«Автобиография Эндрю Диксона Уайта. Том 2»

Совершив с племянником быструю поездку по Континенту — вверх по Рейну и до Мюнхена, — я вернулся, чтобы проводить его в обратный путь в Америку, а затем на несколько недель обосновался в Лондоне. Стояла ранняя осень, Парламент был распущен, большинство известных людей покинули город, и я был предоставлен самому себе столь же полно, как если бы находился в глухом лесу. Глядя на Трафальгарскую площадь из своих уютных комнат в отеле «Морли», в то время как под моим окном кипела вся суета и толкотня великого города, я был сущим отшельником и теперь обнаружил, что способен возобновить работу, которая столько лет занимала мой досуг. В Британском музее я наслаждался потрясающими возможностями для исследований, которые там предоставляются; и там же я нашел прекрасного помощника в определенных направлениях работы — моего друга профессора Хадсона, впоследствии работавшего в Стэнфордском университете в Калифорнии.

Единственным местом, где я хоть как-то соприкасался с внешним миром, был клуб «Атенеум»; но главной его привлекательностью была библиотека.

Теперь в моих планах произошла внезапная перемена. Мое здоровье несколько пошатнулось под влиянием этой довольно сидячей жизни в лондонском тумане, и я проконсультировался с двумя выдающимися врачами, сэром Эндрю Кларком и сэром Мореллом Маккензи, каждый из которых посоветовал и даже настоятельно рекомендовал мне провести зиму в Египте. Вскоре пришло письмо от моего друга профессора Уилларда Фиска во Флоренцию, в котором он сообщал, что будет рад составить мне компанию. Это была поистине удача, так как он неоднократно бывал в Египте и являлся не только лучшим из гидов, но и самым очаровательным спутником. Мое решение было принято мгновенно, и, завершив одну или две главы своей книги, я покинул Лондон и через Сен-Готард вскоре добрался до Флоренции. Оттуда в Рим, Неаполь и, после прелестной поездки в экипаже, в Кастелламмаре, Сорренто, Амальфи и Салерно, откуда мы поездом отправились в Бриндизи, а оттуда в Александрию, куда прибыли 1 января 1889 года.

Наступила новая глава в моей жизни. Это путешествие по Востоку, особенно по Египту и Греции, ознаменовало новую эпоху в моем мышлении. Я все больше проникался идеей непрерывности исторических причин и все отчетливее понимал, как легко и естественно выросли мифы и легенды, препятствовавшие беспристрастному наблюдению за человеческими событиями и научному исследованию природных законов. На протяжении многих недель на нильском судне в обществе ученых выдающегося достоинства и с прекрасной библиотекой под рукой я нашел не только убежище от невзгод и скорби, но и врата к новым и крайне увлекательным штудиям.

Меня интересовала не только жизнь древнего Египта: картины современной восточной жизни также обеспечили столь необходимую мне смену обстановки. В Каире, в базаре в соприкосновении с повседневной жизнью, казавшейся главой из «Тысячи и одной ночи», а также в современной части города, соприкасаясь с новой жизнью Египта среди английских и египетских чиновников, я находил постоянный стимул для плодотворного хода мыслей.

Для нашего пятинедельного путешествия по Нилу у нас был так называемый «специальный пароход» «Сетхи», а нашими спутниками были около четырнадцати американцев и англичан — все в дружеских отношениях. Каждый день приносил новые темы для размышлений, и почти каждое мгновение бодрствования давало какой-то новый стимул для наблюдения и рефлексии.

Глубоко запечатлелся в моей памяти рассказ Бругша-бея, помощника директора Египетского музея, об удивительной находке древностей двух- или трехлетней давности — пожалуй, самом потрясающем открытии, когда-либо сделанном в археологии. Дело обстояло следующим образом. Власти музея некоторое время замечали, что туристы, спускавшиеся по реке, привозили поразительно прекрасные образцы древнего мастерства; это навело на подозрение, что арабы у первого порога обнаружили новую гробницу. Долгое время ничего определенного выяснить не удавалось; но наконец, после принятия энергичных мер — мер, которые Бругш-бей не стал объяснять, но которые я легко мог понять как освященный веками метод привязывания главных чиновников региона к их пальмам и избиения их до тех пор, пока они не во всем сознаются, — открытие было раскрыто, и Бругш-бей, поднявшись по Нилу к указанному месту, был приведен к чему-то похожему на колодец; будучи спущен туда на веревках, он оказался в некоем подобии искусственной пещеры, не украшенной и не отделанной подобно царским гробницам того региона, а грубо высеченной в скале. Она была заполнена саркофагами, и при первом взгляде на них он был почти парализован. Ибо на них были начертаны имена нескольких самых выдающихся ранних правителей и членов венценосных семей времен величайшего расцвета Египта. Первая мысль, овладевшая сознанием Бругша, пока он был оглушен этим откровением, заключалась в том, что ему все это снится; но, быстро убедившись, что он бодрствует, он подумал затем, что должно быть находится в каком-то состоянии галлюцинации после смерти — что он внезапно лишился жизни и его душа блуждает среди теней. Но и это, как он вскоре понял, было маловероятно. Затем на него накатило ощущение реальности и важности открытия, столь тягостное, что его невозможно было вынести. Он больше не мог оставаться в пещере; подойдя к входу в колодец и подав сигнал людям наверху, он был вытащен наверх и, оказавшись на поверхности, выдохнул приказ всем оставить его. Тогда он уселся в пустыне, чтобы обрести спокойствие, необходимое для дальнейших размышлений; и наконец, успокоившись, вернулся к работе, и мумии Рамсеса Великого и других царственных особ были извлечены из их временного пристанища, доставлены вниз по реке и помещены в музей в Каире.

Другой случай был совершенно иного рода. Я провел день с египетским министром народного просвещения Артином-пашой в великой технической школе Каира, где под руководством видного французского инженера прекрасно обучается значительное число египтян различным прикладным искусствам и ремеслам; и за обедом я заметил на стене портрет хедива Тевфика-паши, изображавший его крайне величественным — ростом более шести футов и в великолепном мундире. Вечером того же дня я отправился на обед к хедиву и, войдя в приемные залы, обнаружил там большое скопление народа и был встречен приветливым маленьким человеком с приятным лицом и в самом простом мундире, которого я, как полагал, принял за премьер-министра Риаза-пашу. Его приветствие было сердечным, и мы вскоре завели близкую беседу: я делился с ним впечатлениями, произведенными на меня школой, задавал вопросы и вносил предложения. Он очень живо во все это включился и надолго задержал меня, в то время как я неустанно гадал, где же может находиться хедив. Вскоре, когда большие двери распахнули и объявили об обеде, каждый джентльмен поспешил к назначенной ему даме, и все вместе направились к столу; при этом я думал: «Таков восточный способ приема незнакомцев; мы, внезапно, найдем государя на его троне за столом». Но, к моему изумлению, первое место за столом занял тот самый скромный маленький человек, с которым я только что так свободно беседовал. Сначала я был несколько смущен, хотя ошибка была вполне естественной. Дело в том, что я находился под полным впечатлением от идеализированного портрета хедива в технической школе, и мне в голову не приходило, что реальный хедив может физически сильно уступать идеалу. Но никакого вреда не последовало, ибо после обеда он снова подошел ко мне и возобновил беседу с особой сердечностью. У меня также состоялась долгая беседа с настоящим Риазом, и я нашел его умным и широко мыслящим человеком. Одна его фраза меня позабавила. Он сказал, что особенно любит приветствовать американцев, потому что они не стремятся эксплуатировать страну.

