и мы обязаны сказать, что никогда еще не читали в печати ничего столь жуткого, как бред убитой горем графини д'Агилар, матери несчастного Альфонсо. Она даже доходит до того, что дает пощечину конфессору, который услужливо нашёптывает слова утешения.

Между тем где же герой пьесы — удачливый Гай Фокс собора? Он примостился в таком месте, до которого не додумался бы никто, кроме самого возвышенного воображения.

ВЕРШИНА КОЛОННЫ СВЯТОГО СИЕМОНА СТОЛПНИКА.

Firmilian.

’Twas a grand spectacle! The solid earth

Seemed from its quaking entrails to eruct

The gathered lava of a thousand years,

Like an imposthume bursting up from hell!

In a red robe of flame, the riven towers,

Pillars and altar, organ-loft and screen,

With a singed swarm of mortals intermixed,

Were whirled in anguish to the shuddering stars,

And all creation trembled at the din.

It was my doing—mine alone! and I

Stand greater by this deed than the vain fool

That thrust his torch beneath Diana’s shrine.

For what was it inspired Erostratus

But a weak vanity to have his name

Blaze out for arson in the catalogue?

I have been wiser. No man knows the name

Of me, the pyrotechnist who have given

A new apotheosis to the saint

With lightning blast, and stunning thunder knell!

And yet—and yet—what boots the sacrifice?

I thought to take remorse unto my heart,

As the young Spartan hid the savage fox

Beneath the foldings of his boyish gown,

And let it rive his flesh. Mine is not riven—

My heart is yet unscarred. I’ve been too coarse

And general in this business. Had there been

Amongst that multitude a single man

Who loved me, cherished me—to whom I owed

Sweet reciprocity for holy alms

And gifts of gentle import—had there been

Friend,—father,—brother, mingled in that crowd,

And I had slain him—then indeed my soul

Might have acquired fruition of its wish,

And shrieked delirious at the taste of sin!

But these—what were the victims unto me?

Nothing! Mere human atoms, breathing clods,

Uninspired dullards, unpoetic slaves,

The rag, and tag, and bobtail of mankind;

Whom, having scorched to cinders, I no more

Feel ruth for what I did, than if my hand

Had thrust a stick of sulphur in the nest

Of some poor hive of droning humble-bees,

And smoked them into silence!

I must have

A more potential draught of guilt than this,

With more of wormwood in it!

Here I sit,

Perched like a raven on old Simeon’s shaft,

With barely needful footing for my limbs—

And one is climbing up the inward coil,

Who was my friend and brother. We have gazed

Together on the midnight map of heaven,

And marked the gems in Cassiopea’s hair—

Together have we heard the nightingale

Waste the exuberant music of her throat,

And lull the flustering breezes into calm—

Together have we emulously sung

Of Hyacinthus, Daphne, and the rest,

Whose mortal weeds Apollo changed to flowers.

Also from him I have derived much aid

In golden ducats, which I fain would pay

Back with extremest usury, were but

Mine own convenience equal to my wish.

Moreover, of his poems he hath sold

Two full editions of a thousand each,

While mine remain neglected on the shelves!

Courage, Firmilian! for the hour has come

When thou canst know atrocity indeed,

By smiting him that was thy dearest friend.

And think not that he dies a vulgar death—

’Tis poetry demands the sacrifice!

Yet not to him be that revealment made.

He must not know with what a loving hand—

With what fraternal charity of heart

I do devote him to the infernal gods!

I dare not spare him one particular pang,

Nor make the struggle briefer! Hush—he comes.

Haverillo, emerging from the staircase.

How now, Firmilian!—I am scant of breath;

These steps have pumped the ether from my lungs,

And made the bead-drops cluster on my brow.

A strange, unusual rendezvous is this—

An old saint’s pillar, which no human foot

Hath scaled this hundred years!

Firmilian.

Aye—it is strange!

Haverillo.

’Faith, sir, the bats considered it as such:

They seem to flourish in the column here,

And are not over courteous. Ha! I’m weary:

I shall sleep sound to-night.

Firmilian.

You shall sleep sound!

Haverillo.

Either there is an echo in the place,

Or your voice is sepulchral.

Firmilian.

Seems it so?

Haverillo.

Come, come, Firmilian—Be once more a man!

Leave off these childish tricks, and vapours bred

Out of a too much pampered fantasy.

What are we, after all, but mortal men,

Who eat, drink, sleep, need raiment and the like,

As well as any jolterhead alive?

Trust me, my friend, we cannot feed on dreams,

Or stay the hungry cravings of the maw

By mere poetic banquets.

Firmilian.

Say you so?

Yet have I heard that by some alchemy

(To me unknown as yet) you have transmuted

Your verses to fine gold.

Haverillo.

And all that gold

Was lent to you, Firmilian.

Firmilian.

You expect,

Doubtless, I will repay you?

Haverillo.

So I do.

You told me yesterday to meet you here,

And you would pay me back with interest.

Here is the note.

Firmilian.

A moment.—Do you see

Yon melon-vender’s stall down i’ the square?

Methinks the fruit that, close beside the eye,

Would show as largely as a giant’s head,

Is dwindled to a heap of gooseberries!

