«Автобиография Эндрю Диксона Уайта. Том 2»

ЧАСТЬ VI

РАЗЛИЧНЫЕ ПУТЕШЕСТВИЯ И ВПЕЧАТЛЕНИЯ ГЛАВА LI РАННИЕ ПОЕЗДКИ ПО СОЕДИНЕННЫМ ШТАТАМ — 1838–1875 С мальчишеских лет я любил путешествовать, и временами эта страсть сослужила мне отличную службу. Мой организм, хотя никогда и не отличавшийся особом здоровьем, пока еще проявлял упругость, и всякий раз, когда я начинал решительно ощущать последствия переутомления или забот, лучшим лекарством становилась поездка, долгая или короткая, по нашей собственной стране или куда-либо еще. Так получилось, что помимо путешествий практически по всем уголкам Соединенных Штатов и официального проживания в России, Франции, Германии и на Вест-Индских островах я совершал частые визиты в Европу — среди них десять или двенадцать в Италию и даже больше в Германию, Францию и Англию, не говоря уже о поездках в страны Скандинавии, Египет, Грецию и Турцию. О большинстве из них я упоминал в других главах; но остались еще несколько, возможно, заслуживающих внимания.

Первое из этих путешествий состоялось, когда я отправился с отцом и матерью из маленького провинциального городка, где мы тогда жили, в Сиракузы, Буффало и к Ниагаре. Это должно было произойти в 1838 году, когда мне было около шести лет. Каждый шаг этого пути живо меня интересовал. Подобно продавщице из рассказа Эмиля Сувестра, которая путешествовала из Парижа в Сен-Клу, я был «поражен тем, что мир так велик». Сиракузы, насчитывающие сейчас около ста двадцати тысяч жителей, тогда имели, пожалуй, тысяч пять; железные дороги, которые впоследствии объединились в New York Central, еще не были построены, и мы передвигались главным образом по каналу, хотя порой и по отвратительно размытым дорогам. Ниагара произвела на меня огромное впечатление, а Буффало с его пароходами казался тогда столь же великим, сколь Лондон кажется сейчас.

Четыре года спустя, в 1842 году, меня отвезли на холмы центрального Массачусетса навестить прадедушку и прабабушку, а оттуда в Бостон, где Фэнел-холл, Монумент на холме Банкер-Хилл, Гарвардский колледж и Маунт-Оберн произвели на меня огромное впечатление. Возвращаясь домой, мы плыли на пароходе через пролив Лонг-Айленд в город Нью-Йорк и остановились в отеле недалеко от церкви Троицы, которая тогда находилась немного южнее центральной части города. Во время другого визита, несколько позже, мы были размещены в «Астор-хаус» возле Сити-холла, который тогда находился в самом центре всего, и оттуда совершали поездки далеко на север, в самые отдаленные районы города и даже за его пределы, чтобы посмотреть на недавно построенную церковь Грейс и водохранилище на Сорок второй улице, которые были среди чудес города. Больше всего меня поразила служба в только что возведенной церкви Троицы. Больше всего в моем сознании запечатлелась мысль о том, что это здание простоит сотни лет и что фигуры на витражах над алтарем будут смотреть на новые поколения прихожан спустя века после того, как я, вместе со всеми живущими, уйду из этого мира. Моя любовь к религиозной музыке была тогда, как и впоследствии, очень глубокой; и орган церкви Троицы удовлетворил это чувство, а трепещущий основной тон великих педальных диапазонов пробирал меня до самого мозга костей.

В этот период, примерно в 1843 году, начались мои поездки с семьей в Саратогу. Мой дед за много лет до этого поправил там здоровье с помощью вод, и память об этом, а также тот факт, что мой отец встречался там в неформальной обстановке со своими деловыми партнерами из разных частей штата, побуждали нас ездить туда из года в год. Питье вод, беззаботное проведение времени на верандах великих отелей, увитых девичьим виноградом, и поездки в экипажах к озеру составляли тогда, как и теперь, главные занятия дня. Но было тогда кое-что, чего теперь уже нет: во многих крупных отелях каждый вечер совершалась общая молитва, которую вел какой-нибудь видный священник; а одним из запевал в этих службах был Дэвид Ливитт, знаменитый президент нью-йоркского банка, проницательный, но благочестивый. Время от времени, по мере приближения политических кампаний, мы слушали речи выдающихся государственных деятелей; а в главах о «Моей религии» я привожу воспоминания о речах на религиозные темы, произнесенных архиепископом Хьюзом и отцом Гавацци. Периодические визиты Вашингтона Ирвинга или сенатора (впоследствии президента) Бьюкенена, а также других людей света и лидеров мнений подпитывали мои склонности к кумиротворчеству; но, пожалуй, событием, наиболее ярко запечатлевшимся в моей памяти, был парад мадам Жюмель. Однажды днем в тот период она появилась на улицах Саратоги в открытой карете-четверике, которой правили одетые в яркие ливреи форейторы. Очень многие посетители расценили это как оскорбление не только добрых нравов, но и патриотизма, поскольку за ней шла слава состоявшей в более чем интимных отношениях с Аароном Бёрром, которого многие считали государственным изменником, а также убийцей Александра Гамильтона; и на второй день ее парада другая карета с четырьмя лошадьми и форейторами, во всем похожая на ее собственную, следовала за ней повсюду, куда бы она ни направлялась, и порой пересекала ей дорогу: но в этой карете находился огромный негр, черный и лощеный, швейцар одного из отелей, одетый по последней моде, который весьма степенно вставал и приподнимал шляпу перед аплодирующей толпой по обе стороны дороги. Мадам Жюмель и ее друзья, разумеется, пришли в ярость; и поговаривали, что впредь ее форейторы будут вооружены пистолетами и получат приказ стрелять по враждебному экипажу, если тот снова окажется у них на пути. Но никакой катастрофы не произошло; мадам Жюмель совершила еще одну или две поездки, и на этом все закончилось.

В мои студенческие годы, с 1849 по 1853 год, ездя туда и обратно из Нью-Хейвена, я часто проезжал через Нью-Йорк, и продвижение города на север со времени моих прежних визитов было заметно по тому факту, что лучший отель вблизи делового центра стал сначала «Ирвинг-хаус», прямо у верхней границы Сити-холл-парка, а позже отели «Сент-Николас» и «Метрополитен», расположенные несколько выше по Бродвею. Остановившись в 1853 году в отеле, выходящем окнами на то место, где должна была появиться Мэдисон-сквер, я заметил, что все к северу от него было сравнительно незастроено, если не считать редких домов и церквей.

Отправившись вскоре после этого за границу, я посвятил три года своей должности атташе и студенческой жизни в Европе, совершив путешествие через весь континент в Санкт-Петербург и обратно, а также по Германии, Швейцарии, Австрии и Италии, которые находились тогда в условиях старого режима раздробленности и деспотизма. Об этих путешествиях я упоминаю в другом месте.