В Каире и Александрии мне доставляло удовольствие встречаться с американскими и английскими миссионерами — среди них с моим старым другом по Йелю доктором Генри Джессупом, который столько лет оказывал превосходные услуги в Бейруте; но самым примечательным событием стала лекция, услышанная мной от доктора Гранта, видного пресвитерианского врача, связанного с миссией. Она была посвящена теме египетских троиц. Доктор объяснял их, а также индийские тримурти, выражая веру в то, что когда Всевышний спускался в прохладе дня, чтобы освежиться прогулкой и беседой с Адамом в Эдемском саду, Он открыл сотворенному Им человеку некоторые из великих тайн божественного бытия и что они «просочились» к людям, которые унесли их в другие страны и стали там преподавать!

Я также нашел в Каире другого необычайно интересного человека совершенно иного толка — армянина, мистера Нимра; и, нанеся ему визит, с удивлением обнаружил в его библиотеке большую коллекцию английских и французских книг, научных и литературных — среди них «Нью-Йоркский научный ежемесячник», содержавший мои собственные статьи, которые он оказал мне честь прочитать. Я выяснил, что в прежние годы он был профессором в колледже, основанном американскими протестантскими миссионерами в Бейруте; но что он и несколько других лиц, принявших дарвиновскую гипотезу, были из-за этого уволены со своих мест, и что он нашел убежище в Каире, где издавал на арабском языке ежедневную газету, еженедельный литературный журнал и ежемесячное научное издание. Меня поразило одно его замечание — а именно, что он изо всех сил старается продвигать интересы масонства на Востоке как единственного средства объединить христиан и мусульман под одной крышей для взаимопомощи с чувством того, что они являются детьми единого Бога. Он рассказал мне, что худшее противодействие, с которым он столкнулся, исходило от весьма достойного протестантского миссионера, который публично настаивал на том, что Бог, которому поклоняются мусульмане, — это не тот Бог, которому поклоняются христиане. Это напомнило мне проповедь, которую один из моих друзей слышал в Страсбургском соборе, где священник, упрекая своих католиков-слушателей за вступление в любые отношения с протестантами, особо возражал против идеи о том, что они поклоняются одному и тому же Богу, и настаивал на том, что Бог католиков и Бог протестантов — это два разных существа.

Среди того, что доставило мне истинное наслаждение в этот период и помогло возродить интерес к окружающему миру, была сарацинская архитектура Каира и его окрестностей. Ничто не могло быть прекраснее в своем роде. Раньше я не осознавал, сколько красоты можно достичь в рамках ограничений магометанства; изысканный орнамент и ажурная резьба сарацинского периода были для меня постоянной радостью, и к счастью, поскольку никаких «реставраторов» там не побывало, все оставалось таким, каким оно вышло из рук гениальных людей, создавших это.

В этой более древней архитектуре меня интересовала тысяча вещей; но наибольшее впечатление произвели гробницы в Бени-Хасане, поскольку они демонстрировали историческую взаимосвязь человеческих идей как в искусстве, так и в науке — развитие одного периода из другого. До того как увидеть их, я предполагал, что дорийская архитектура Греции и особенно дорийская колонна созданы греками; теперь же я увидел доказательство того, что она эволюционировала из более ранней формы на нижнем Ниле, которая, в свою очередь, несомненно, развилась из еще более ранних форм.

Одно обстоятельство меня особенно удивило. Я обнаружил, что, сколь бы превосходны ни были наши миссионеры в тех краях, их работа совсем не такова, какой ее представляют себе те, кто их сюда отправляет. Никаких обращений мусульман в христианство не происходит. Более того, если бы добрые миссионеры в Каире проснулись прекрасным утром в просторных помещениях, которыми они в такой степени обязаны покойному хедиву Исмаилу, и обнаружили, что обратили в христианство хоть одного мусульманина, они были бы охвачены ужасом. Возможно, их даже изгнали бы из страны. Настоящего мусульманина обратить невозможно. Правда, здесь и там встречались несколько человек, заявлявших, что они обращенные евреи или мусульмане; но нас всегда предупреждали против них даже христиане, считая их куда менее заслуживающими доверия, чем те, кто верен своей изначальной вере. Какое бы благо ни творилось миссионерами, оно творится через их школы, куда приходят многие дети коптов, а возможно, и некоторое количество мусульман, желающих выучить английский язык; и величайшим успехом американской миссии является, без сомнения, Роберт-колледж в Константинополе, который определенно проделал очень благородную работу среди наиболее одаренных юношей христианского населения в Османской империи.

Несколько раз я посещал службу в Объединенной пресвитерианской церкви в Каире и нашел ее сухой, непривлекательной и едва ли способной повлиять на какое-либо значительное число людей, будь то мусульмане или христиане. Было очевидно, что проповедники, как правило, полностью оторваны от течения современной богословской и религиозной мысли и что даже лучшие и благороднейшие из них представляют идеи, которые уже не разделяются их ведущими единоверцами в странах, откуда они прибыли.

Проведя три месяца в Египте, мы отплыли из Александрии в Афины, где во время довольно длительного пребывания пользовался преимуществами библиотеки Американской школы археологии и обществом моего друга профессора Вальдштейна, ныне работающего в Кембриджском университете. Чрезвычайно приятными были также экскурсии с моим старым товарищем по Йелю Уокером Ферном, нашим посланником в Греции, и его очаровательной семьей на Акрополь, в Театр Диониса, к Саламинскому заливу, в Мегару и другие интересные места. Особым преимуществом для нас было общение с профессором Махаффи из Тринити-колледжа в Дублине, чьи комментарии ко всем этим местам были чрезвычайно наводящими на размышления.