If Justice held no bigger scales than those

Yon pigmy seems to balance in his hands,

Her utmost fiat scarce would weigh a drachm!

How say you?

Haverillo.

Nothing—’tis a fearful height!

My brain turns dizzy as I gaze below,

And there’s a strange sensation in my soles.

Firmilian.

Ay—feel you that? Ixion felt the same

Ere he was whirled from heaven!

Haverillo.

Firmilian!

You carry this too far. Farewell. We’ll meet

When you’re in better humour.

Firmilian.

Tarry, sir!

I have you here, and thus we shall not part.

I know your meaning well. For that same dross,

That paltry ore of Mammon’s mean device

Which I, to honour you, stooped to receive,

You’d set the Alguazils on my heels!

What! have I read your thought? Nay, never shrink,

Nor edge towards the doorway! You’re a scholar!

How was’t with Phaeton?

Haverillo.

Alas! he’s mad.

Hear me, Firmilian! Here is the receipt—

Take it—I grudge it not! If ten times more,

It were at your sweet service.

Firmilian.

Would you do

This kindness unto me?

Haverillo.

Most willingly.

Firmilian.

Liar and slave! There’s falsehood in thine eye!

I read as clearly there, as in a book,

That, if I did allow you to escape,

In fifteen minutes you would seek the judge.

Therefore, prepare thee, for thou needs must die!

Haverillo.

Madman—stand off!

Firmilian.

There’s but four feet of space

To spare between us. I’m not hasty, I!

Swans sing before their death, and it may be

That dying poets feel that impulse too:

Then, prythee, be canorous. You may sing

One of those ditties which have won you gold,

And my meek audience of the vapid strain

Shall count with Phœbus as a full discharge

For all your ducats. Will you not begin?

Haverillo.

Leave off this horrid jest, Firmilian!

Firmilian.

Jest! ’Tis no jest! This pillar’s very high—

Shout, and no one can hear you from the square—

Wilt sing, I say?

Haverillo.

Listen, Firmilian!

I have a third edition in the press,

Whereof the proceeds shall be wholly thine—

Spare me!

Firmilian.

A third edition! Atropos—

Forgive me that I tarried!

Haverillo.

Mercy!—Ah!—

[Firmilian hurls him from the column.

В этой сцене проявляется грандиозное безрассудство и дикая энергия, которые значительно усиливают наше восхищение способностями автора. Он, поистине, находится на верном пути к тому, чтобы сделать спазматическую школу знаменитой в современной литературе. На смерти Хаверильо рядовой писатель остановился бы — только не Перси Джонс, который с изящной склонностью к разрушению убивает двух зайцев одним ударом. Способ, которым он совершает этот подвиг, весьма искусен. Он сохраняет единство замысла посредством весьма незначительного изменения места действия. Пока оба поэта зловеще беседуют на вершине колонны, критик, охваченный невыносимым зудом известности, рыщет на площади внизу —

ПЛОЩАДЬ ПОД КОЛОННОЙ.

Enter Apollodorus, a Critic.

Why do men call me a presumptuous cur,

A vapouring blockhead, and a turgid fool,

A common nuisance, and a charlatan?

I’ve dashed into the sea of metaphor

With as strong paddles as the sturdiest ship

That churns Medusæ into liquid light,

And hashed at every object in my way.

My ends are public. I have talked of men

As my familiars, whom I never saw.

Nay—more to raise my credit—I have penned

Epistles to the great ones of the land,

When some attack might make them slightly sore,

Assuring them, in faith, it was not I.

What was their answer? Marry—shortly this:

“Who, in the name of Zernebock, are you?”

I have reviewed myself incessantly—

Yea, made a contract with a kindred soul

For mutual interchange of puffery.

Gods—how we blew each other! But, ’tis past—

Those halcyon days are gone; and, I suspect,

That, in some fit of loathing or disgust,

Mine ancient playmate hath deserted me.

And yet I am Apollodorus still!

I search for genius, having it myself,

With keen and earnest longings. I survive

To disentangle, from the imping wings

Of our young poets, their crustaceous slough.

I watch them, as the watcher on the brook

Sees the young salmon wrestling from its egg,

And revels in its future bright career.

Ha! what seraphic melody is this?

Enter Sancho, a Costermonger, singing.

Down in the garden behind the wall,

Merrily grows the bright-green leek;

The old sow grunts as the acorns fall,

The winds blow heavy, the little pigs squeak.

One for the litter, and three for the teat—

Hark to their music, Juanna my sweet!

Apollodorus.

Now, heaven be thanked! here is a genuine bard,

A creature of high impulse, one unsoiled

By coarse conventionalities of rule.

He labours not to sing, for his bright thoughts

Resolve themselves at once into a strain

Without the aid of balanced artifice.

All hail, great poet!

Sancho.

Спаси вас Бог, мой веселый господин! Не нужны ли вам лук-порей или репчатый лук? Вот наилучшая цветная капуста, хоть я сам это говорю, во всем Бадахосе. Поставьте ее на расстоянии каких-нибудь десяти ярдов, и я готов заложить своего осла, если она не покажется больше парика алькальда! Или эти редиски придутся вам по вкусу? Нет ничего лучше редиски для охлаждения крови и очищения испорченных соков.

Apollodorus.