Интересными показались мне после возвращения домой поездки в Чикаго в 1858 году и в разное время впоследствии. Во время моих первых визитов город выглядел плачевно неухоженным. Рабочие поднимали его уровень, и способ, которым они это делали, был примечателен. Под рядами кирпичных и каменных домов, из улицы в улицу, подводились домкраты; и огромные толпы рабочих, крутивших их, неуклонно поднимали вверх массивные здания. Моим первым пристановочным местом стал «Тремонт-хаус», тогда знаменитая гостиница; и в течение всего моего визита это огромное многоэтажное заведение продолжало работать в обычном режиме, хотя снизу все было открыто и оно заметно поднималось в воздухе каждый день. Годы спустя, когда мистер Джордж Пульман заслуженно стал одной из влиятельных фигур Чикаго, он устроил для меня обед, на котором я имел удовольствие встретиться с большим числом самых энергичных и выдающихся людей города. Когда один из гостей спросил меня о том, когда я впервые посетил Чикаго, я изложил приведенные выше факты, на что мой собеседник заметил: «Да, и если бы вы спустились в подвал под "Тремонт-хаусом", вы бы обнаружили нашего хозяина работающим за одним из домкратов». Я уже испытывал восхищение перед мистером Пульманом, ибо он рассказал мне о создании им пульмановских вагонов и провел меня по красивому рабочему городку, носящему его имя; но после этого замечания мое уважение к нему значительно возросло.

Мой первый визит на верхний Миссисипи оставил неизгладимое впечатление в моей памяти. Никакое описание этого гигантского объема воды, медленно движущегося перед моими глазами, никогда не казалось хоть сколько-нибудь адекватным до тех пор, пока годы спустя я не прочитал «Тома Сойера» Марка Твена, и его рассказ о сцене, когда его герой просыпается на плоту, плывущем по великой реке, не затронул отклик в моем сердце. Это было первое описание, которое хоть как-то отвечало картине в моем воображении. Весьма интересными были для меня различные более поздние поездки в Бостон, как правило, по делам университета или иным вопросам. Во время одной из них я приобрел для университета библиотеку президента Спаркса и, пробыв там несколько дней, имел удовольствие встретить многих известных людей — среди них мистера Джозайю Куинси, чьи воспоминания были для меня очень интересны, а рассказы о беседах с Джоном Адамсом, пожалуй, интереснее всего остального. В различных клубах я встречал самых очаровательных людей, среди которых наибольшее внимание привлекал Артур Гилман, архитектор: тогда и в другое время я засиживался с ним допоздна, — однажды, пожалуй, даже всю ночь напролет, — слушая его поток причудливого остроумия и юмора. Диапазон его способностей лучше всего проявился, пожалуй, в воспроизведении того, что он выдавал за дебаты в городском совете Бостона по поводу его планов новой городской ратуши, которые впоследствии были приняты. Речи на ирландском сленге, тевтонском жаргоне и диалекте янки из Новой Англии, с репликами, вставляемыми тут и там торжественно ханжескими членами совета, были неподражаемы. Его излюбленной антипатией казался епископ епархии доктор Истбёрн. Рассказывали, будто Гилман в молодости желал принять сан в Протестантской епископальной церкви, но епископ отказался рукоположить его на том основании, что ему не хватает необходимой рассудительности. Отсюда, пожалуй, и его рвение проповедовать то, что он выдавал за проповеди епископа. Доктор Истбёрн был весьма склонен к пространным рассуждениям, и Гилман всегда настаивал, что слышал однажды, как тот, проповедуя о притче о богаче и Лазаре, рассуждал о молитве богача в муках о капле воды следующим образом: «На эту, мои братья, при данных обстоятельствах совершенно естественную, но в то же время не менее абсолютно недопустимую просьбу престарелый патриарх ответил».

Епископ, пользовавшийся репутацией красноречивого оратора, имел обыкновение периодически набирать полные легкие воздуха во время своих речей, поддерживая тем самым голос сильным, как советуют искусные мастера художественного чтения; и в один очень жаркий летний полдень, по рассказу Гилмана, маленький мальчик из прихожан, сын одного из самых выдающихся мирян епархии, заерзав и умоляя мать позволить ему пойти домой, услышал в успокоение заверения, что епископ скоро закончит, как вдруг, прямо в самый впечатляющий момент, когда епископ, как обычно, набрал в грудь воздуха, мальчик закричал на всю церковь: «Нет, он не остановится, мама; нет, не остановится; разве ты не видишь, что он опять сам себя надул?»

Гилман также рассказал историю о том, как епископ проводил катехизацию детей в бостонской церкви, когда, взяв библейский рассказ об Ионе и доведя пророка до чрева кита, он очень внушительно спросил: «А теперь, дети, как вы думаете, что чувствовал Иона?» На что маленький Сохиер, сын известного юриста, пискнул: «Повесил нос, сэр». Гилман утверждал, что епископ страшно разгневался и пожаловался отцу мальчика, который оказался не в силах скрыть от епископа своего восторга по поводу ответа сына.

Во время тех или иных визитов, в основном в годы моей работы в Корнельском университете, я с удовольствием встречал в Бостоне людей, наиболее выдающихся в то время в американской литературе. Один из них, интересовавший меня особенно, был Тикнор, автор «Истории испанской литературы». Лонгферо казался мне прелестнейшим человеком, будь то в Наханте или в Кембридже. Лоуэлл был удивительно блистателен и любезен, а Эдвард Эверетт Хейл восхитителен. То было время коротких рассказов Хейла в журнале «Atlantic Monthly», которые кажутся мне лучшими из когда-либо написанных. Оливера Уэнделла Холмса я встречал так редко, что мало помню его блестящую беседу. Эмерсона я встречал тогда и в другое время — однажды, в особенности, в поезде во время одного из его лекционных турне по Западу; он читал тогда первый том «Фридриха Великого» Карлейля, и, когда я спросил его, как оно ему нравится, вместо своего обычного пиетета перед автором он разразился потоком протестов против «вечной брани Карлейля на Суховеда». Человеком, которого тогда переоценивали столь же сильно, сколь недооценивают теперь, был эссеист Уиппл; он был всегда ярок и часто наводил на размышления; но слишком уповал на стиль, который ныне вышел из моды, — часто призывая на помощь «искуснейшие аллитерации» и прибегая к другим приемам, модным тогда, но ныне отброшенным. Пожалуй, лучшее из всех его изречений касалось трех великих государственных деятелей того периода: что Уэбстер был индуктивным, Кэлхун — дедуктивным, а Клей — индуктивным (в оригинале седуктивным — прим.), что было не только удачно сформулировано, но и верно. Очень живо встает в памяти ужин, устроенный в начале 1875 года в доме Джеймса Т. Филдза по случаю дня рождения Баярда Тейлора. Помимо мистера и миссис Филдз и Тейлора присутствовали Ричард Х. Дана, видный юрист и литератор; Кранч, известный тогда и как живописец, и как поэт; мистер Осгуд и я сам. Тейлор читал наизусть произведения поэта из Джорджии Чиверса, как я уже слышал от него ранее, и особенно из «Эонкса рубина» («Eonx of Ruby»). Чиверс, по словам Тейлора, был очарован По и украшал свои стихи всяким прекрасным словом, какое только мог выдумать, в результате чего получалась столь бессвязная мешанина, какой свет не видывал. Ранее тем же вечером Тейлор, Филдз и я читали лекции, и это побудило Тейлора рассказать о недавнем случае из его практики, когда он выступал в одном из небольших городов Массачусетса. Председатель лекционного комитета, сидевший рядом с ним на эстраде и желавший развлечь его назидательной беседой во время сбора публики, заметил, что у них был довольно тяжелый опыт во время лекции на неделе перед этим. На вопрос Тейлора, в чем дело, председатель ответил: «Лектор был схвачен мегерой прямо на сцене». Он имел в виду вертиго (головокружение). Дана рассказывал хорошие истории о старом докторе Осгуде из Медфорда, чья ненависть к демократии проявлялась не только в его известном чтении прокламации губернатора Герри, но и в его едкой проповеди по случаю избрания Томаса Джефферсона. Тут кто-то рассказал историю о нашем современнике докторе Осгуде, выдающемся священнике-унитарии, который ближе к концу жизни перешел в Протестантскую епископальную церковь. Я знал его как человека огромных способностей и силы, но с довольно экстравагантной манерой самоутверждения и покровительственного отношения к людям. Он недавно скончался, и возникла легенда о том, что по прибытии в Новый Иерусалим, будучи представлен апостолу Павлу, он сказал: «Сэр, я извлек и пользу, и удовольствие из ваших сочинений и рекомендовал их своей пастве».