Очень интересным для меня было интервью с Трикупису — премьер-министром королевства. Его рассуждения о положении дел в Греции носили характер речей широко мыслящего государственного деятеля. Говоря об отношениях Греческой церкви с государством, он отметил, что церковь сохранила язык и национальность народа во время турецкого владычества, но что, несмотря на ее заслуги, ей никогда не позволяли доминировать над страной в политическом отношении; он подчеркнул важность прокладки железнодорожных путей в Европу и посетовал на препятствия, чинимые им со стороны Турции. Воспоминания о мистере Бьюкенене и мистере Далласе, с которыми он ранее был знаком при Сент-Джеймсском дворе во время своего пребывания в качестве посланника в Лондоне, были особенно интересны.

Самым важным «мероприятием», которое я видел, был торжественный «Те Деум» в соборе в годовщину независимости Греции в присутствии короля, королевы и двора, однако на меня произвела меньшее впечатление их религиозность, нежели неуважение значительной части публики, которая по окончании службы разгуливала по церкви в головных уборах. Что же касается священников, кишевших вокруг нас в своих византийских костюмах и с длинными волосами, то они напомнили мне меткое мусульманское замечание о них: «Много волос, мало ума».

В Великую пятницу я посетил Ареопаг и целый час размышлял о том, что вышло из проповеди, некогда произнесенной там.

К концу апреля мы покинули Пирей и, пройдя Эгейское море в прекрасный день, прибыли в Константинополь, где я познакомился с мисс... с господином Штраусом, нашим посланником в этой столице. Так началась дружба, которую я с тех пор высоко ценю. Господин Штраус познакомил меня с двумя самыми интересными людьми из всех, кого я когда-либо встречал; первым из них был Хамди-бей, директор Императорского музея в Константинополе. Встречаясь с ним за столом у господина Штрауса и в его собственном доме, я слышал, как он рассуждает на разные темы, связанные с современным искусством — в некоторых отношениях лучше, чем кто-либо другой из известных мне людей. Никогда не доводилось мне слышать более восхитительно точных суждений о различных школах современной живописи, чем те, что он высказал мне тогда.

Другим человеком, с которым меня познакомил господин Штраус, был британский посол, сэр Уильям Уайт, который проявил большое гороприимство... гостеприимство и открыл мне многое в жизни и литературе. Больше всего меня удивило одно: несмотря на то, что он был католиком, он искренне восхищался сочинениями Ренана и постоянно читал их. Здесь же я возобновил знакомство с различными членами дипломатического корпуса, которых встречал в других местах. Любопытным был вечерний визит в российское посольство: миссис Штраус несли в паланкине, ее муж шел рядом с ней во фраке у одной дверцы, я — у другой, а кавасс с обнаженной шпагой шел во главе процессии.

Хотя магометанская история, открывавшаяся в Константинополе, давала мне пищу для размышлений, мои мысли постоянно возвращались к византийскому периоду. Ведь там была церковь Святой Софии! Ни одно здание никогда не производило на меня столь сильного впечатления; поистине, во многих отношениях ничто не потрясало меня так глубоко. Если принять во внимание ее происхождение, историю и архитектуру, это, без сомнения, самая интересная церковь в мире. Хотя она меньше собора Святого Петра в Риме, она производит гораздо более грандиозное впечатление. Если учесть открывающийся при входе вид, охватывающий уходящие во все стороны высокие своды, арки, вздымающиеся над нашими головами, и венчающий все купол, который полностью открывается взору сразу же по прохождении дверного проема, это, безусловно, самое ошеломляющее из христианских зданий. Картины Гиббона теснились в моей памяти, когда я посещал место, где прежде стоял Большой ипподром, и отмечал остатки памятников, где «синие» и «зеленые» сотрясали город своими кровавыми междоусобными столкновениями и где склочные христианские секты подготовили почву для того турецкого владычества, которое ныне отягощает эту многострадальную землю уже более пятисот лет.

Из Константинополя через Будапешт, Вену, Мюнхен, Ульм и Франкфурт-на-Майне в Париж, с остановками в каждом из этих городов главным образом ради поиска книг. В Мюнхене я провел немало времени в Королевской библиотеке, где в мое распоряжение предоставили различные редкие труды, касающиеся влияния теологии на цивилизацию; а во Франкфурте значительно пополнил свою библиотеку — особенно монографиями об Египте и иллюминированными рукописями средних веков.

В Париже в разгар шла Всемирная выставка 1889 года. Что касается американской экспозиции, то в ней было немало прискорбного. Наша «комиссия экспертов» отчасти была подобрана удивительно удачно; в нее вошли одни из лучших специалистов в своих областях, которых породила Америка; но, с другой стороны, некоторые явно были навязаны Президенту политиками из отдаленных штатов — так называемые «эксперты», но при этом совершенно непригодные, насколько это вообще можно вообразить. Один из них, отвечавший за один из важнейших американских отделов, был совершенно беспомощен. День за днем он сидел в каком-то оцепенении в американском штабе, ничего не делая — более того, очевидно, будучи неспособен сделать хоть что-то. Один или два его коллеги, а также несколько французов просили меня помочь привести его отдел в некоторый порядок; и я, несмотря на крайнюю нехватку времени, сделал это, посвятив задаче несколько дней, которые едва ли мог себе позволить.

Я был очень рад одному улучшению, которого Соединенные Штаты добились со времен предыдущей выставки, где я сам был комиссаром. Тогда все сокрушались и извинялись за состояние американской художественной галереи; теперь же не было нужды ни в сокрушениях, ни в извинениях, ибо там, во всей своей красе, красовались портреты работы Сарджента и картина Гари Мелчерса «Причастие в Голландии» — последняя затрагивала самые потаенные струны человеческого сердца. Когда я сидел перед ней однажды днем, подошел английский джентльмен с женой и сел рядом со мной. Вскоре я услышал, как он говорит: «Из всех картин на всей выставке эта производит на меня самое сильное впечатление». Многие другие американские полотна также служили для нас предметом гордости. Я обнаружил, что наш посланник, мистер Уайтелло Рид, очень гостеприимен, и в его доме познакомился с самыми разными интересными американцами. На приеме у президента Карно во дворце Елисейских полей я также встретил нескольких выдающихся людей, заслуживающих внимания, и среди них, к моему великому удовлетворению, сенатора Джона Шермана.

Во время этого пребывания в Париже я принял участие в двух памятных мероприятиях. Сначала отмечалось Четвертое июля, когда, следуя давнему обычаю, столь хорошо известному мне по студенческим годам, американская колония посетила кладбище Пикпюс и возложила венки на могилу Лафайета — американский оркестр исполнил траурный марш, а несшие службу морские пехотинцы дали прощальный залп. Это была во всех отношениях теплая и искренняя дань уважения. Неделю спустя состоялось открытие памятника Камилю Демулену в саду Пале-Рояль — это была сотая годовщина дня, когда в том саду, и поистине на том самом месте, перед кафе Фой, он поднял толпу, разрушившую Бастилию, и поднял вихрь, который в конце концов смел так многое и столь многих, включая его самого и его любимую Люсиль. Бедный Камиль, произносивший речи, жестикулировавший и искавший новое небо и новую землю, был одним из тех маленьких великих людей, столь важных в начале революций и столь незначительных впоследствии. Было очевидно, что, несмотря на старые легенды о нем, французы перестали им интересоваться; меня поразило небольшое количество присутствующих и вялый интерес даже с их стороны.