I do admire thy vegetables much,

But will not buy them. Pray you, pardon me

For one short word of friendly obloquy.

Is’t possible a being so endowed

With music, song, and sun-aspiring thoughts,

Can stoop to chaffer idly in the streets,

And, for a huckster’s miserable gain,

Renounce the urgings of his destiny?

Why, man, thine ass should be a Pegasus,

A sun-reared charger snorting at the stars,

And scattering all the Pleiads at his heels—

Thy cart should be an orient-tinted car,

Such as Aurora drives into the day,

What time the rosy-fingered Hours awake—

Thy reins—

Sancho.

Послушай-ка, хозяин, мне доводилось отделывать курточку и получше твоей, так что тебе лучше бы держать язык за зубами. В последний раз спрашиваю: купишь мои редиски?

Apollodorus.

No!

Sancho.

Then go to the devil and shake yourself!

[Exit.

Apollodorus.

The foul fiend seize thee and thy cauliflowers!

I was indeed a most egregious ass

To take this lubber clodpole for a bard,

And worship that dull fool. Pythian Apollo!

Hear me—O hear! Towards the firmament

I gaze with longing eyes; and, in the name

Of millions thirsting for poetic draughts,

I do beseech thee, send a poet down!

Let him descend, e’en as a meteor falls,

Rushing at noonday——

[He is crushed by the fall of the body of Haverillo.

Затем мы видим Фирмилиана бродящим среди гор и расточающего избыток обращений к скалам, лесам и водопадам вокруг него. Каковы бы ни были его моральные недостатки, мы вынуждены признать, что он, должно быть, весьма усердно изучал природные явления в университете Бадахоса, поскольку он объясняет — ни много ни мало на двенадцати страницах белого стиха — теорию ледников, привлекая собственное внимание (ведь с ним никого нет) к исчерчерканной поверхности скал и насильственному смещению валунов. Затем, ради развлечения, он решает задачу по коническим сечениям. Но, несмотря на эти упражнения, он явно не счастлив. Он все так же далек от своей великой цели — полного осознания раскаяния, — поскольку может назвать четкий моральный мотив для каждого совершенного им злодеяния. Наконец он с неохотой приходит к выводу, что он вовсе не тот человек, которому суждено —

To shrine that page of history in song,

And utter such tremendous cadences,

That the mere babe who hears them at the breast,

Sans comprehension, or the power of thought,

Shall be an idiot to its dying hour!

I deemed my verse would make pale Hecate’s orb

Grow wan and dark; and into ashes change

The radiant star-dust of the milky-way.

I deemed that pestilence, disease, and death

Would follow every strophe—for the power

Of a true poet, prophet as he is,

Should rack creation!

Если этот взгляд на возможности поэтов и поэзии верен, то избавь нас Бог от продолжения долгого периода прозы!

Затем Фирмилиан начинает высматривать для себя новый сюжет и новый курс вводной дисциплины. Первой ему на ум приходит магия, но он очень быстро оставляет эту мысль из-за естественного страха перед встречей с нечистым и здравого ужаса перед Инквизицией. Он признается, что уже сделал пару экспериментов в этом направлении, и с очевидным ужасом рассказывает, как очертил мелом круг в своих покоях, развел жаровню и начал заклинание, как вдруг жуткий свет вспыхнул в глазницах черепа на полке, едва не повергнув его в конвульсии, так что он с трудом смог пробормотать экзорцизм. (Из другой части поэмы выясняется, что этот подвиг был раскрыт его слугой — шпионом инквизиции, — поскольку он забыл стереть каббалистические знаки мелом, о чем, разумеется, немедленно было доложено.) В конце концов он решает вернуться к сладострастию и посвятить свой беспримерный талант грандиозной поэме о любовных интригах языческих божеств. Он с большим правдоподобием заявляет, что уровень морали, который неизбежно прививает исключительно классическое образование, не может не способствовать масштабному и возвышенному эротическому предприятию, и что юношеский аппетит, рано стимулированный чтением «Пантеона» и произведений Овидия, Ювенала и Катулла, с жадностью обратится ко всему на родном языке, что сулит еще более сильное возбуждение. Мы пока не отважимся всерьез браться за этот вопрос.

То, что Фирмилиан — ибо мы не станем говорить о мистере Перси Джонсе — имел все данные для такого начинания, какое он в конце концов решился осуществить, должно быть очевидно каждому, кто ознакомился с самым первым приведенным нами отрывком; и мы, безусловно, избавим себя от необходимости цитировать условия курса обучения, который он теперь намечает для себя. Серьезно говоря, давно пора положить конец сладострастному и непристойному тону, который столь вольготно проявляет себя в сочинениях молодых поэтов-спазматиков. Он настолько далек от того, чтобы быть редким явлением, что стал главной чертой их школы; и в одном подобном произведении, самым бессовестным образом расхваленном, герой изображался крутящим интрижку с содержанкой самого Люцифера! Если мы не комментируем более свежие примеры вопиющей нечистоты, то лишь потому, что надеемся, будто это оскорбление не повторится. Между тем вернемся к Фирмилиану.

