«Автобиография Эндрю Диксона Уайта. Том 2»

Побуждать венецианцев к сопротивлению было почти нечем; ибо, хотя интересы других европейских держав во многом совпадали с их интересами, текущие политические интриги сулили вступление Испании и даже Франции в лигу с Ватиканом.

Для народа столь преданного торговле и в то же время столь религиозного угроза интердикта была поистине серьезной. Все церковные службы должны были прекратиться; простой народ, сколь бы преданным он ни был, должен был уподобиться бессловесным тварям: не иметь возможности заключать законный брак, не быть утешенным таинствами, не исповедоваться и фактически быть лишенным христианского погребения; другим христианским народам под страхом отлучения запрещалось любые сношения с ними; их торговля отдавалась на милость любой и каждой нации; их торговые суда становились подобны пиратским; их грузы — законной добычей всего христианского мира; а их люди на море и на суше объявлялись врагами рода человеческого. К этому примешивалось во всей народной массе смутное чувство ужасных катарсисов, ожидающих их на том свете. Несмотря на все это, Республика упорно отстаивала свое право.

Как раз в этот момент между папой и Сенатом разыгрался дипломатический эпизод, напоминавший фарс перед трагедией, и он имеет историческое значение, показывая, какие изобретательные старые головы имелись на службе у каждой из сторон. После смерти дожа Гримани Ватикан решил заработать очки, незамедлительно прислав через своего нунция в Венецию уведомление о том, что никакие новые выборы дожа не могут состояться без разрешения папы и что до тех пор, пока Сенат не покорится папству, подобные выборы утверждаться не будут. Но Сенат, получивший через собственного посла полезную подсказку, оказался на высоте положения. Он тут же отказался принимать это или любое другое послание от папы под предлогом — высказанным с избыточной учтивостью и сердечностью, — что ввиду отсутствия дожа в Венеции нет лица, достаточно великого, чтобы его вскрыть. Затем они столь же вежливо отказались принять папского нунция на том основании, что нет никого достойного его принять. После этого они приступили к выборам дожа, который мог принять и нунция, и послание, — стойкого противника притязаний Ватикана Леонардо Донато.

Теперь Сенат полностью сосредоточился на поиске путей и средств предотвращения грозящей катастрофы. Его первым шагом было обратиться за консультацией к Сарпи. Его ответ был быстрым и емким. Он посоветовал две вещи: во-первых, любой ценой не допустить публикации папских булл в Венеции или какого-либо подчинения им; во-вторых, держать наготове для применения в любой момент апелляцию к будущему Церковному собору.

Из этих двух методов первый естественным образом казался куда более трудным. На деле же это было не так. В письме, представленном Сарпи дожу, он уделил первому менее четырех строк, а второму — более четырнадцати страниц. Что касается первого средства, то, сколь бы суровым оно ни было и сколько бы трудностей ни таило, это было, как он утверждал, простое, естественное и прямолинейное применение полицейской власти. Что же до второго, то апелляция к будущему Собору действовала на Ватикан как красная тряпка на быка. Само ее использование влекло за собой отлучение. Чтобы закалить и укрепить дожа и Сенат, дабы они рассматривали это как крайнюю возможность, Сарпи был вынужден доказать на основе Священного Писания, творений отцов церкви, соборов и ранних пап, что апелляция к Собору является делом законным. С поразительной широтой познаний и ясностью изложения он аргументировал свою позицию и ответил на возражения. По сей день его послание остается шедевром.[1]

[1] О советах Сарпи дожу см. Bianchi Giovini, vol. i. pp. 216 et seq. Документ полностью приведен в: Lettere di F. P. S., Firenze, 1863, vol. i. pp. 17 et seq.; а также у Machi, Storia del Consiglio dei Dieci, cap. xxiv, где также приведена булла об отлучении.

Республика категорически отказалась уступить, и теперь, в 1606 году, папа Павел обнародовал свое отлучение и интердикт. Столкнувшись с ними, Сенат избрал курс, намеченный Сарпи. Папскому нунцию было сообщено, что Сенат не примет от папы никаких бумаг; всем духовным лицам, от патриарха до последнего монаха, под страхом наказания за государственную измену было запрещено предавать гласности или даже получать какие бы то ни было бумаги из Ватикана; у городских ворот были выставлены дополнительные караулы с приказом обыскивать каждого странствующего монаха или другое подозрительное лицо, которое могло каким-либо образом ввезти запрещенное послание; день и ночь дежурил специальный патруль, чтобы не допустить расклейки запрещенных уведомлений на стенах и домах; любой, кто получит или найдет таковое, обязан был немедленно сдать его властям под угрозой суровейших наказаний, а любой, у кого обнаружили бы сокрытие подобных документов, подлежал смертной казни.