Среди моих самых восхитительных воспоминаний об этом периоде — прогулки и беседы с моим старым другом по учебе в Йеле и Париже почти сорокалетней давности Рэндаллом Гибсоном, который, будучи генералом армии Конфедерации, теперь являлся сенатором США от Луизианы. Вновь посещая наши старые излюбленные места, особенно Сорбонну, Пантеон, церковь Сен-Сюльпис и другие памятники Латинского квартала, мы много говорили о былых днях, и он поделился со мной интереснейшими воспоминаниями о периоде нашей Гражданской войны с южной точки зрения. Кое-что из того, что он мне рассказал, особенно запечатлелось в моей памяти. Во-первых, когда он сидел с другими офицерами у костра вечер за вектором, обсуждая войну и свои надежды на будущее, все сходились на том, что когда Конфедерация обретет независимость, в ней не должно быть «права на сецессию». Но больше всего меня поразил тот факт, что он, сенатор-демократ от Соединенных Штатов, искренне ненавидел Томаса Джефферсона и, прежде всего, за то, что считал Джефферсона истинным источником экстремальной доктрины суверенитета штатов. Гибсон был типичным вигом из Кентукки, который во время Гражданской войны встал на сторону Юга в силу семейных связей, дружбы, социальных отношений и тому подобного, но в глубине души от начала и до конца оставался глубоко предан Союзу.

Покинув Париж, мы вместе отправились в Хомбург и встретились там с миллером... с мистером Генри С. Сэнфордом, нашим посланником в Бельгии во время Гражданской войны, одним из главных агентов государственного секретаря Сьюарда на европейском континенте в тот период. Его рассказы о делах того времени, особенно о действиях различных эмиссаров Соединенных Штатов, были весьма интересными, а некоторые — чрезвычайно забавными. В Хомбурге я также нашел своего преемника по миссии в Берлине, мистера Пендлтона, который, хотя его рассудок оставался ясным, медленно умирал от паралича.

Оттуда вместе с Гибсоном и Сэнфордом мы спустились по Рейну в загородное имение мистера Сэнфорда в Бельгии. Это было прекраснейшее место, величественное шакар... шато, великолепно построенное, отделанное и обставленное, вместительное для размещения двух десятков гостей, и при этом рента, которую он платил за него, составляла всего шестьсот долларов в год. Оно было построено принцем по такой цене, что он сам не мог позволить себе жить в нем и был вынужден сдавать его за сколько удастся. Оттуда мы направились в Лондон и Нью-Йорк.

ГЛАВА LV

МЕКСИКА, КАЛИФОРНИЯ, СКАНДИНАВИЯ, РОССИЯ, ИТАЛИЯ, ЛОНДОН И БЕРЛИН — 1892-1897 Вернувшись в Нью-Йорк осенью 1889 года, я вскоре погрузился в привычную работу в университете — посвятив себя новым главам моей книги и различным курсам лекций. В начале следующего года я начал читать курс в Пенсильванском университете; и мое пребывание в Филадельфии было весьма украшено новыми знакомствами. Интересным человеком показался мне римско-католический архиепископ доктор Райан. Обедая в его обществе, я с восхищением отозвался о его соборе, который недавно посетил, но упомянул о том, что показалось мне неудачным способом размещения купола на здании; на что он отпустил одну из самых сносных латинских шуток, какие мне доводилось слышать, заметив, что при строительстве как нефа, так и купола его предшественники были связаны нехваткой денег — что, по сути, они испытывали большие трудности из-за res angustae domi. Также интересным было посещение конференции в Лейк-Мохонке, которая собрала большую группу ведущих деятелей со всей страны для обсуждения лучших методов решения вопросов, касающихся освобожденных рабов и индейцев. Председателя конференции, мистера Хейза, бывшего Президента Соединенных Штатов, я хорошо знал в прежние дни, когда служил под его началом в качестве посланника в Германии, и высокое мнение, которое я тогда о нем составил, только укрепилось, когда я слушал его рассуждения по главным вопросам конференции. В свое время у негодяев и циников обеих партий было модно высмеивать его, и это, несомненно, произвело определенное впечатление на умы обывателей; но ничто не могло быть более несправедливым: редко мне доводилось встречать человека в нашей или любой другой стране, который производил бы на меня столь сильное впечатление теми качествами, которые истинный американец должен больше всего ценить в Президенте Соединенных Штатов; он обладал тем, в чем наша страна больше всего нуждается среди наших общественных деятелей — трезвостью суждения в сочетании со способностью к спокойному, сильному изложению.

Два следующих года, 1890-1891, прошли главным образом в Корнелле, хотя и с поездками в различные другие учебные заведения, куда меня приглашали с выступлениями или лекциями; но в феврале 1892 года, получив приглашение прочитать лекции в Стэнфордском университете в Калифорнии, я принял предложение мистера Эндрю Карнеги стать одним из пассажиров, отправляющихся в его вагоне на тихоокеанское побережье через Мексику. Наша группа из восьми человек, обеспеченная поваром, слугами и всеми удобствами, проехала в общей сложности более двенадцати тысяч миль — сначала через центральные и южные штаты Союза, оттуда в город Мехико и далее, затем чередой зигзагообразных поездок от Нижней Калифорнии до северных границ Орегона и Вашингтона, и наконец через Скалистые горы и каньоны Колорадо в Солт-Лейк-Сити и Денвер. Оттуда мои спутники отправились на Восток, а я вернулся в Стэнфорд один, чтобы прочитать свои лекции. Во время этой долгой поездки я встретил много людей, которые меня очень заинтересовали, особенно моих бывших студентов, которых повсюду я заставал за добросовестным выполнением работы, к которой им помог подготовиться Корнеллский университет. Никогда я не чувствовал себя столь вознагражденным за любой труд и заботу, отданные мною созданию и развитию университета. Прибыв в столицу Мексики, я сказал себе: «Здесь-то я уж точно не встречу никого из моих старых корнеллцев»; но едва я устроился в своем номере, как мне передали визитную карточку одного из них, и вскоре я узнал, что он делает честь Сиблеевскому колледжу университета, руководя установкой крупнейшей печатной машины, когда-либо ввозимой в Мексику. Мексиканская столица чрезвычайно меня заинтересовала. Собор, который до того времени казался мне выполненным в упадническом стиле рококо, оказался простым, благородным сооружением эпохи Возрождения, обладающим истинным достоинством. Будучи представлен президенту Порфирио Диасу, я был глубоко впечатлен его тихой силой и самообладанием и тогда впервые понял, что именно произвело столь благотворные перемены в его стране. Его министры также произвели на меня благоприятное впечатление, хотя они очевидно меркли в тени столь великой личности. Одна деталь показалась мне любопытной: комната во дворце, в которой президент принимал нас, была драпирована атласными тканями с вышитыми короной и вензелем его предшественника — злополучного императора Максимилиана.