По мере приближения к развязке мы с бесконечным удовлетворением отмечаем, что мистер Перси Джонс старается показать: он не отождествляет себя лично с мнениями своего героя. До той точки, до которой мы сейчас добрались, не было ничего, что убедило бы нас в том, будто Джонс не задумывал Фирмилиана как объект для восхищения, но мы рады сообщить, что перед самым концом с нас спадает пелена заблуждения. Джонс, пусть он и столь же спазматичен, как лучшие из них, обладает чувством нравственности; и мы не знаем, доводилось ли нам читать что-либо лучшее в своем роде, чем следующая сцена:

САД.

Firmilian. Mariana.

Firmilian.

My Mariana!

Mariana.

O my beautiful!

My seraph love—my panther of the wild—

My moon-eyed leopard—my voluptuous lord!

O, I am sunk within a sea of bliss,

And find no soundings!

Firmilian.

Shall I answer back?

As the great Earth lies silent all the night,

And looks with hungry longing on the stars,

Whilst its huge heart beats on its granite ribs

With measured pulsings of delirious joy—

So look I, Mariana, on thine eyes!

Mariana.

Ah, dearest! wherefore are we fashioned thus?

I cannot always hang around thy neck

And plant vermilion kisses on thy brow;

I cannot clasp thee, as yon ivy bush—

Too happy ivy!—holds, from year to year,

The stalwart oak within her firm embrace,

Mixing her tresses fondly up with his,

Like some young Jewish maid with Absalom’s.

Nay, hold, Firmilian! do not pluck that rose!

Firmilian.

Why not? it is a fair one.

Mariana.

Are fair things

Made only to be plucked? O fie on thee!

I did not think my lord a libertine!

Firmilian.

Yet, sweetest, with your leave I’ll take the rose,

For there’s a moral in it.—Look you here.

’Tis fair, and sweet, and in its clustered leaves

It carries balmy dew: a precious flower,

And vermeil-tinctured, as are Hebe’s lips.

Yet say, my Mariana, could you bear

To gaze for ever only upon this,

And fling the rest of Flora’s casket by?

Mariana.

No, truly—I would bind it up with more,

And make a fitting posy for my breast.

If I were stinted in my general choice,

I’d crop the lily, tender, fresh, and white,—

The shrinking pretty lily—and would give

Its modest contrast to the gaudier rose.

What next? some flower that does not love the day—

The dark, full-scented night-stock well might serve

To join the other two.

Firmilian.

A sweet selection!

Think’st thou they’d bloom together on one breast

With a united fragrance?

Mariana.

Wherefore not?

It is by union that all things are sweet.

Firmilian.

Thou speakest well! I joy, my Mariana,

To find thy spirit overleaps the pale

Of this mean world’s injurious narrowness!

Never did Socrates proclaim a truth

More beautiful than welled from out thy lips—

“It is by union that all things are sweet.”

Thou, darling, art my rose—my dewy rose—

The which I’ll proudly wear, but not alone.

Dost comprehend me?

Mariana.

Ha! Firmilian—

How my eyes dazzle!

Firmilian.

Let me show you now

The lily I have ta’en to bind with thee.

[He brings Lilian from the summer-house.

Mariana.

Is this a jest, Firmilian?

Firmilian.

Could I jest

With aught so fair and delicate as this?

Nay, come—no coyness! Both of you embrace.

Then to my heart of hearts—

Mariana.

Soft you a moment!

Methinks the posy is not yet complete.

Say, for the sake of argument, I share

My rights with this pale beauty—(for she’s pretty;

Although so fragile and so frail a thing,

That a mere puff of April wind would mar her)—

Where is the night-stock?

Firmilian brings Indiana from the tool-house.

Here!

Mariana.

A filthy negress!

Abominable!

Lilian.

Mercy on me! what blubber lips she has!

Mariana, furiously to Firmilian.

You nasty thing! Is this your poetry—

Your high soul-scheming and philosophy?

I hate and loathe you! (To Indiana).—Rival of my shoe,

Go, get thee gone, and hide thee from the day

That loathes thine ebon skin! Firmilian—

You’ll hear of this! My brother serves the king.

Lilian.

My uncle is the chief Inquisitor,

And he shall know of this ere curfew tolls!

What! Shall I share a husband with a coal?

Mariana.

Right, girl! I love thee even for that word—

The Inquisition makes most rapid work,

And, in its books, that caitiff’s name is down!

Firmilian.

Listen one moment! When I was a babe,

And in my cradle puling for my nurse,

There fell a gleam of glory on the floor,

And in it, darkly standing, was a form—

Mariana.

A negress, probably! Farewell awhile—

When next we meet—the faggot and the pile!

Come, Lilian!

[Exeunt.

Indiana.

I shake from head to foot with sore affright—

What will become of me?

Firmilian.

Who cares? Good night!

[Scene closes.

Браво, Перси! Первая часть этой сцены поставлена с такой ловкостью, какой мог бы аплодировать старик Деккер, а развязка демонстрирует безупречное знание женского характера и чувств. Фирмилиан теперь выброшен за пределы общества и находится под непосредственной угрозой в случае поимки сыграть заметную роль в аутодафе. Автор меньшего таланта, вероятно, передал бы его под стражу фамильяров, в какового рода случае в качестве кульминации мы получили бы сцену в темнице и с дыбой, если не прямое сожжение. Но Джонс знал лучше. Он чувствовал, что столь жестокая участь могла бы силой контраста возродить в душе читателя некоторое сочувствие к Фирмилиане, и потому избрал более мудрый путь изображения его жертвой собственного преследующего воображения. Заключительная сцена столь исключительно наглядна и столь совершенно оригинальна, что мы приводим ее целиком.