Наш хозяин Филдз был особенно восхитителен. Он делился воспоминаниями о своем пребывании с Теннисоном на острове Уайт — среди прочего, о том, как они прогуливались темным вечером, когда великий поэт внезапно упал на колени и, словно зарываясь в траву, хрипло и грубо закричал: «Человек, опустись на колени; здесь фиалки». Филдз также делился воспоминаниями о Чарльзе Самрере, демонстрируя полное отсутствие у великого сенатора какого-либо чувства юмора; среди них была история о том, как он вызвал к себе рассыльного накануне Четвертого июля и обратился к нему следующим образом: «Патрик, завтра — день рождения нашей Республики; это день всеобщего ликования, время патриотических празднеств. Тебе не нужно приходить в офис; ступай и порадуйся вместе с нашими согражданами тому, что твой жребий выпал в столь счастливой стране. Вот пятьдесят центов; я советую тебе провести этот день на кладбище Маунт-Оберн».

Очень интересными показались мне различные поездки по южным штатам, первая из которых состоялась еще в 1864 году. Посетив Балтиморский съезд, выдвинувший мистера Линкона на второй срок, и засвидетельствовав ему свое почтение в Вашингтоне, как указано в моих политических воспоминаниях, я отправился несколько позже в Ричмонд. Либби-прайсон вызывала у меня, как и у многих в то время, печальный интерес, и повсюду виднелись опустошения войны; но, пожалуй, самой любопытной деталью моего пребывания стал визир в дом, служивший Белым домом Конфедерации — жилище Джефферсона Дэвиса, ибо едва я переступил порог, как встретил одного из главных борцов против рабства из Новой Англии, доктора Леонарда Бэкона из Нью-Хейвена. Мы оба были рады исходу войны, но встреча эта в таком месте сопровождалась весьма торжественной радостью. Мне казалось, будто я слышу, как так часто на Юге в те дни, да и на Севере тоже, то страшное пророчество Томаса Джефферсона — когда он говорил о рабстве в южных штатах, — начинающееся со слов: «Я трепещу, когда вспоминаю, что Бог справедлив». Остановившись в Геттисберге на обратном пути на север, я обнаружил следы ужасной битвы предыдущего года все еще яркими. На мили вокруг, во всех направлениях, на дорогах и полях валялись осколки снарядов, пушки, упряжь, одежда и экипировка всякого рода. Древние стволы и ветви деревьев, особенно близ эпицентров борьбы, где нынче находится кладбище, были изрублены и истерзаны, и то тут, то там виднелись фрагменты человеческих тел, которые из-за слишком поспешного погребения были размыты дождями.

Примерно десять лет спустя — в феврале 1875 года, сильно устав от трудов и забот в университете, я совершил кратковременную поездку в более южные штаты, причем первой моей остановкой стал Вашингтон, где я провел интересный вечер в Исполнительном особняке с президентом Грантом, который был так же прост и сердечен в манерах, как и прежде. На следующий день я выехал из Вашингтона в Ричмонд и на далекий Юг, а на следующее утро меня разбудили на одной из промежуточных станций доносившиеся из соседнего вагона звуки пения негров. Они радовались перспективе завтрака, но забавной предварительной процедурой было то, что каждый выходил на площадку и, беря висевшую там для этой цели циклю, скреб себя, подобно тому как конюх проводит эту процедуру с лошадью, — каждый негр по очереди брал большую деревянную ручку и протягивал железные зубья сквозь свою густую шерсть.

Остановившись затем в Колумбии в Южной Каролине, я воочию увидел вопиющие примеры «правления пришлыхдельцов» (carpet-bag rule); но о тех, что происходили в Капитолии штата, я уже упоминал. Здесь находился очаг южных настроений; и в Университете штата, который обладал прекрасным расположением и в целом был самым подходящим домом для ученых и мыслителей, меня провели в библиотеку, где прежде стояла бюст Франсиса Либера, некогда профессора этого заведения. Юг никогда не знал друга мудрее или лучше. В последующие годы я знал его, любил и уважал. Ни один человек с более глубоким пониманием свободных институтов или с большей любовью к ним никогда не жил в нашей стране; но когда до его старого университета, где им так восхищались, дошла весть о том, что он верен Союзу, его мраморный бюст был сорван с постамента, осквернен и уничтожен. Трудно сыскать лучшую иллюстрацию к идее епископа Батлера о «возможном помешательстве штатов».

В воскресенье один из профессоров университета отвел меня в Протестантскую епископальную церковь для цветных, настоятелем которой он состоял, и я был поражен светлым цветом кожи и подлинной красотой многих присутствовавших женщин: нигде, кроме Ямайки, я не видел людей смешанных рас столь привлекательной внешности. В Чарлстоне повсюду виднелись руины, вызванные не только Гражданской войной, но и более недавними пожаром и землетрясением. Все это выглядело так, будто на город обрушилась небесная кара. Мои симпатии были глубоко затронуты; я не испытывал ни гнева по поводу прошлого, ни злорадства. Меня провели в приют для сирот Конфедерации и в другой — для вдов, и в обоих мне указывали на членов семей, ныне безнадежно осиротевших и нищих, которые до войны жили в роскоши. Ни в одном городе, дома или за рубежом, я не видел ряда столь величественных особняков, которые казались бы более подходящими обителями для богатства и культуры, чем те, что тянутся вдоль эспланады в Чарлстоне; в былые дни там царило благородное гостеприимство, но теперь все было погружено в тишину и скорбь.