Калифорния стала для меня великим откровением. Мы прибыли как раз в разгар бурного весеннего цветения и словно попали на новую планету. Я встретил там сильных и добрых людей, созидавших самые разнообразные достойные предприятия, и особенно два их благородных университета, один из которых почти полностью укомплектован преподавателями из выпускников Корнелла. С этим учебным заведением меня связывали особые узы. В разное время его основатели, губернатор и миссис Стэнфорд, консультировались со мной по проблемам, возникающим в ходе его развития; они дважды навещали меня в Корнелле с целью более подробного обсуждения, и во время второго из этих визитов настоятельно просили меня занять пост его президента. От этого я счел себя обязанным отказаться. Я сказал им, что лучшие годы моей жизни были отданы строительству двух университетов — Мичиганского и Корнеллского, — и что никакие сокровища Тихоокеанского побережья не соблазнят меня начать все сначала с другим; что это чувство продиктовано не желанием уклониться от какого-либо долга, а убеждением, что моя работа подобного рода завершена и что есть другие, способные продолжить ее гораздо лучше меня. Именно после этого разговора, когда они спросили, нет ли среди моих знакомых кого-либо подходящего, я ответил: «Отправляйтесь в Университет Индианы; там вы найдете президента, моего бывшего студента Дэвида Старра Джордана, одного из ведущих ученых страны, обладающего удивительным даром литературного выражения, выдающимися организаторскими способностями и наделенного здравым, надежным смыслом. Пригласите его». Они последовали моему совету, пригласили доктора Джордана, и я застал его в университете. Мое трехнедельное пребывание там увлекало меня все больше и больше. Вечер за вечером я прогуливался по клуатрам великого четырехугольного двора, восхищаясь прочностью, красотой и прекрасной планировкой зданий, наслаждаясь их прекрасным окружением и всем очарованием калифорнийской атмосферы.

Здания по своей простоте, красоте и целесообразности далеко превосходили любые другие, возведенные к тому времени для университетских нужд в Соединенных Штатах; и я уверен, что когда весь план будет воплощен в жизнь, даже Оксфорд и Кембридж не смогут похвастаться ничем более прекрасным. Президент Джордан превзошел мои предсказания, и было истинным вдохновением видеть за повседневной работой собранный им преподавательский состав. Студенты также очень меня заинтересовали. Когда впервые поползли слухи о том, что сенатор Стэнфорд собирается основать новый университет в Калифорнии, некоторые восточные деятели отзывались с усмешкой: «Чем ему заняться? Молодых людей на Тихоокеанском побережье, способных пока воспользоваться преимуществами университета, очень мало; Государственный университет Калифорнии в Беркли и так прозябает из-за нехватки студентов». Слабость этих взглядов видна из того факта, что в настоящее время в каждом из этих университетов обучается около трех тысяч студентов младших курсов. Создание Стэнфорда дало толчок развитию Государственного университета, и оба они ведут благородную работу не только для Тихоокеанского побережья, но и для всей страны. Одним из самых примечательных фактов в истории американского университетского образования до сих пор является то, что университетские здания, возведенные попечительскими советами во всех частях страны, почти без исключения оказывались лишь набором убогих материалов в несочетаемых стилях; однако из этого правила было главным образом два прекрасных исключения: одно — здания Университета Виргинии, спланированные и возведенные под наблюдением Томаса Джефферсона, а другое — эти здания в Пало-Альто, спланированные и возведенные под руководством губернатора и миссис Стэнфорд. Эти две группы зданий, одна в Виргинии, а другая в Калифорнии, наряду, пожалуй, с новыми университетскими постройками в Филадельфии и Чикаго, являются едва ли не единственными очагами знаний в Соединенных Штатах, которые действительно удовлетворяют с архитектурной точки зрения.

«Город Святых», который я увидел по дороге, вызвал у меня большой интерес. Находясь там, я собрал все возможное из публикаций, имеющих отношение к мормонизму, начиная с экземпляра оригинального издания «Книги Мормона»; но ничто из найденного мною в этих публикациях не свидетельствовало о каком-либо значительном интеллектуальном развитии по сей день.

Более обнадеживающим был быстрый визит по пути домой на строительную площадку Чикагской выставки, которая, хотя еще не была полностью завершена, выглядела очень красиво; еще больше удовольствия доставило посещение нового Чикагского университета, который очевидно начинал важнейшую работу для американской цивилизации. Весь его план поразительно хорошо продуман, и с теми средствами, которые он стремительно накапливает благодаря общественному энтузиазму своего главного благотворителя и множества других людей, едва ли уступающих ему по важности своих пожертвований, он не может не оказать громадного влияния, особенно на северо-западные штаты. Прежде всего, он сделает многое для того, чтобы поднять город, в котором он стоит, из его сырого материализма к чему-то более высокому и прекрасному. Приятно отметить, что его здания стоят его: они, судя по всему, составят четвертую единицу в ряду достойных обителей для великих центров высшего образования в Соединенных Штатах — наряду с Виргинией, Стэнфордом и Пенсильванским университетом.

Вернувшись в Корнелл, я спокойно продолжал свою работу до самой осени, когда к своему удивлению получил извещение о том, что Президент назначил меня посланником в Санкт-Петербург; и 4 ноября я прибыл к месту своего назначения в эту столицу. О своем опыте в качестве посланника я рассказывал в другом месте, но не упоминал о двух поездках, которые заинтересовали меня в тот период. Первая из них пролегала по скандинавским странам. Однодневное и ночное путешествие через Балтику сквозь Аландские шхеры походило на сон: северные сумерки делали ночь прекраснее дня, а приближение к шведской столице было, после подходов к Константинополю и Нью-Йорку, самым красивым из всех, что я знаю.

Весьма поучительным было для меня посещение Упсалы — особенно ее университета и собора. Что касается первого, то «Кодекс Ульфилы» в библиотеке, который я давно мечтал увидеть, вызвал у меня особый интерес; а посещение домов различных «землячеств» показало мне, что из социальных потребностей шведских студентов в средние века развилось нечто очень близкое к домам студенческих корпораций, которые аналогичные потребности породили в наше время в американских университетах. Собор, хранящий останки Густава Вазы и Линнея, оказался богат на размышления. По удивительному совпадению я как раз завершал главу под названием «От сотворения до эволюции» и уделял особое внимание древним и средневековым представлениям о сотворении мира как о труде, совершенном индивидуальным существом в человеческом облике, трудившимся своими руками в течение шести дней и бравшим заслуженный отдых на седьмой; и здесь я обнаружил у бокового входа в собор восхитительно наивное средневековое изображение всего этого процесса — серию медальонов, изображающих Всевышнего, который трудится подобно ремесленнику каждый из шести дней и почивает, явно сильно уставший, на седьмой.