БЕСПЛОДНАЯ ПУСТОШЬ.

Night—Mist and fog.

Enter Firmilian.

They’re hot upon my traces! Through the mist

I heard their call and answer—and but now,

As I was crouching ’neath a hawthorn bush,

A dark Familiar swiftly glided by,

His keen eyes glittering with the lust of death.

If I am ta’en, the faggot and the pile

Await me! Horror! Rather would I dare,

Like rash Empedocles, the Etna gulf,

Than writhe before the slaves of bigotry.

Where am I? If my mind deceives me not,

Upon that common where, two years ago,

An old blind beggar came and craved an alms,

Thereby destroying a stupendous thought

Just bursting in my mind—a glorious bud

Of poesy, but blasted ere its bloom!

I bade the old fool take the leftward path,

Which leads to the deep quarry, where he fell—

At least I deem so, for I heard a splash—

But I was gazing on the gibbous moon,

And durst not lower my celestial flight

To care for such an insect-worm as he!

How cold it is! The mist comes thicker on.

Ha!—what is that? I see around me lights

Dancing and flitting, yet they do not seem

Like torches either—and there’s music too!

I’ll pause and listen.

Chorus of Ignes Fatui.

Follow, follow, follow!

Over hill and over hollow;

It is ours to lead the way,

When a sinner’s footsteps stray—

Cheering him with light and song,

On his doubtful path along.

Hark, hark! The watch-dogs bark.

There’s a crash, and a splash, and a blind man’s cry,

But the Poet looks tranquilly up at the sky!

Firmilian.

Is it the echo of an inward voice,

Or spirit-words that make my flesh to creep,

And send the cold blood choking to my heart?

I’ll shift my ground a little—

Chorus of Ignes Fatui.

Flicker, flicker, flicker!

Quicker still, and quicker.

Four young men sate down to dine,

And still they passed the rosy wine;

Pure was the cask, but in the flask

There lay a certain deadly powder—

Ha! his heart is beating louder!

Ere the day had passed away,

Garcia Perez lifeless lay!

Hark! his mother wails Alphonzo,

Never more shall strong Alonzo

Drink the wine of Ildefronso!

Firmilian.

O horror! horror! ’twas by me they died!

I’ll move yet farther on—

Chorus of Ignes Fatui.

In the vaults under

Bursts the red thunder;

Up goes the cathedral,

Priest, people, and bedral!

Ho! ho! ho! ho!

Firmilian.

My brain is whirling like a potter’s wheel!

O Nemesis!

Chorus of Ignes Fatui.

The Muses sing in their charmed ring,

And Apollo weeps for him who sleeps,

Alas! on a hard and a stony pillow—

Haverillo! Haverillo!

Firmilian.

I shall go mad!

Chorus of Ignes Fatui.

Give him some respite—give him some praise—

One good deed he has done in his days;

Chaunt it, and sing it, and tell it in chorus—

He has flattened the cockscomb of Apollodorus!

Firmilian.

Small comfort that! The death of a shard-beetle,

Albeit the poorest and the paltriest thing

That crawls round refuse, cannot weigh a grain

Against the ponderous avalanche of guilt

That hangs above me! O me miserable!

I’ll grope my way yet further.

Chorus of Ignes Fatui.

Firmilian! Firmilian!

What have you done to Lilian?

There a cry from the grotto, a sob by the stream,

A woman’s loud wailing, a little babe’s scream!

How fared it with Lilian,

In the pavilion,

Firmilian, Firmilian?

Firmilian.

Horror! I’m lost!—

Chorus of Ignes Fatui.

Ho! ho! ho!

Deep in the snow

Lies a black maiden from Africa’s shore!

Hasten, and shake her—

You never shall wake her—

She’ll roam through the glens of the Atlas no more!

Stay, stay, stay!

This way—this way—

There’s a pit before, and a pit behind,

And the seeing man walks in the path of the blind!

[Firmilian falls into the quarry. The Ignes Fatui dance as the curtain descends.

На этом заканчивается трагедия «Фирмилиан».

Довольно сложно высказать серьезное мнение о достоинствах подобного произведения. Оно, конечно, донельзя экстравагантно; но таковы и все сочинения поэтов спазматической школы; и в глазах значительной части современных критиков экстравагантность рассматривается как доказательство необычайного гения. Кое-где оно отличается буйством красок; но это также воспринимается как симптом божественного вдохновения и скорее ценится, чем наоборот. В одном из провозглашенных достоинств спазматики, пожалуй, терпят неудачу. Всегда можно понять, к чему клонит Перси Джонс, даже когда он имеет дело с «содрогающимися звездами», «выпуклыми лунами», «гнойниками ада» и тому подобным; тогда как вы можете прочитать двадцать страниц более ординарной мазни, так и не сумев разглядеть, что авторы имеют в виду — и неудивительно, ведь они действительно ничего не имеют в виду. Они просто сочиняют бессмысленные стихи; но им удается за счет палящих залпов целых каскадов метафор замаскировать свою абсолютную нищету мыслей и создать впечатление, будто под столь тяжелым пологом дыма скрывается нечто грандиозное. Если, следовательно, непонятность, являющаяся высшей степенью темноты, должна считаться поэтическим достоинством, мы боимся, что Джонсу придется уступить пальму первенства нескольким своим современникам; если же, напротив, ясность следует рассматривать как добродетель, мы без колебаний присуждаем спазматический приз автору «Фирмилиана». К нему можно было бы применить старые строки о Марло, изменив лишь имя —