4 марта мы прибыли во Флориду и нашли ее очаровательной. Никогда ранее я не забирался дальше на юг по материковой части Соединенных Штатов, чем Чарлстон, и никогда не видел этих мест, за исключением того раза, когда фрегат с Доминиканской комиссией заходил в Ки-Уэст. Одной из самых характерных достопримечательностей Джексонвилла была большая церковь, принадлежавшая неграм-баптистам, которые явно составляли ведущую секту. Церковь была большой, но недостроенной, и главным элементом каждой службы был запуск шляпы для пожертвований. Сами службы были поистине своеобразными. Был там один старый пастор-негр, который, хотя едва ли умел читать, приучил себя заглядывать в Библию при чтении отрывков из глав и держать глаза на страницах песенника во время повторения гимнов; важной же функцией было чтение объявлений самого разряда о любых общественных сборах, причем особое внимание уделялось собраниям пожарных дружин. Число приезжих с Севера было очень велико, и было очевидно, что чернокожие руководители общины осознавали важность поддержания хороших отношений со всеми ними независимо от партии; ибо однажды, когда пастор делал эти объявления, медленно расшифровывая их с помощью более молодого священника и читая механически, он начал следующим образом: «Здесь будет собрание републиканцев этого округа» — и мгновенно несколько братьев вскочили на ноги и подняли руки с долгим «Тссс-с!». Проповедник был крайне смущен и немедленно перешел к «Состоится собрание Пожарной команды № 2» и т. д., и т. п. Самым сердечным было пение, в котором вся паствы сливалась в унисон с голосами чистыми и серебристыми. После окончания службы регулярно наступала так называемая «духовная часть». Кто-нибудь из более одаренных певцов — среди которых, пожалуй, наиболее удачливым оказался молодой темнокожий мужчина в черном бархатном пиджаке и ярком красном галстуке — выходил вперед, вставал перед кафедрой и заводил долгое соло, как правило, на десятки куплетов. Один был о сотворении мира, другой о потопе, причем каждый куплет перефразировал библейское повествование; а рефрен, к которому присоединялась вся община, звучал так:

«Старый фараон погиб — Погиб, погиб — Старый фараон утонул В Чер-р-р-р-ном море».

Но вскоре зазвучала песня, которая поразила меня. Она совершенно отличалась по характеру от всех остальных и называлась «Семь слав Марии». Один из куплетов звучал так:

«А самая следующая слава, что была у Марии, Это была слава седьмая — Это то, что Сын ее Иисус трезвонил в колокола небес»; (an' de berry next glory dat Mary she had, it was de glory of sebben — it was dat her Son Jesus he tolled de bells of hebben)

а затем, как и в конце каждого куплета, от всей паствы следовал рефрен:

«Ох, испытания и невзгоды! Я собираюсь покинуть этот мир».

На следующий день я послал за певцом и спросил его, где он выучил свои песни. Его ответ был: «Босс, я их сам сочинил». На это я ответил: «Вполне возможно, некоторые из них; но не „Семь слав Марии“». Он задумался на мгновение и сказал: «Да, босс, вы правы; эту песню я привез из старой Виргинии». Всё было так, как я и думал. Песня оказалась старинной рождественской колядкой, очевидно привезенной из Англии в колониальные времена; а негры, заменив тут и там слово или фразу, показавшиеся им красивее оригинала, сохранили ее.

Странными были поистине молитвы этой огромной общины. Время от времени какой-нибудь старый плантационный негр, седоголовый и утомленный трудом, поднимался и вел за собой молитву с истинным вдохновением, изливая всю свою душу со всеми ее надеждами и печалями. Никогда не слыхал я более жалобных молений. Не раз я видел слезы, струящиеся из глаз северных гостей, и тут же, почти в мгновение ока, те же лица расплывались в улыбках при виде какого-нибудь фарса во время оглашения объявлений или сбора пожертвований.

Очаровательным эпизодом этого пребывания во Флориде стала поездка вверх по реке Сент-Джонс сквозь прекрасную субтропическую растительность. Но одна вещь была крайне досадной. На палубе парохода находились различные туристы, которые развлекались стрельбой по красивым птицам и интересным пресмыкающимся этого края — чисто бессмысленным убийством, причем никто даже не останавливался, чтобы подобрать тушки этих созданий. Это напомнило мне старое транжирство на Севере — хищнический лов рыбы в реках и ручьях, особенно форелевых; истребление оленей сотнями; и бессмысленное уничтожение бизонов. Удивительными показались мне великие источники этого края — столь крупные, что маленький пароход мог проплыть к ним и прямо на них, так что с палубы мы могли заглядывать далеко-далеко в глубины, как сквозь чистейший хрусталь. Самыми интересными из встреченных мной людей оказались профессор Гарриет Бичер-Стоу и ее муж, которые проводили зиму в своем доме в Мандарине неподалеку и пригласили нас в гости. Жизнь они вели беззаботную, в простом коттедже среди больших апельсиновых рощ, за которыми шла полоса пальм. На следующее утро после нашего приезда миссис Стоу зашла к нам и сказала: «Ну что ж, обед у нас будет». На что я ответил: «Разумеется, будет». «Нет, — сказала она, — вовсе не „разумеется“, ибо когда я проснулась сегодня утром, в доме не было ничего для обеда и никаких перспектив на что-либо в деревне; но, прогуливаясь, я встретила негра с великолепной дикой индейкой, которую он только что подстрелил, и вот ее-то мы и съедим». Перед самым обедом наша хозяйка и я вышли в апельсиновую рощу и сорвали там с деревьев большую рыночную корзину, полную самых красивых апельсинов, какие только доводилось видеть, — крупных, сладких и сочных; и они, искусно уложенные ею среди пышной зелени, украшали стол во время поедания индейки и стали нашим десертом. Никогда не было более роскошного обеда и никогда — более интересной беседы. Миссис Стоу была в ударе, а доктор изобиловал причудливыми цитатами из французских мемуаров, неутомимым читателем которых он являлся.