Путешествие через Швецию по каналам и озерам было очень расслабляющим. В Христиании американский консул мистер Гаде, столь долго и достойно служивший нашей стране в этом городе, взял меня под свою опеку во время различных интересных поездок по фьордам. В Гетеборге я постарался собрать информацию об их системе борьбы с продажей спиртных напитков и убедился, что она является, в общем и целом, лучшим решением этой проблемы из всех когда-либо найденных. Вся старая система питейных заведений, кабаков и тому подобного с их соблазнами к употреблению фальсифицированного алкоголя была сметена, и вместо этого правительство предоставило корпорации привилегию продавать чистые напитки в ограниченном числе приличных магазинов под тщательно разработанными ограничениями. Во-первых, напитки должны были проходить тщательную проверку на чистоту; во-вторых, ничего нельзя было продавать лицам, уже находящимся под влиянием алкоголя; в-третьих, ни один алкогольный напиток не продавался без какой-либо закуски к нему, что позволяло смягчить воздействие алкоголя на организм. Эти и другие ограничения свели пьянство до минимума, в чем меня и заверили. Но самым дальновидным положением во всей системе было то, что компании, обладавшей монополией на эту торговлю, не разрешалось объявлять дивиденды выше, кажется, шести процентов; все, что выручалось сверх этого, поступало в государственную казну, главным образом на благотворительные цели. Результатом такого ограничения прибылей стало то, что ни один человек, занятый продажей крепких спиртных напитков, не испытывал ни малейшего соблазна привлекать клиентов. Каждый из этих продавцов был чиновником на жалованье и знал, что его место зависит от соблюдения закона, запрещающего продавать кому-либо, кто уже находится под воздействием алкоголя, или делать что-либо для увеличения продаж; таким образом, всякий стимул спаивать людей исчезал.

Как американские, так и британские консулы, а также большинство уважаемых граждан заверили меня, что эта система значительно сократила пьянство. К сожалению, с тех пор контроль захватили фанатики и приняли совершенно «сухой» закон, в результате чего, насколько я понимаю, общество теперь обнаруживает, что запрет не запрещает и что самые худшие виды спиртного снова продаются людьми, чьим главным мотивом является продать как можно больше.

Самой привлекательной чертой моего визита в Норвегию был Тронхейм. С моей страстью к готической архитектуре прекрасный маленький собор, который власти разумно реставрировали, доставил мне истинное наслаждение, и он был тем более интересен, что содержал одну из тех диковин человеческой цивилизации, которые ныне стали редкостью. В одном углу здания находится «святой источник», паломничества к которому в средние века, несомненно, были главным источником богатства этого религиозного учреждения. Служитель показывает в каменной кладке рядом с источником конец трубки, идущей из верхней части собора; и сквозь эту трубку благочестивые монахи в средние века несомненно изрекали пророческие слова, призванные укрепить авторитет святого, покровительствующего этому месту. Это было нечто вроде того, что можно увидеть в Храме Исиды в Помпеях, и рвение, породившее это, несомненно, было тем же самым, что и сегодня порождает священный огонь, который неизменно сходит с небес на Пасху в греческой церкви в Иерусалиме, разжижение крови святого Януария в соборе Неаполя и различные выкрики и действия на религиозных собраниях в Соединенных Штатах.

Швеция и Норвегия показались мне обладателями в некоторых отношениях самой благополучной цивилизации современности. При монархической вывеске они по сути являются республикой. Здесь нет заносчивой плутократии, нет нищенской бедности, существует отличная система образования — либеральная и практичная, от местной школы до университета, а население выглядит здоровым, зажиточным и устроенным.

И тем не менее здесь, как и в других частях света, запасы человеческой глупости неисчерпаемы. Большая партия в Норвегии настаивает на отделении от Швеции, и обе остаются обособленными от Дании, хотя все три страны по сути своей имеют одну и ту же расу, религию, язык и ранние исторические традиции. И близ них возвышается, становясь все более зловещим, русский колосс, который, растоптав шведскую Финляндию своими ногами, смотрит через Скандинавский полуостров на хорошие порты Норвегии, прямо напротив Великобритании. Россия заявила о праве ста двадцати миллионов своих граждан на незамерзающий порт на Тихом океане; почему бы ей с не меньшей убедительностью не заявить о праве этих миллионов на незамерзающий порт на Атлантике? Почему бы этим миллионам не владеть железной дорогой через Скандинавию и подходящей территорией вдоль этой линии, а затем, логически рассуждая, всей территорией к северу и столько, сколько ей нужно, к югу от этой линии? Северные и отчасти средние регионы Норвегии и Швеции таким образом попали бы под власть царя в Санкт-Петербурге, представленного каким-нибудь генерал-губернатором вроде тех, что пытались доказать скандинавам Финляндии, будто газеты бесполезны, петиции недопустимы, конституции — фетиш, изгнание — благо, а использование родного языка — излишество. Единственное печальное в этой светлой перспективе то, что наслаждаться этой русской свободой будут не бранчливый Бьёрнсон, философ Ибсен и импульсивный Нансен с их соотечественниками, ныне стонущими под тем, что они изволят называть «шведской тиранией», а их дети и внуки.

В Копенгагене меня особенно привлек Этнографический музей, который своим показом постепенного возвышения скандинавского человечества с доисторических времен столь сильно помог утверждению в мире научной доктрины «восхождения человека» и ниспровержению теологического учения о «грехопадении человека».

Краткое пребывание в Москве расширило мои русские горизонты, поскольку это был мой второй визит с интервалом почти в сорок лет. Хотя город значительно разросся, признаков подлинного прогресса было очень мало: повсюду царили грязь, фетишизм, нищенство и реакция. Памятник Александру II, великому освободителю, стоял в Кремле полуразобранным; к радости моей, впоследствии он был завершен; но это произошло лишь после долгих и ленивых проволочек, а статуя в Санкт-Петербурге даже не была начата. Общеизвестно, что одной из причин такой задержки было нежелание реакционных лидеров империи прославлять столь радикальное движение, как освобождение крестьян.