Поначалу часть духовенства проявила неповиновение. Глава всей церковной иерархии Венеции, сам патриарх, подал признаки сопротивления, но Сенат тут же заставил его замолчать. Некоторые другие епископы и высшие духовные лица продемонстрировали оппозиционные настроения; они были заключены под стражу. Когда один из них показал нежелание вести привычную церковную службу, Сенат направил палача воздвигнуть виселицу перед его дверью. Другой, попросив позволения дождаться какого-либо знамения от Святого Духа, получил ответ, что Сенат уже получил от Святого Духа указание повесить каждого, кто противится их декрету. Три монашеских ордена, проявившие наибольшую оппозиционность — иезуиты, театинцы и капуцины, — были в полуофициальной манере фактически изгнаны из Республики.[2]

[2] Об интересных подробностях отъезда иезуитов см.: Cornet, Paolo V. e la Republica Veneta, pp. 277-279.

Не менее любопытным среди результатов этого положения дел стала война памфлетов. Из Рима, Болоньи и других центров мысли, даже из Парижа и Франкфурта на Республику дождем сыпались полемические трактаты. Подавляющее большинство их авторов выступало на стороне Ватикана, и среди этого большинства лидерами были два кардинала, столь выдающиеся своими познаниями и логикой, — Беллармин и Барониус; однако, сражаясь в одиночку, Сарпи, по общему признанию, превосходил всю противостоящую силу в целом.[3]

[3] В библиотеке Корнельского университета имеется не менее девяти томов формата ин-кварто, наполненных избранными образцами этой полемики с обеих сторон.

Из всех применявшихся тогда средств самым эффективным во всей Европе стал торжественный протест, составленный Сарпи и обнародованный дожем. Он был адресован номинально венецианскому духовенству, но в действительности всему христианскому миру, и как по содержанию, так и по форме это был отец Павел во всем своем блеске. Он был весомым, ясным, едким и глубоко искренним — во всем подтверждающим верность Церкви и преданность папству, но полностью отметающим главное требование папы Павла: дож торжественно провозглашал себя «государем, который в мирских делах не признает над собой никакого высшего авторитета, кроме Божественного Величества».

Победа монаха вскоре начала получать признание повсеместно. Люди называли его именем, впоследствии столь широко закрепившимся за ним, — «terribile frate» (грозный монах). Ватикан казался парализованным. Никакие его меры не помогали, и ему больше вредили, чем помогали, попытки досаждать и докучать Венеции в различных столицах. В Риме сожгли книги отца Павла и объявили его отлученным от церкви; он даже попытался наказать его печатника, внеся в Индекс не только все труды, которые тот когда-либо печатал, но и все, что он мог бы напечатать в будущем. В Вене папский нунций решил заработать очки, объявив, что не посетит определенную религиозную церемонию в случае появления венецианского посла; после чего венецианец объявил, что принял лекарство и сожалеет, что не сможет присутствовать, — чему смеялась вся Европа.

Рассудительные друзья при различных европейских дворах теперь убеждали обе стороны пойти на попятную или на компромисс. Франция и Испания предложили свои добрые услуги. Предложение Франции было в конце концов принято, и французского посла заставили бегать между Дворцом дожей и Ватиканом до тех пор, пока над ним тоже не стали смеяться. Эмиссары Его Святости настойчиво умоляли хотя бы спасти лицо: чтобы Республика отменила часть своих мер до снятия интердикта или хотя бы создала видимость этого, и особенно чтобы она забрала назад свои отказы прежде, чем папа отменит свои санкции. Все напрасно. Венецианцы настаивали на том, что они не совершали никаких преступлений и им нечего отзывать. Тогда Ватикан стал настаивать на том, чтобы Сенат согласился принять отпущение грехов за сопротивление папской власти. Сенат неизменно отказывался от этого; он настаивал: «Пусть Его Святость вернет все в прежнее состояние, и мы вернем все в прежнее состояние; что же касается его отпущения грехов, оно нам не нужно и даром не сдалось; принимать его означало бы признать, что мы были неправы». Отвергли даже последнюю подачку: Сенат не стал устраивать грандиозных торжеств в ознаменование окончания интердикта; они даже не пошли на мессу, которую кардинал Жуайез отслужил по этому случаю. Единственной видимостью уступки со стороны Республики стала передача двух духовных лиц французскому послу в знак учтивости по отношению к французскому королю; и когда это было сделано, посол передал их папе; однако Венеция особо оговорила сохранение всех прав, которые она осуществляла. Все существенные требования папства были отвергнуты, и тем самым навсегда прекратилась папская власть налагать интердикт на город или народ. От этого кошмара христианский мир, благодаря отцу Павлу и Венеции, был наконец и навсегда освобожден.