По пути на север я снова остановился в Чарлстоне, посетив Дрейтон-холл, прекрасный старинный особняк 1740 года постройки, так и не завершенный, окруженный красивыми садами с огромными цветущими азалиями, самыми роскошными из всех, что я видел где-либо в мире; но туча словно нависла над всем этим, когда нам сказали, что оставаться на острове в незимний период для белых людей — верная смерть. За все это путешествие по Югу я значительно пополнил свою библиотеку литературой о сецессии и Гражданской войне, собрав газеты, брошюры и книги, которые стали ядром крупной коллекции по Гражданской войне в Корнеле. Кроме того, велись беседы с людьми в поезде и в отелях, порой полезные, а порой забавные. Что касается чувств между белыми и неграми, то один бывший рабовладелец сказал мне: «Мои старые нигеры сделают для меня все что угодно, кроме одного — не отдадут за меня свои голоса; они отдадут мне все, что у них есть на этом свете, кроме бюллетеней; они будут голодать ради меня, но голосовать за меня не станут». Среди мириадов историй я услышал одну, которая, казалось, свидетельствовала о больших философских способностях у негра, чем многие склонны ему приписывать. Молодой плантатор на одном из южных курортов каждый день появлялся ужасно искусанным комарами, так что в конце концов кое-кто из гостей спросил его чернокожего слугу: «Боб, почему ты не позаботишься о том, чтобы защитить своего хозяина противомоскитной сеткой?» На что негр ответил: «Толку-то никакого, сэр; дело в том, сэр, что в ночное время марс Том слишком пьян, чтобы заботиться о комарах, а днем комары слишком пьяны, чтобы заботиться о марсе Томе». Также показательным в плане негрского религиозного чувства был рассказ о «Таде» Стивенсе. Мистер Стивенс был в свое время по многим причинам самым могущественным членом Палаты представителей — порой весьма суровым наставником для мистера Линкольна и грозой для президента Джонсона. Я запомнил его грубым, с едким юмором, но обладающим какой-то суровой силой. История заключалась в том, что однажды за обедом он услышал у буфета звон разбитого блюда и тут же в ярости закричал с горьким ругательством: «Ну что, идиот проклятый, что ты на этот раз разбил?» На что чернокожая женщина ответила: «Слава доброму Господу, это не третья заповедь».

Были и разные другие поездки по американской земле, и среди них весьма восхитительное летнее пребывание в 1884 году на Нантакете; но из всех впечатлений того периода сильнее всего, пожалуй, поразил меня вопиющий абсурд, нередко встречающийся в определенном пласту американского общества. Совершив поездку с моим другом президентом Гилманом из Нантакета к рыболовецкой станции США в Вудс-Хоул, мы остановились на ночлег на Мартас-Винъярд, прекрасном маленьком острове, который превратился ныне в некое подобие святого пристанища, где летом определенный круг благочестивых новоанглийцев не самого интеллектуального толка набивается в крошечные коттеджи и наслаждается перманентным лагерным собранием. Никогда, за исключением разве что дервишей в Каире, не доводилось мне видеть более отталкивающей религии. Вечером по прибытии мы с Гилманом зашли на большой каток, где немецкий духовой оркестр изо всех сил дул в трубы, а большая толпа молодых людей и девушек из разных здешних благочестивых семейств предавалась забавам. Танцы им не разрешались, и потому, обхватив друг друга за талию, они выписывали всевозможные пируэты на роликовых коньках под эту музыку. Вскоре, когда я сидел и довольно апатично наблюдал за происходящим, меня поразила странная перемена в мелодии. Гилман тоже казался ею как будто парализован; повернувшись к нему, я сказал: «Скажи мне, что это за музыка?» Тут он очнулся от оцепенения и произнес: «Боже великий! Да это же „Ближе, Господь, к Тебе“ — сыгранная как вальс!» Так оно и было. Всё это с точки зрения любого подобающего религиозного, нравственного или эстетического чувства выглядело жутко. Эти благочестивые юноши и девушки, которым ни под каким видом не разрешалось танцевать, проделывали нечто куда более непристойное, чем любые виденные мною танцы, да еще под музыку, являвшуюся пародией на одно из самых священных христианских произведений. Я давно уже считаю лагерные собрания одним из худших влияний, которым подвергается наша сельская молодежь — с их шутками Джо Миллера на амвоне, истериками на скамьях и атмосферой часто богохульной, а порой и эротической. Преданный сельский священник, исполняющий свой простой долг — пытающийся поднять паству до лучших взглядов на жизнь, разделяющий их радости и облегчающий их печали, часто являющийся мучеником из-за придирчивых дьяконов или напыщенных попечителей, а его жена — жертвой капризных супруг самодовольных владельцев церковных скамей, — к такому человеку я питаю глубочайшее благоговение; но чем дольше живу, тем больше убеждаюсь, что профессиональный проповедник-эвангелист и падкий на сенсации проповедник — неизбежные и закономерные враги как религии, так и цивилизации.

ГЛАВА LII

ВНОВЬ В АНГЛИИ — 1885 В 1885 году, сложив с себя полномочия президента Корнелла после двадцати лет службы, я отправился в Европу; моей главной целью было оставить преемника свободным от каких-либо ограничений в отношении тех перемен, которые он сочтет нужным предпринять. Он был моим старым другом и студентом, которого, когда попечители попросили меня назвать человека ему на смену, я назвал лучшим кандидатом из всех, кого знал, для выполнения предстоящей работы; но сколь теплыми ни были наши отношения, я решил, что лучше предоставить ему полную свободу действий по крайней мере на год.

Пересекая океан, я наслаждался тесным общением с Томасом Хьюзом («Том Браун»), который был в лучшей своей форме. Среди рассказов, поведанных им, был один о Браунинге. Однажды утром поэт, услышав шум на улице перед своим домом, подошел к окну и увидел огромную толпу, разглядывающую каких-то китайцев в роскошных костюмах, которые как раз выходили из карет, чтобы подняться на его крыльцо. Вскоре было объявлено о прибытии китайского посла при дворе Сент-Джеймс и его свиты. После торжественного представления Браунинг спросил переводчика: «Могу ли я узнать, чему обязан честью визита его превосходительства?» Переводчик ответил: «Его превосходительство — поэт в своей стране». После этого оба поэта сердечно пожали друг другу руки. Затем Браунинг спросил: «Могу ли я узнать, какому направлению в поэзии посвящает себя его превосходительство?», на что переводчик ответил: «Его превосходительство посвящает себя поэтическим загадкам». Услышав это и в полной мере осознав комизм ситуации, Браунинг протянул руку с самым сердечным выражением и произнес: «Его превосходительство желанный гость троекратной силы, он поистине брат мой».

Месяц октябрь прошел на юго-западе Англии, и в моей памяти живут воспоминания о Чатсворте, Хаддон-холле и Бристоле; но прежде всего — о пребывании у историка Фримена в Уэллсе. Вся жизнь этого очаровательного соборного городка и его окрестностей была восхитительна. Доброжелательность Фримена открыла нам все двери. Епископ, лорд Артур Хэви, оказал нам любезное гостеприимство в своем грандиозном старинном замке, в который мы вошли по подъемному мосту через ров. Особый интерес представлял для меня портрет одного из его предшественников — милого старого епископа Кена, чьи утренние и вечерние гимны служат одной из прекраснейших связей между Англией и Соединенными Штатами. Вечером, обедая с мировыми судьями и юристами, я услышал хорошие истории, среди которых были и те, что характеризовали различных видных представителей профессии, и из них мне особенно запомнилась одна за счет покойных лорд-канцлеров Уэстбери и Крэнворта. Лорд Крэнворт после слияния статутного права и права справедливости некоторое время имел обыкновение заседать вместе с новыми судьями, дабы ознакомиться с реформированной практикой, в связи с чем некто спросил лорда Уэстбери: «Зачем "Кранни" ходит заседать с судьями?», на что Уэстбери ответил: «Несомненно, из ребяческого страха остаться одному в темноте».