“Next Percy Jones, bathed in the Thespian Springs,

Had in him those brave sublunary Things

That your first Poets had; his Raptures were

All Air and Fire, which made his Verses clear;

For that fierce Madness still he did retain,

Which rightly should possess a Poet’s Brain.”

ТИХОЕ СЕРДЦЕ.

ЧАСТЬ ПОСЛЕДНЯЯ. — ГЛАВА XXXI.

Мужайтесь, Мени Лори! Не напрасно небо посылает этот ветерок на ваши щеки, не напрасно воздвигает вокруг вас эти великолепные грязи холмов и облаков. Вглядитесь вдаль — вглядитесь пристально. Да, это белый фронтон Крофтхилла, смотрящий на всю округу. Ну же, не прячьте глаз — разве вы не в мири с ними, как и со всем миром?

Маленькая Джесси скучает там, где вы оставили ее ждать, и боится пошевелить пальцем, как бы не испортить таинственную картину, на которую она украдкой смотрит со страхом и благоговением. «Леди просто смотрит на меня, — говорит маленькая Джесси. — Ничего больше. Просто смотрит и переносит все на бумагу, как письмо на грифельной доске». И Джесси не может постичь волшебства, которое постепенно проявляет ее собственное маленькое светлое, загорелое лицо на том тусклом холсте, на котором не было ни единой линии, когда Джесси увидела его впервые.

Примитесь за свою работу, Мени Лори; эти тоскливые взгляды и вздохи заставляют ваше сердце замирать. Никто не сомневается, что оно очень тяжелое — очень тяжелое, это бедное сердце; никто не сомневается, что оно полно тоски, полно тревожных дум, страхов и одиночества. Ну и что! — неужели мы должны оставить его упиваться своей бедой? Подойдите к маленькой Джесси и ее картине — отыщите самую душу в этих удивленных милых глазах, — напишите на своем холсте самое прекрасное сердечко, чистое и светлое из рук Божьих, — такое лицо, которое согреет холодные сердца и поведает им истории о радостной жертве, о любви, не ведающей зла, о жизни, которая меньше и позже всего вспоминает о себе. Вы сказали это первыми в горечи и тяжком страдании, но тем не менее это правда. Вы можете это сделать, Мени. Это «ремесло», к которому вы рождены.

И с долгим вздохом усталости Мени возвращается. Нет, это не слишком изысканная картина; исполнение женское, весьма вероятно, не великое с точки зрения ваших критиков; но глядя на эти простые мелкие черты, видишь, как это похоже; заглянув в детское доброе, щедрое сердце, можно увидеть еще большее сходство.

— Из-за чего ты плакала сегодня утром, Джесси?

Туча набежала на детское лицо — возникло непреодолимое желание снова заплакать; но Джесси еще раз взглянула на картину и подавила свое горе, чувствуя себя очень виноватой Джесси, когда одна большая капля слезы упала ей на руку.

«Это не вина маленького Дэви — это всё я». Бедная маленькая преступница, она не смеет опустить голову из-за страха перед этой картиной. «Он плескался в ручье, и его новенький передничек сильно порвался, зацепившись за старую иву; но это не его вина — он слишком мал, — это всё моя вина, потому что я не уследила за ним. Просто я была ужасно занята, но это не оправдание, и мама задала Дэви взбучку, сколько я ни уговаривала».

Еще одна крупная слеза; никто так хорошо не знает, какой он чертенок, этот самый маленький Дэви, — но Джесси снова вздыхает. «Это всё я».

Но не это маленькое облачко детских неприятностей бросает тень задумчивой грусти на нарисованное лицо Джесси. Это лицо — перед вами; но атмосфера, Мени Лори, исходит из вашего собственного сердца. Что-то печальное, тронутое тем сладким пафосом, который лежит на поверхности всех великих глубин, — и эта правдивая картина вырастает под рукой Мени в образ героического ребенка.

Странное это место для художника. С этой темной балочной, грозной крыши, которая привлекает ваш первый взгляд, вы смотрите вниз на мать у очага с ее непритязательным видом джентльменши, на изящную головку дочери, склонившуюся над работой, на хорошенькую маленькую Джесси здесь, с ее трепетом предельной неподвижности, глядящую на серые стены и строгую солому крыши снаружи. Вы никогда не подумали бы застать такую группу внутри; и все же, когда вы смотрите на них снова, есть что-то благородное в этой примитивной хижине, куда эти женщины пришли жить независимыми и никем не жалеемыми, опустившись в свете — очень верно; но было бы трудно помыкать жильцами этого придорожного дома.