У меня был один любопытный опыт столкновения с московитскими представлениями о торговле. Москва является одним из главных центров производства церковных колоколов, которые так радуют русского мужика; и, будучи весьма увлечен кампанологией, я посетил несколько главных литейных заводов и был восхищен размерами и качеством работы многих образцов. Прогуливаясь однажды утром по Кремлю, я увидел в представительстве одного из таких заведений колокол весом около двухсот пятидесяти фунтов, изысканно отделанный и столь прекрасный пример того лучшего, что россияне могут сделать в этом отношении, что зашел внутрь и спросил его цену. Когда цена была названа, я сказал, что беру его. После этого в заведении воцарилось замешательство, и вскоре глава конторы заявил мне, что они не уверены, хотят ли его продавать. Но я возразил: «Вы же его ПРОДАЛИ; я спросил вас о цене, вы мне ее назвали, и я его купил». Он запротестировал и в конце концов вообще отказался его продавать. Уходя, мой гид сообщил мне, что я совершил ошибку; что я сам стал причиной всей этой заварухи; если бы я предложил половину названной за колокол цены, я бы получил его за две трети; но поскольку я предложил полную сумму, люди в лавке пришли к выводу, что он должен стоить дороже, чем они предполагали, что я уловил в нем ценность, которой они не осознавали, и что их долг — заставить меня заплатить за него больше запрошенной цены. В результате несколько недель спустя, после достижения компромисса, я купил его и отправил в библиотеку Корнеллского университета, где он ныне служит и полезным предметом, и украшением.

Самой интересной особенностью этого пребывания в Москве было мое общение с Толстым, которому я посвятил отдельную главу.[14]

[14] См. главу XXXVII.

Можно отметить еще один опыт. Приезжая и уезжая по московской железной дороге, я обнаружил, как и в других частях Европы, что государственный контроль над железными дорогами вовсе не означает лучших условий или более низких цен по сравнению с тем, когда такие предприятия находятся под частным управлением. Цены на проезд, а также на спальные места на этих линиях, принадлежавших государству, были намного выше, чем на любых наших основных магистралях в Америке, управляемых частными корпорациями, а условия никогда не отличались высоким качеством и порою были невыносимы.

Во время этого пребывания в России мои симпатии были на стороне Финляндии; но об этом предмете я подробно говорил в другом месте.[15]

[15] См. главу XXXIV.

Сложив с себя полномочия в Санкт-Петербурге в октябре 1894 года, первым делом я воспользовался своей свободой, чтобы отправиться с семьей на зиму в Италия... в Италию; несколько месяцев мы провели во Флоренции, где я переработал и закончил книгу, над которой трудился двадцать лет. Затем последовала быстрая поездка в Рим и по южной Италии: я вновь посетил свои любимые места в Кастелламаре, Сорренто и Амальфи, а также совершил несколько новых экскурсий. Среди последних была поездка в Палермо, где я посетил церковь Святого Иосафата. Это здание чрезвычайно заинтересовало меня как христианский храм, воздвигнутый в честь христианского святого, который оказался никем иной, как Буддой. То, как основатель этой великой мировой религии, предшествовавшей нашей собственной, был превращен в христианского святого и торжественно провозглашен таковым целым рядом пап от Сикста V до Пия IX включительно в силу их непогрешимости во всех вопросах веры и морали, представляет собой одно из самых любопытных и поучительных явлений во всей истории.[16]

[16] Подробный рассказ об этом превращении Будды (Бодхисаттвы) в святого Иосафата приведен со ссылками на авторитетные источники и т.д. в моей книге «История борьбы науки с теологией», т. II, стр. 381 и след.

Сначала у меня возникли трудности с поиском этой церкви; однако, наконец, познакомившись с выдающимся ученым, коммендаторе Марцо, каноником Палатинской капеллы и директором Национальной библиотеки в Палермо, он любезно отвел меня туда. Над входом красовались слова «Divo Josaphat»; внутри, занимая одно из самых почетных мест, находился алтарь святого, а над ним статуя, изображающая его молодым принцем в короне и с распятием в руках. С разрешения властей мне позволили прислать фотографа, который сделал для меня снимок. Замечание коммендаторе Марцо по этому поводу очень меня позабавило. Когда однажды, после того как он показал мне сокровища своей великой библиотеки, он обедал у меня, и я стал допытываться у него подробностей насчет святого Иосафата, он ответил: «Он не может быть Иосафатом из Ветхого Завета, так как изображен совсем молодым человеком и созерцает распятие: e molto misterioso». В конце концов, все оказалось не столь уж загадочным; ибо в наши дни, когда «Жизнь Варлаама и Иоасафа», восходящая к монахам VI или VII века, была сопоставлена с «Жизнью Будды», несомненно написанной до нашей эры, постоянное совпадение в деталях и даже в фразах не оставляет ни малейшего сомнения в том, что святой Иосафат и Будда — одно и то же лицо.

Пищу для размышлений дало посещение чудесного собора в Монреале близ Палермо; ибо здесь, на этой южной оконечности Европы, я обнаружил представление о Всевышнем как об увеличенном в размерах человеке, подверженном человеческим слабостям, точно такое же, какое запечатлено в скульптурах на соборе в Упсале на крайнем севере Европы. Весь интерьер Монреальского собора покрыт огромным полотном мозаик, относящихся примерно к XII веку, и в одной из их серий, представляющей сотворение мира, Всевышний показан трудящимся изо дня в день подобно ремесленнику и наконец на седьмой день «почивающим» — сидящим практически в той же позе, что и «уставший Меркурий» классической скульптуры, с заметным выражением усталости на лике и во всем облике.[17]

[17] Подробное обсуждение этого предмета я привел в своей «Истории борьбы науки с теологией», т. I, стр. 3.

Во время этой поездки, вновь побывав в Орвьето, Перудже и Ассизи, я вернулся во Флоренцию и снова насладился обществом моих старых друзей: профессора Уилларда Фиска, профессора Виллари с его талантливой супругой и судьи Стапло... Стапло, бывшего посланника Соединенных Штатов в Риме.

Главным событием этого пребывания стало землетрясение. Сидя апрельским вечером в своих комнатах в доме, построенном Адольфусом Троллопом недалеко от площади Независимости, я услышал то, что сначала показалось приближением бури; затем — ревом мощного ветра; затем, по мере усиления, звуком, похожим на галоп кавалерийского полка на соседнем проспекте; но почти мгновенно звук словно перешел в грохот наступающей артиллерийской батареи и мгновением позже ударил в дом, приподняв его фундамент словно чьей-то могучей рукой и раскачивая из стороны в сторону, причем все скрипело, стонало, гремело и казалось готовым обрушиться на нас. Это движение из стороны в сторону с грохотом и криками внутри и снаружи дома продолжалось, как мне показалось, около двадцати секунд... минут... вернее, минут двадцати — на самом деле оно длилось едва ли семь секунд, но это были самые долгие семь секунд из всех, что я знал. При первом толчке сейсмической волны мы с женой встали со своих мест, и я сказал: «Стойте абсолютно неподвижно». С той минуты никто из нас не произнес ни слова, пока все не закончилось; но в голове пронеслось много мыслей — доминирующим чувством было осознание нашей беспомощности перед лицом великих сил природы. Ни у кого из нас не было надежды спастись живыми; но мы спокойно приняли неизбежное, считая каждое мгновение последним. Когда я оглядываюсь назад, наше смирение и полное спокойствие все еще удивляют меня. Эта комната на углу виллины Троллопа, которую необоснованная легенда считает местом, где Джордж Элиот написала «Ромолу», священна для нас как место, где мы оба перешли «от смерти к жизни».