На следующий день меня пригласили заседать с джентри в Суде квартерных сессий, и я был весьма заинтересован их манерой отправления правосудия. Во всем этом чувствовалась твердость, но в то же время и прямолинейный здравый смысл, которые мне очень понравились. Визит в Уэллсский собор с Фрименом был по-своему идеален; ибо никогда за все свои штудии средневековых зданий я не встречал столь хорошего гида. Но, пожалуй, самым любопытным опытом нашего пребывания стало посещение политического собрания в Гластонбери в интересах сторонников Гладстона. Первую речь произнес кандидат, сэр Хью Дэйви; и в своем стремлении умилостивить слушателей он начал с того, что обратился к ним как к людям, чьи предки веками проявляли преданность принципам свободы и в особенности доказали это, повесив последнего аббата Гластонбери на старой башне над городом. Однако вскоре после этого, когда Фримен начал свою речь, стало очевидно, что его любовь к исторической правде и приверженность церковным принципам не позволят ему оставить эту часть тирады Дэйви без внимания. Обратившись затем с уважением к кандидату в парламент от своей партии, Фримен продолжил говорить по существу о том, что его выдающийся друг заблуждается; что последний аббат Гластонбери был не предателем, а мучеником — мучеником за свободу и жертвой заклятого врага свободы Генриха VIII. Любой, кто слышал Фримена в Америке в качестве лектора, был бы поражен его способностями политического оратора. Как лектор, пытавшийся быть красноречивым во время чтения по рукописи, он обычно не производил впечатления и порой выглядел комично — хуже даже, чем средний уровень лекторов в немецких университетах, а это о многом говорит; но как публичный оратор он был превосходен — настолько, что, поздравляя его впоследствии и памятуя о том, что ранее он потерпел поражение на выборах в парламент, я заверил его, что если он приедет в Америку и произнесет подобные речи, мы непременно проведем его в Конгресс и удержим там.

Ближе к концу октября мы отправились в Эксетер и там, в церкви Хевитри, услышали замечательную проповедь епископа Бикерстета, встретившись с ним после этого за ланчем у викария и отужинав с ним в епископском дворце. В Америке он был известен прежде всего как автор поэмы «Вчера, сегодня и вовек»; и он подарил мне ее экземпляр, заметив, что каждый год получает от американского издателя чек на пятьдесят фунтов, хотя не существует никакого авторского права, требующего хоть каких-либо выплат. В своем кабинете он показал мне экземпляр «Присоединенной книги» («The Book Annexed»), представлявшей собой дополнения и исправления, которые ряд благочестивых ученых и мыслителей пытались внести в Молитвослов Протестантской епископальной церкви в Соединенных Штатах, и с энтузиазмом отзывался об этих нововведениях, которые, увы, до сих пор так и не были приняты.

Затем последовал визит в Торки, где пещера Кента с ее доисторическими реликвиями чрезвычайно меня заинтересовала. Глядя на них, нельзя было усомниться в колоссальной древности человеческого рода. Там представали свидетельства существования человека, разбросанные среди останков давно вымерших животных — животных, которые должны были жить до геологических изменений, произошедших много-много веков назад. Вперемешку со следами кострищ, человеческими орудиями и человеческими костями можно было увидеть не только кости шерстистого мамонта и пещерного медведя, шерстистого носорога и северного оленя, которые могли отложиться там только во времена арктического холода, но и кости гиены, бегемота, саблезубого тигра и тому подобных, которые могли оказаться там лишь в условиях жаркого климата. Соединение этих останков наглядно показывало, что человек жил в Англии достаточно рано и достаточно долго, чтобы пройти через эпохи арктического холода и эпохи тропической жары; времена, когда великие ледники простирались далеко на юг Англии и, воистину, на Континент, и времена, когда Англия имела сухопутное соединение с европейским континентом, а европейский континент — с Африкой, что позволяло тропическим животным беспрепятственно мигрировать из Африки в центральные районы Англии.

Переворот, произведенный подобными открытиями не только в Англии, но также в Бельгии, Франции и в других местах в отношении наших знаний о древности человеческого рода и характере процесса творения, является одним из величайших событий нашей эпохи.[11]

[11] Я более подробно обсуждал это в своей книге «История борьбы науки с теологией в христианском мире» (History of the Warfare of Science with Theology), т. I, гл. VI.

Оттуда мы посетили различные соборные города, повсюду встречая восхитительное гостеприимство. В моей памяти живо сохраняется визит в Вустер, где декан лорд Алвин Комптон, ныне епископ Или, осмотрел с нами собор и оказал нам большую любезность впоследствии у себя в деканате — средневековом сооружении, из огромного окна которого мы любовались Северном и знаменитым полем битвы времен Кромвеля.

Солсбери показался нам прекрасным, как и прежде; затем мы отправились в Брайтон и в «Бангалоу» к Холливеллу-Филлипсу, шекспироведу, и я никогда не видел более причудливого жилища. На возвышенности над городом Филлипс собрал несколько переносных деревянных домов и соединил их коридорами и переходами, так что все вместе представляло собой нечто вроде лабиринта; единственной подсказкой служили названия коридоров, выбранные из Шекспира и украшенные подходящими и емкими шекспировскими цитатами. Во время нашего пребывания за его столом мы встретили разных интересных гостей, один из которых подал идею относительно секрета цинизма и пессимизма Карлейля, о чем упоминается в моей «Борьбе науки с теологией». Затем последовали поездки по различным загородным домам, и все они были восхитительны, а затем — пребывание в Оксфорде, куда меня ввел заново Джеймс Брайс; и в течение двух недель это была череда интересных визитов, завтраков, обедов и ужинов с людьми, которых больше всего стоило узнать в различных колледжах. Интересным был визит в Ол-Соулз-колледж, который, будучи основан как место, где различные «клирики» должны были молиться за души погибших в битве при Креси, наконец-то, как показал мне его нынешний глава, сэр Уильям Ансон, начал приносить пользу после четырехсот лет бесполезности. В часовне мне показали отреставрированный запрестольный образ огромных размеров, простиравшийся от пола до потолка, заменявший обычное для церквей алтарное окно и состоявший из ниш, заполненных статуями святых. Поскольку головы всех более ранних статуй были сбиты в фанатичный период, во время недавней реставрации были установлены новые статуи святых с головами известных ученых и других лиц, связанных с колледжем, среди которых Макс Мюллер как-то указал мне на свою собственную, и это было очень удачное сходство. Интересными показались мне комнаты Брайса в Ориел-колледже, ибо это были те самые комнаты, в которых жил Джон Генри Ньюман: у этого очага зародилось Оксфордское движение. На одном из обедов в Ориеле Брайс говорил об изменениях в Оксфорде в пределах его памяти как об огромных, сказав, что, пожалуй, величайшим из них было предпочтение, отдаваемое светским лицам перед священнослужителями в качестве глав колледжей. Примером тому служил президент Магдален-колледжа. Я встретил его не за много лет до этого в Швейцарии, молодым человеком, а теперь он стал главой этого великого колледжа, одного из ведущих в университете. Это поразило меня тем более, что моя память подсказала сравнение между ним и президентом во время моего первого визита тридцать лет назад: Уоррен, нынешний президент, был мыслящим энергичным мирянином едва за тридцать, а его предшественник, Раут, доктор богословия, которому тогда шел сотый год. Было любопытно видеть, что, хотя этот переход к светскому управлению произошел, различные реликвии клерикального засилья все еще оставались налицо, и среди них — стихарь, который носил Брайс, член парламента, когда читал чтения с пюпитра в часовне Ориела. На другом обеде меня поразило его замечание о том, что наши проблемы в Америке казались ему простыми и легкими по сравнению с английскими; но когда я перечитываю эти воспоминания двадцать лет спустя и думаю о вопросах, поставленных нашими приобретениями в Вест-Индии, на Филиппинских и Гавайских островах, а также о проблеме негров на Юге и брянизме на Севере, не говоря уже о развитии доктрины Монро и росте социалистических теорий, у меня в голове возникает вопрос о том, что бы он подумал сегодня.