Ватикан действительно изо всех сил старался сохранить в силе свои старые притязания. Спустя несколько лет после поражения от фра Паоло он попытался восстановить в Испании ту же власть, которая так смиренно признавалась там несколькими годами ранее. Несомненно, предполагалось, что эта самая благочестивая из всех стран, которая прежде была столь послушна и которая стойко поддерживала Ватикан против Венеции в недавней борьбе, вновь явит пример подчинения. Никогда еще не совершалось большей ошибки: Ватикан получил от испанского благочестия унизительный отказ.

Затем он испытал старые методы против маленького туринского правительства. На протяжении многих поколений дом Савойи покорно подчинялся религиозному контролю; нигде за пределами Испании с ересью не обходились столь жестоко; однако и здесь папские притязания были отвергнуты. Но окончательное унижение произошло несколько лет спустя при Урбане VIII — том самом понтифике, который разрушил непогрешимость папы о телескоп Галилея. Он попытался навязать свою волю государству Лукка, которое во времена папы Павла покорно подчинялось декретам Ватикана; но эта маленькая республика теперь схватилась за оружие, изобретенное Сарпи, и изгнала папские войска с поля боя: папское отлучение было даже этим мелким правительством аннулировано на венецианский манер и даже с меньшим почтением.[1]

[1] Доказательства — причем из католических источников — того, что именно папа осудил учение Галилея о движении Земли вокруг Солнца, а не просто Конгрегация индекса, настоящий автор привел в своей книге «История борьбы науки с теологией в христианском мире» (т. I, гл. III).

Так мир узнал, насколько слабым стало влияние Ватикана. Даже папа Павел понял это и из самого ревностного среди современных понтификов превратился в одного из самых умеренных во всем, за исключением обогащения своей семьи. Так закончилась последняя серьезная попытка принудить народ интердиктом, и можно было бы подумать, что на этом завершится и труд отца Павла. Но нет. В его биографии должна была появиться вторая глава, возможно, еще более поучительная, чем первая, — глава, которая продолжается до наших дней. Эндрю Диксон Уайт

{Февраль, 1904 г., выпуск DLVI} II.

Венецианская республика проявила должное усердие в благодарности Сарпи. Сенат предложил ему великолепные дары и присвоил титул «Теолог Венеции». От подарков он отказался, но титул вместе с обязанностями, заключавшимися главным образом в защите Республики от посягательств Ватикана, принял, и его жизнь в монастыре Санта-Фоска продолжалась тихо, просто и трудолюбиво, как и прежде. Ненависть, которую испытывали к нему теперь в Риме, была безграничной. Она соответствовала благодарности в Венеции. Каждый видел его опасность, и он сам прекрасно это понимал. В те времена владыки имели обыкновение отправлять убийц в дальние поездки, а рука Ватикана была особенно дальнобойной и безжалостной. Это был период, когда Пий V, папа, которого Церковь впоследствии провозгласила святым, поручил убийце умертвить королеву Елизавету.[1]

[1] Это утверждение некогда вызывало яростные опровержения со стороны ультрамонтантских поборников; но в 1870 году его высказал лорд Актон, католик, один из самых образованных современных историков, и когда оно было гневно опровергнуто, он спокойно процитировал официальное жизнеописание папы Пия в Acta Sanctorum, изданном высшей церковной властью. Это было окончательно; опровержения прекратились, и данное утверждение больше не подвергается сомнению. Другие доказательства в русле цитаты лорда Актона см. в «Автобиографии Беллармина», упомянутой в предыдущей статье (с. 306 и далее).

Но в отце Павле жило доверие к Провидению, сродни фатализму. Его предупреждали снова и снова, и среди тех, кто, как говорят, советовал ему остерегаться папских убийц, была не кто иная, как его главная фигура полемического противостояния — кардинал Беллармин. Друзья Сарпи полагали, что шотландские представления Беллармина о долге перед человечеством возобладали над его римскими представлениями о преданности Ватикану, и мы можем радоваться надежде на то, что его благородные качества действительно восторжествовали над казуистикой других прелатов, оправдывавшей убийства.