Почти всю эту ночь мы провели у дверей дома, готовые спастись от новых толчков; но последовал лишь один или два, и те совсем слабые. Толпы горожан оставались на улице, многие жильцы отелей укрылись в каретах и извозчичьих пролетках и провели в них всю ночь.

На следующее утро я отправился пешком посмотреть, что произошло — сначала к собору, чтобы узнать, уцелела ли колокольня Джотто и купол Брунеллески, и к великой своей радости обнаружил их стоящими; но когда я вошел в гигантское здание, то увидел, что один из огромных железных бандажей, принимающих распор широких арок нефа, разорван и сломан, словно был нитью; также появились трещины в одном из пилонов, поддерживающих купол, но все остальное было по-прежнему.

У Палаццо Строцци толпа людей рассматривала трещины, образовавшиеся в его могучих стенах; а на различных виллах в окрестностях, особенно на дороге к Сан-Миньято, я обнаружил, что разрушения были куда серьезнее. Часть башни одной виллы, занимаемой англичанкой — литературным деятелем, была разрушена и рухнула прямо сквозь одну из верхних комнат, но обошлось без человеческих жертв; вилла судьи Стагло у Порта Романа была настолько разрушена, что ему пришлось покинуть ее; а в доме другого друга тяжелая немецкая печь с верхнего этажа, перевернувшись, провалилась сквозь потолок главной гостиной, проломила рояль и улетела в подвал, никого при этом не задев. Один из профессоров, с которыми я встретился позже, рассказал мне, что давал обед, когда дом внезапно приподняло и затрясло из стороны в сторону, люстры раскачивались, билось стекло, дамы кричали, а через мгновение часть внешней стены обвалилась, но, к счастью, наружу, так что гости выбрались по руинам и провели ночь в саду. Пожалуй, наибольший ущерб был причинен в монастыре Чертоза, где некоторые прекрасные старинные произведения искусства оказались безвозвратно повреждены.

На следующее утро было очень трудно получить достоверную информацию из газет. Они утверждали, что в городе погибло всего три человека: очевидно, считалось лучшим преуменьшить масштабы разрушений, дабы не отпугнуть поток путешественников. Я заметил тогда, что мы не узнаем всего происшедшего до тех пор, пока не получим американские газеты; и, как ни странно, несколько недель спустя один житель Калифорнии показал мне полный и подробный отчет о всеобщей беде с тщательными деталями, опубликованный в телеграфных сообщениях сан-францисской газеты буквально на следующее утро после землетрясения.

По дороге в Америку я провел немного времени в июне месяце в Лондоне, встречаясь с самыми разными интересными людьми. Особенным событием для меня стал обед у американского посланника мистера Бэйарда, где я встретил своего однокурсника Уэйна Маквея, бывшего генерального прокурора Соединенных Штатов, посланника в Константинополе и посла в Риме — человека, как всегда, полного интересных воспоминаний и остроумных замечаний. Также очень интересной была для меня беседа с мистером Холманом Хантом, выдающимся художником-прерафаэлитом. Он рассказал мне многое о Теннисоне, останавливаясь на его болезненном страхе перед тем, что люди будут пялиться на него. Он также поведал о своей встрече с Раскином в Венеции, когда Раскин отчитал Ханта за то, что тот не навещал его чаще в Лондоне; на что Хант ответил, что, во-первых, он очень занят, а во-вторых, не хочет, чтобы его причисляли к подлипалам, роящимся вокруг Раскина. На это Раскин сказал, что Хант прав относительно характера большинства окружающих его людей. Хант также говорил о дурном обращении с его прекрасной картиной «Свет мира». От него или из другого источника в то время я узнал, что прежде люди из Кебл-колледжа превозносили ее; но когда кто-то истолковал лучи, проходящие через различные отверстия фонаря в руке Христа, как символ истины, сияющей сквозь различные религиозные концепции, владельцы картины разочаровались в ней и недавно отказались разрешить ее выставку в Лондоне.

Меня удивило, что Холман Хант настолько поглощен собственным искусством, что, судя по всему, почти ничего не знает об искусстве других европейских мастеров — ничего о Пюви де Шаванне в Париже; ничего о Менцеле, Кнаусе и Вернере в Берлине.

Вернувшись в Америку, я вскоре обосновался в своем старом родовом гнезде в Корнелле — как я полагал, на оставшуюся жизнь. Очень приятными во время этого, как и других моих пребываний в Корнелле после завершения моего президентства, были визиты в американские университеты, куда меня приглашали выступать с докладами или речами. Среди них я могу упомянуть Гарвард, Йель и государственные университеты Мичигана, Висконсина и Миннесоты, в каждом из которых я обратился к студенческим аудиториям с темами, казавшимися мне важными, в числе коих были «Дипломатическая служба Соединенных Штатов», «Демократия и образование», «Эволюция против революции в политике» и «Проблема тяжких преступлений в Соединенных Штатах». Для меня как американского гражданина, искренне желающего благородного будущего своей стране, было одним из величайших удовольствий смотреть в лица тех многочисленных аудиторий энергичных молодых людей и девушек и, прежде всего, в университетах американского Запада, которым суждено оказать столь мощное влияние через столь многие каналы в этом новом веке. Последняя из названных тем тревожила меня, и меня просили представлять ее перед большими общими аудиториями, нередко — перед церковными приходами. Я убедился, что мягкость в отправлении нашего уголовного правосудия представляет собой одну из серьезнейших опасностей для американского общества, и мои ранние штудии в этой области получили подкрепление благодаря моим наблюдениям в сообществах, которые я посетил во время долгого путешествия по южным и тихоокеанским штатам, о котором я только что упомянул. Об этом я скажу позже.

Вернувшись в Вашингтон в феврале 1897 года, я присоединился к Венесуэльской комиссии при представлении ее доклада Президенту и государственному секретарю, и на том завершились мои обязанности при администрации мистера Кливленда. О своей причастности к политической кампании 1896 года я рассказывал в другом месте. В мае 1897 года, будучи назначенным Президентом Мак-Кинли послом в Берлин, я отплыл в Европу, и мои поездки с тех пор состояли главным образом из поездок по интересным историческим местам Германии, с несколькими короткими отпусками в главных городах северной Италии, на Ривьере и в Америке.