Вам не нужно бояться входить, маленькая Джули. Наполовину плача, краснея, трепеща и со всеми этими вашими молящими извинениями, вы можете смело войти в этот узкий проход. «Это не ее вина, бедная крошка», — говорит миссис Лори с легким вздохом. Ни ее вина, ни Рэндалла, ибо Мени свято хранила свою тайну и никогда не поведает ни одному смертному уху, что разрушило ее помолвку. Нелли Пантон знает об этом, это правда; но Нелли, с тупым пониманием корыстного ума, думает, что Рэндалл разорвал помолвку из-за бедности миссис Лори, и не подозревает о каких-либо более тонких трудностях позади. Входите смело, Джули Хоум — ибо ни одно толкование не сможет открыть вам внезапную боль, которая охватывает Мени, когда она на мгновение склоняет голову, обнаружив вас у двери. Сейчас она ничего не говорит, протягивая руку; но Мени занята; она протягивает подруге только левую руку; вот почему она не говорит.

«Мне больше нельзя выходить», — шепчет Джули, усаживаясь в тени миссис Лори и говоря вполголоса. «Я пришла сюда в самую последнюю очередь — и о, Мени, ты придешь?»

Краска приливает к вискам Мени; это означает, придет ли она на свадьбу Джули, которая должна состояться через неделю. Будет ли она там? Кто-то еще будет там, от одной мысли о чьем приезде сердце Мени начинает стучать сильно и громко в груди. Но Мени лишь качает головой в ответ — качает головой и твердо говорит: «Нет».

«Ты могла бы прийти ради меня. У меня никогда не было друга, кроме тебя, и ты всегда была добра ко мне. Миссис Лори, она ведь может прийти?»

Но и миссис Лори, совершенно иначе, качает головой с выражением сожаления — лишь частичного понимания, но безошибочной заботы. «Нет, — говорит она сомневаясь. — Я не вижу, как Мени могла бы пойти»; но, говоря это, она смотрит на Мени с горячим желанием, чтобы та пошла.

Мужайтесь, Мени Лори! Если ваша рука дрогнет, они это увидят; если прорвется хоть одна слеза из всей этой невыплаканной боли, сердце вашей матери будет переполнено болью и удивлением, а сердце вашей маленькой подруги — трепетом. Так лучше всего — смотреть на ребенка и продолжать путь, хотя маленькой Джесси стоит больших трудов удержаться от слез, когда она встречает своим испуганным лицом глубокий мрак и темноту глаз Мени.

«Это от Мени и от меня», — сказала миссис Лори, доставая хорошенькое колечко. «Ты будешь носить его ради нас, Джули. Мени, сможешь надеть его?»

Да — Мени берет маленькую дрожащую руку в свою и примеряет мамин подарок к тонкому пальчику — и никто не знает, как Мени прижимает собственную изящную лодыжку под стулом, чтобы удержаться в равновесии с помощью боли. «Ты должна постараться быть очень счастливой, Джули», — говорит Мени со слабой улыбкой, подержав руку мгновение в своей; затем она отпускает ее и снова возвращается к работе.

Что остается делать Джули, кроме как плакать? Она и плачет, бедное маленькое трепещущее сердце, очень обильно, и с готовностью прошептала бы сотню сомнений и страхов на ухо Мени. Но в лице Мени нет ничего обнадеживающего — таким стойким, серьезным и спокойным оно кажется. Маленькая невеста не смеет излить свои невинные сокровенные мысли — а лишь снова шепчет: «У меня никогда не было другого друга, кроме тебя, и ты всегда была так добра ко мне»; и выплакивает целый поток наполовину радостных, наполовину отчаянных слез из глубины своего сердца.

ГЛАВА XXXII

«Никто не может сомневаться в том, что Рэндалл несчастен; но Рэндалл не смиренный человек, миссис Лори; боюсь, он не станет ухаживать, умолять и вымаливать; он будет уважать лишь тех, кто уважает его, и никогда не станет навязывать свою любовь там, где, по его мнению, нет ответа. Вы знаете их обоих — можно ли что-нибудь сделать?»

Увы, добрый Джонни Литгоу, мы все горды. При данных обстоятельствах это не самый мудрый подход. Миссис Лори сидит у очага с серьезным видом, слушая. Миссис Лори была миссис Лори еще до того, как родился Рэндалл Хоум. Удивительно, как хорошо она помнит об этом; и, помня это, нетрудно понять, кто из двоих, по мнению матери Мени, имеет больше прав на сохранение собственного достоинства.

«Я не могу давать советов, — сказала миссис Лори несколько холодно. — Мени не давала мне никаких объяснений. Мистер Хоум вообще не обращался ко мне по этому поводу. Сожалею, что ничего не могу предложить — особенно учитывая необходимость принимать во внимание возвышенные идеи вашего друга».

Это было немного горько. Литгоу почувствовал себя задетым этим, и она сама сразу же заметила это; но миссис Лори не произнесла ни слова извинения, пока внезапное воспоминание о странно изменившейся и ставшей суровой судьбе Мени не озарило ее. Ее лицо изменилось — голос смягчился.