Вскоре выяснилось, что эти предупреждения были вполне обоснованы. Прекрасным октябрьским вечером 1607 года тщательно подготовленная ловушка захлопнулась. Возвращаясь после дневных трудов во Дворце дожей, отец Павел, едва перейдя через маленький мостик Санта-Фоска перед тем, как добраться до своего монастыря, встретил пятерых наемных убийц. Двое его постоянных спутников были отведены вспыхнувшим неподалеку пожаром; двое других оказались пожилыми людьми, от которых не было никакой пользы. Место было выбрано удачно. Спуск с мостика был настолько узким, что все трое были вынуждены идти друг за другом в затылок, и как раз в этот момент эти головорезы из Рима набросились на него в сумерках, отделили от спутников и в мгновение ока нанесли пятнадцать ударов кинжалом: два в горло и один — страшный порез — сбоку головы, после чего, убедившись, что убили его, скрылись в своих лодках, находившихся всего в нескольких шагах.

Жертва долго задерживалась в больнице, но крепкое здоровье и воздержанный образ жизни сослужили ему хорошую службу. Весьма важными качествами, вернувшими его к жизни, были его оптимизм и бодрость духа. Раннее проявление первого обнаружилось, когда, придя в сознание, он потребовал стилет, извлеченный из главной раны, и, проведя пальцами по лезвию, весело сказал друзьям: «Он не наточен». Что это означало, знает каждый, кто видел в различных европейских коллекциях кинжалы времен «веков веры», искусно источенные или снабженные желобками для яда.[1]

[1] Замечательный образец прекрасного кинжала с желобком для яда находится в императорском собрании оружия в Вене.

В качестве примера второго качества можно привести его знаменитый ответ хирургу, обрабатывавшему рану, оставленную «стилем» (стилетом) — и говорившему о ее «избыточности», грубости и в то же время неэффективности: фра Паоло спокойно ответил, что в этих чертах можно узнать стиль Римской курии.

Между тем убийцы добрались до Рима, где их встретили с распростертыми объятиями; но утешает то, что позже, когда та часть совести, что оставалась в Италии и Европе, выразила глубокое отвращение к случившемуся, римский двор отнесся к ним холодно и даже сурово.

Республика продолжала всячески выказывать Сарпи свое сочувствие и благодарность. Она сделала ему множество великолепных предложений, от которых он отказался, но два дара принял. Первым было полное разрешение на изучение венецианских архивов, а вторым — маленькая дверца, прорубленная в садовой стене его монастыря, позволявшая ему добираться до своей гондолы, не проходя по узкой и извилистой тропинке, которой он прежде пользовался в своих ежедневных поездках по общественным делам. Этот скромный портал сохранился до сих пор. Под немногими триумфальными арками проходил столь великий и благородный победитель.[2]

[2] Настоящий автор внимательно осмотрел место нападения и обнаружил, что никогда еще злодейский заговор не был задуман лучше или исполнен дьявольски изощреннее. Он также посетил то, что осталось от монастыря в апреле 1902 года, и нашел маленькую дверцу столь же пригодной для использования, какой она была при ее создании.

Предпринимались также попытки умаслить его — склонить к визиту в Рим прекрасными обещаниями признания и почестей, а также торжественными заверениями в том, что ему не будет причинено никакого вреда; но он был слишком мудр, чтобы поддаться. Всего несколькими годами ранее он видел, как Джордано Бруно заманили в Рим и сожгли заживо на Кампо-деи-Фьюри. Он видел своего друга и корреспондента фра Фульгентио Манфреди, уступившего подобным соблазнам и принявшего охранную грамоту в Рим, которая, несмотря на торжественные гарантии безопасности, оказалась столь же никчемной, как и грамота Яна Гуса на Констанцском соборе; инквизиция замучила его до смерти на том самом месте, где шестью годами ранее сожгла Бруно. Он видел своего друга, архидиакона Рибетти, попавшего в когти Ватикана и умершего от «острейшей колики» сразу после обеда с доверенным камергером папы, и, проживи он на несколько месяцев дольше, он увидел бы своего друга и доверенного лица Антонио де Доминиса, архиепископа Сплитского, которому он доверил копию своего важнейшего труда, заманенного в Рим и преданного смерти инквизицией. Хотя Ватикан обладал мощной притягательной силой для своих врагов, против отца Павла он оказался бессилен; тот никогда не поддавался ему, но шел своей ровной дорогой.[3]

[3] Копия «охранной грамоты» Манфреди приведена Кастеллани в Lettere Inedite di F. P. S., p. 12, note. Ничто не может быть более недвусмысленным.