9 ноября 1885 г.

Обедая в Ол-Соулз с профессором Дайси, я встретил профессора Гардинера, историка, который мне очень понравился; его лекция «Идеи в английской истории», которую я прослушал днем, была содержательной, фундаментальной и интересной: он явно принадлежит к тем историкам, чьи труды долговечны. В зале я отметил портрет лорда Солсбери на почетном месте.

Вторник, 10 ноября.

Завтракая в Ориеле с Брайсом, я встретил Бродерика, вардена Мертон-колледжа, и завязалась интересная политическая дискуссия. Брайс считал, что Чемберлен встревожил зажиточные классы, но рассчитывал на то, что Гладстон исправит положение, и, по поводу некоторых недавних событий, отметил поразительную глубину злобы, проявившуюся при баллотировке черными шарами в клубах. Пообедал в Баллиол-колледже, где дискуссия об общей и американской истории была интересной. Пообедал с Брайсом в Ориеле, и, когда разговор зашел об английской и американской политике, кое-какие замечания Фаулера, президента Корпус-Кристи-колледжа, были едкими. Он явно с горечью думает о политической коррупции в Америке, и я обнаруживаю это чувство повсюду здесь; вежливо скрываемое, конечно, но от этого не менее болезненное. Я мог лишь сказать, что о содержимом котла не следует судить по пене, выброшенной на поверхность. Вечером отправился к профессору Фриману и встретил мистера Ханта, известного как писатель и исторический экзаменатор. Он горько жаловался на систему зубрежки, как делают многие; считал, что Джоуэтт нанес большой вред, поощряя ее, и что главная работа теперь делается ради места в списке отличившихся — зубрежка с тьюторами есть все, а лекции ничто.

Среда, 11 ноября.

Пообедал с Фаулером, президентом Корпус-Кристи, восхитительным и широко мыслящим человеком. Никто здесь не нравился мне больше, немногие — так сильно. Мы обсуждали преподавание этики, причем он сокрушался по поводу проникновения гегельянства, которое кажется главным образом используемым софистами для поддержания отживших догм. После этого мы совершили долгую прогулку вместе, обсуждая по ходу дела его прекрасную небольшую книгу «Прогресс в морали»; я предлагал некоторые дополнения из собственного опыта в Америке. Во второй половине дня состоялась лекция профессора Фримана о Константине. Это было достойное представление великой темы, но присутствовало менее десяти членов университета, и только двое из них оставались до конца. Вечером я обещал в Баллиоле, и когда разговор зашел об уважаемом мастере колледжа Джоуэтте и его дружбе со Стаббсом, епископом Оксфордским, и Фриманом, начинающий циник вспомнил стихи:

«Я иду первый; мое имя Джоуэтт; Я — мастер Баллиол-колледжа; Все, что стоит знать, я наверняка знаю; Всего, чего я не знаю, не существует в природе».[12]

[12] В воспоминаниях Таквелла это приводится иначе.

На что кто-то процитировал строку из оксфордской сатиры: «Стаббс хвалит Фримана, а Фриман хвалит Стаббса»; на это я мог лишь сказать, что Джоуэтт, Стаббс и Фриман казались мне в моем общении с ними чем угодно, только не догматичными, прагматичными или ханжескими.

13 ноября.

Утром завтракал с Брайсом и дюжиной или более выпускников и студентов в общей комнате Ориела и был восхищен отношениями между преподавателями и учащимися, которые там проявились. Ничто не могло быть лучше. Когда дискуссия коснулась Фруда, который явно очаровал многих молодых людей своим стилем, Брайс был особенно суров к нему за его небрежность по поводу правды. Это напомнило мне замечание, сделанное мне, кажется, Монкуром Конвеем, о том, что Фруд начинал с карьеры романиста, к которой у него были определенные способности; что Карлейль затем заставил его счесть этот вид работы недостойным, убеждая его писать историю; и что Фруд перенес в историческое письмо характеристики романиста. Во второй половине дня — на прекрасном концерте в большом зале Крайст-черч. Странного рода размещение в подобии лож было обеспечено путем сдвигания обеденных столов к стенам комнаты и размещения публики на стульях на них и перед ними; это показалось мне более практичным, чем чистым. Вечером обедал в Линкольн-колледже с ректором, доктором Мерри, который был очень мил и занимателен, рассказывая интересные истории о своем предшественнике Марке Паттисоне и о Вилберфорсе в бытность того епископом Оксфордским. Один из гостей, феллоу Нью-колледжа, рассказал мне, что около пятидесяти лет назад американец, которого там принимали, показал университетским донам, как делать мятный джулеп или нечто в этом роде, а затем прислал им большую серебряную чашу с условием, чтобы ее наполняли этим американским напитком каждый год в годовщину визита дарителя, и что это делается регулярно. Этот благочестивый даритель, полагаю, был «Нэт» Уиллис.

Воскресенье, 15 ноября.

Обедал с Джонсоном, феллоу Мертон-колледжа, и встретил мою старую знакомую мадемуазель Блез де Бюри. Ее комментарии с точки зрения блестящей молодой француженки обо всем, что она видела вокруг себя в Оксфорде, были едкими и наводящими на размышления. Вечером слушал проповедь архиепископа Йоркского Томпсона в церкви Святой Марии. Он призывал студентов посвятить себя поддержанию своим примером лучшего стандарта морали; но, несмотря на его силу и мощь, проповедь казалась тяжелой и формальной.

16 ноября.

В Виндзор с группой друзей, и поскольку у нас было специальное разрешение на осмотр большого количества комнат и любопытных предметов, обычно не показываемых, визит был очень интересным. Печально наводящей на размышления была Библия Гордона, на полях каждой страницы которой были сделаны аннотации его собственной рукой: она была привезена из Хартума после его убийства, преподнесена его сестрой Королеве и ныне хранится в изысканно отделанном серебряном лаце.