«Я была бы рада сделать что угодно, — сказала она с легким дрожанием в голосе. — Ради счастья Мени я могла бы пойти на любую жертву. Я посмотрю — я постараюсь. Нет, — продолжала она после значительной паузы, — я была права в конце концов — ваш друг именно таков, как вы его называете. У моей Мени очень гордый нрав, и в этом вопросе она не поддается моему контролю. Их нужно оставить в покое — это самый мудрый путь».

Литгоу ничего не ответил. Миссис Лори погрузилась в молчание и раздумья. Пока они сидели друг напротив друга у маленького очага, взгляд молодого человека блуждал по комнате. Его собственное рождение и дом были такой же хижиной, как эта; а мать Литгоу, в своем простецком платье и клетчатом фартуке, с ее постоянными хлопотами по дому, ее крестьянскими вкусами, внешностью и привычками, гармонично сочеталась с земляным полом и грубым очагом единственной комнаты бедняков. Но совершенно не на своем месте выглядели мольберт Мени, письменный стол Мени, изящная корзинка для рукоделия миссис Лори, ее кресло и покрытый скатертью стол; странно не на своем месте, но не лишено изящества — сохраняя, где бы они ни находились, собственное естественное благообразие и уместность. И если мимолетное облако обиды — пар гордости и возмущения — могло промелькнуть на челе миссис Лори, оно никогда не омрачалось даже мгновенным стыдом. Столь же незыблемая в своем домашнем достоинстве, как и в самые процветающие времена, она принимала гостя в хижине и никогда не помышляла о том, что у нее есть повод стыдиться такого свидетельства ее уменьшившегося благосостояния.

Но мысли Литгоу были заняты Рэндаллом; он не желал оставлять попытки примирить их. «Рэндалл очень упорно работает, — сказал его благородный собрат по ремеслу. — Думаю, его второй успех избавит его от любых мыслей о риске. Он поступает несправедливо со своим гением из-за такой ненужной осторожности; он не смог бы создать банальную вещь, даже если бы захотел».

«А вы, мистер Литгоу...» — сердце миссис Лори потеплело к нему, хоть он и был простолюдином.

«Я делаю свою дневную работу, — счастливо произнес молодой человек, — благодаря Бога за то, что ее вполне хватает для насущных нужд; но между Рэндаллом и мной нет никакого сравнения. Я имею дело с обычными темами, обычными манерами, обычными событиями, как и любой другой трудящийся человек. Но Рэндалл — художник высочайшего класса. То, что он делает, предназначено для грядущих поколений не меньше, чем для сегодняшнего дня».

Этот энтузиазм бросил румянец на его лицо. Когда он угас, постепенно исчезая с его лба, быстрый шаг удалился от порога хижины. Мени Лори остановилась, чтобы прислушаться, чей это голос, прежде чем войти, и, остановившись, услышала все, что он хотел сказать.

Счастливый золотисто-пурпурный закат растаял над Крифелем и соседними холмами; но бледный свет разлился по всему востоку, куда обращено лицо Мени Лори, когда она покидает порог хижины. Судя по ее быстрому шагу, можно было подумать, что она куда-то направляется. Куда же она пойдет? Никуда, бедное сердце — лишь немного в ночь, в тишину. Невозможно было усидеть в этом безмолвном доме, у этого одинокого очага, при таком смятении и буре в этом громко бьющемся сердце, выталкивающем свой быстрый ритм в уши, которые трепещут от сочувственных пульсаций, рвущемся к самым губам, становящимся такими пересохшими и слабыми. О, если бы шум улиц, бурь, насилие толпы и гул жизни — хоть что-нибудь, чтобы заглушить это большее насилие, эти сильные непрекращающиеся удары, которые стучат по мозгам, как град, — хоть что-нибудь, чтобы приглушить это.

Но весь воздух остается таким тихим — таким тихим; ни звука на молчаливой дороге, кроме бьющегося сердца и шагов, столь быстрых и неровных, которые отбивают такт друг другу. Но вскоре, по мере того как Мени идет своим бесцельным путем, другой звук нарушает тишину — голоса в воздухе, стук колес и конских копыт. Послушай, Мени, — голоса в воздухе!

Но Мени не хочет слушать — не верит, что в мире есть голоса, способные пробудить ее интерес теперь, — и потому бессознательно поднимает голову, когда мимо проносится этот экипаж, поднимает голову, чтобы получить что? Гордое приветствие — непокрытое чело и склоненную голову Рэндалла Хоума.

Она с радостью ухватилась бы за изгородь для поддержки; но он мог оглянуться и увидеть ее, и Мени поспешила дальше. Она видела его; они снова заглянули друг другу в глаза. «Я никогда не говорила, что я равнодушна», — всхлипывала про себя Мени, и, помимо ее воли, ее голос приобрел более резкий тон страсти, а слезы подступили в муках. «Я никогда не говорила, что равнодушна; это была бы ложь».

Тсс! — успокойтесь. Безопасно присесть у дороги на эту дернину, не запятнанную пылью проехавших колес; безопасно присесть и дать потоку вырваться наружу, один раз и навсегда. И мягкий шепчущий воздух подкрадывается к Мени со своими целебными нежными прикосновениями, словно отряд сказочных утешителей; и темнота опускается с милостивой быстротой, чтобы скрыть ее, съежившуюся, с головой на руках, побежденную и сломленную — один раз и навсегда.