Вторник, 18 ноября.

Посетил Сомервилл-холл для женщин, который демонстрирует огромный прогресс по сравнению с Оксфордом, каким я знал его раньше. Подумать только, что его создание чтит память женщины, которая достигла своих глубоких научных знаний вопреки любым препятствиям и которая, когда достигла их, была за это возмутительно осуждена с кафедры Йоркского собора! Обедал в Мертон-колледже с варденом, достопочтенным Джорджем Бродериком, в зале, который был весьма красиво отреставрирован сэром Гилбертом Скоттом. Когда же основатели наших американских колледжей и университетов поймут колоссальную образовательную ценность такой обстановки и особенно «зала», в котором студенты встречаются каждый день под сюжетными окнами и бюстами и портретами самых выдающихся людей в истории науки, литературы и государственной службы?

Отвечая на вопрос о том, есть ли в американских университетах что-либо подобное общению между преподавателями и студентами в Англии, я упомянул об эволюции наших студенческих братств как о чем-то способном породить нечто подобное. Братские отношения между преподавателями и учащимися — безусловно, лучшее, что есть в английских университетах, и они искупляют множество грехов. Если бы я был великим миллионером, я бы учредил в наших крупнейших университетах пару десятков самоуправляемых колледжей, каждый с удобными жилыми комнатами и кабинетами, с собственной библиотекой и столовой. В общей комнате после обеда я сидел рядом с профессором Уоллесом, чью книгу о Канте я читал. Он считает, что система этики, действительно преобладающая в Англии, — это видоизмененный кантианство.

19 ноября.

В Мортимер, близ Рединга, с визитом к сэру Полу Хантеру, который некогда навещал меня в Корнелле. Выдержки из моего дневника об этом визите таковы:

20 ноября.

В Бирвуд, резиденцию Джона Уолтера, члена парламента, владельца «Таймс», и впервые в жизни увидел охоту на лис, со сбором участников, охотниками в красных мундирах и всем прочим.

21 ноября.

Посетил старую церковь аббатства в Рединге с сэром Полом, а вечером встретил за обедом различных интересных людей, среди них сэра Джона Моубрея, члена парламента от Оксфорда, и мистера Уолтера.

Воскресенье, 22 ноября.

После утренней службы в прекрасной приходской церкви, которая со своими школами была подарком мистера Бенйона, несколько из нас совершили прогулку в Силчестер с его руинами старой римской бани в имении герцога Веллингтона. Вечером мистер Уолтер, который обычно кажется столь сдержанным и тихим, открылся мне вполне свободно, очень искренне говоря о том неблагоприятном повороте, который принялся принимать вопрос между католиками и протестантами в Англии под давлением Ватикана, особенно в том, что касается браков, и иллюстрируя свою точку зрения весьма наводящими на размышления газетными вырезками. Он также рассказал мне то, что, по его утверждению, было правдивой историй поведения графа Рассела, выпустившего в ход крейсеров конфедератов против нас во время Гражданской войны, объясняя это тем, что подчиненный, которому было поручено предотвратить это, внезапно сошел с ума, так что дело не получило своевременного внимания. Но это не изменило моего мнения о графе Расселе. Слава богу, он дожил до того момента, когда Великобритания дорого заплатила за его упрямство. Жаль, что он не дожил до нынешнего восстановления добрых чувств между двумя странами; esto perpetua (1905).

Понедельник, 23 ноября.

Во второй половине дня совершили поездку в «Брамсхилл», великолепное имение сэра Уильяма Коупа; в конце концов, никогда не было столь благородной отечественной архитектуры, как елизаветинская и якобинская. Вечером — на собрание тори, председательствовал сэр Джон Моубрей; его вступительная речь поразила меня. Излагая требования своей партии, он сказал, что тори были не только авторами расширения избирательного права при лорде Биконсфилде, но что они также должны получить заслугу свободы торговли зерном, поскольку сэр Роберт Пил поддержал законопроект об отмене хлебных законов. Помнив то обращение, которому сэр Роберт Пил подвергся со стороны Дизраэли и партии тори за этот самый поступок, мне показалось, что речь сэра Джона — это самая наглая вещь, которую я когда-либо слышал в своей жизни. Тем не менее, она была принята благосклонно. В Америке я совершенно уверен, что такую речь сочли бы оскорблением для аудитории.

24 ноября.

В Кембридж, где я встретил множество старых друзей, включая доктора Вальдштейна, директора музея Фицуильяма, и Седли Тейлора, феллоу Тринити-колледжа; а вечером обедал в Кингс-колледже с последним и множеством интересных людей, включая Уэсткотта, видного исследователя Нового Завета (впоследствии епископа Даремского).

26 ноября.

Обедал в Тринити-колледже с Седли Тейлором и другими, а оттуда отправился в Политико-экономическую ассоциацию послушать дискуссию о кооперации в производстве; главную роль в собрании играли разные ведущие люди среди профессоров и феллоу, посвятивших себя политической экономии. Днем я зашел к Робертсону Смиту, выдающемуся библейскому критику, который, будучи изгнан из Свободной церкви Шотландии за то, что раскрыл кое-какие истины библейской критики на дюжину лет раньше положенного, был принят в гораздо более прекрасное место в Кембридже.

27 ноября.

Провел восхитительный час утром в часовне Кингс-колледжа с Брэдшоу, библиотекарем университета — человеком высочайшей эрудиции. Он питает страсть к церковной архитектуре, и его рассуждения об удивительных витражах часовни были очень интересны. Вечерняя служба в Кингс-колледже была прекраснейшей: ничто не могло быть совершеннее антифонного исполнения Псалмов двумя хорами и великим органом. Все больше и больше я поражаюсь ОБРАЗОВАТЕЛЬНОЙ ценности подобных вещей.

28 ноября.

Большую часть дня провел в библиотеке Тринити-колледжа с Седли Тейлором. Годами ранее я исследовал ее сокровища с Олдисом Райтом, но появились новые вещи, которые меня очаровали. Обедая в Кингс-колледже с Вальдштейном, встретил профессора Сили, автора «Жизни Штайна» — книги, которая с момента своего появления была предметом моего восхищения.

29 ноября.

Утром в часовне Кингс-колледжа я был весьма поражен акустическими свойствами этого огромного здания; ибо, усевшись возле двери в западном конце, я отчетливо слышал каждое слово молитвы о воинствующей церкви, когда ее читали перед алтарем в другом конце. После этого в комнатах Оскара Браунинга просмотрел множество интересных документов, включая британские официальные отчеты из Нью-Йорка времен нашей Войны за независимость; а вечером в комнатах Вальдштейна встретил сэра Генри Мейна и обсуждал с ним его книгу «Популярное правление». Он чрезвычайно заинтересовал меня, и я указал ему на некоторые вещи, на которых, по моему мнению, ему стоило бы остановиться подробнее в будущих изданиях, и среди них — популярность права вето в Соединенных Штатах, как это показано в его распространении недавним законодательством различных штатов на статьи законов об ассигнованиях.