В происходившем тогда обмене посланиями комедия переплеталась с трагедией. Весьма елейным было выражение Его Святостью опасений насчет «угроз спасению» и его «тревог о душах» венецианских сенаторов, если те продолжат настаивать на собственном контроле над собственным государством. Едва ли менее трогательными были опасения, высказанные добрым ораторианцем кардиналом Барониусом, о том, что «на Республику может обрушиться кара», если она откажется позволить Ватикану поступать по-своему. Но эти излияния вряд ли могли возыметь действие на людей, имевших дело с Макиавелли.

Непреклонный как и прежде, отец Павел продолжал писать письма и публиковать трактаты, которые все глубже и прочнее укореняли в сознании Венеции и Европы политическую доктрину, апостолом которой он являлся, — доктрину о том, что государство по праву независимо от Церкви, и во всем христианском мире он был признан победителем.

Ничто не могло сравниться с яростью нападок на него, хотя некоторые из них в наши дни вызывают улыбку. В то время как предпринимались попытки дискредитировать его в глазах ученых с помощью фальшивых сочинений или интерполяций в подлинные тексты, не менее изощренно велась работа по разжиганию народной враждебности. Одной из таких попыток стала картина, изображавшая его корчившимся в пламени ада с надписью, пояснявшей причину его кары: за то, что он выступал против Святого Отца.

И именно тогда, посреди ожесточенных нападок на его репутацию и коварных покушений на его жизнь, он вступил в новый и наиболее плодотворный период своей деятельности. Годами в качестве советника Венеции он изучал, выступая как историк и государственный деятель, важнейшие вопросы, затрагивавшие интересы его страны, и особенно те, что касались упорных попыток Ватикана посягать на венецианское самоуправление. Результаты этих штудий он воплотил в докладах, которые определили курс Республики; и теперь, обратив свои познания и силу мысли на политику Европы в целом, затронутую аналогичными папскими посягательствами, он начал издавать серию трактатов, немедленно привлекших всеобщее внимание.[1]

[1] О масштабах этих нападок см. множество материалов в коллекции Сарпи в библиотеке Корнельского университета, особенно в девятом томе.

Первым из них в 1608 году появилась его работа об интердикте. Ясно и сжато она раскрывала природу недавней борьбы, несостоятельность притязаний Ватикана и общность интересов Венеции со всеми остальными европейскими государствами в отношении разрешенного в ней вопроса. Этот его труд историка закрепил его достижения как государственного деятеля; с того дня ни одной нации больше серьезно не угрожал интердикт.

Из-под его пера быстро выходили вспомогательные труды, укреплявшие светскую власть против клерикальной, но в 1610 году появился эпохальный трактат — его «История церковных бенефициев».[2] В нем он рассмотрел проблему, ставшую крайне острой не только в Венеции, но и в каждом европейском государстве, показал процесс, посредством которого огромные сокровища были выведены из-под контроля светской власти и накоплены ради церковной помпы и интриг, указал на конкретный вред, причиняемый этой системой как Церкви, так и государству, и выступил за реформу, которая вернула бы это богатство на лучшие цели. Его аргументы широко разошлись и глубоко запали в души не только в Италии, но и по всей Европе, и XIX век увидел их действенное применение в каждой европейской стране, находящейся в римском послушании.

[2] Старый английский перевод этой книги, изданный в 1736 году в Вестминстере, отнюдь не является библиографической редкостью и предоставляет обычному читателю, пожалуй, наиболее доступную возможность понять простоту, основательность и силу фра Паоло.

В 1611 году он опубликовал свой труд об инквизиции в Венеции, представив исторические аргументы против того использования, которое клерикализм под руководством папства извлек из этого трибунала. Эти аргументы получили широкое распространение и сформировали по всей Европе те взгляды на инквизицию, которые в конечном счете привели к ее упразднению. За ними последовала череда второстепенных трактатов о государственных вопросах, возникавших между Ватиканом и Венецией, и каждый трактат — тщательно обоснованный и убедительный — оказал мощное влияние на обсуждение аналогичных общественных вопросов в любой другой европейской нации.

В 1613 году вышли две книги высокого порядка, каждая из которых стала эпохальной. Первая из них была посвящена праву убежища, и в ней Сарпи указал путь, по которому последовали все современные государства, — выход из старой порочной системы поощрения преступлений путем укрывательства преступников. Убедительность его аргументации и ценность ее применения принесли ему особую дань уважения со стороны лучшего знатока подобных вопросов, которого знала Европа, — Гуго Гроция.

Тесно связанным с этим трудом был трактат об иммунитете духовенства. Как эта, так и предыдущая работа лежали в русле одних и тех же идей, и вторая закрепила в сознании европейцев причины, по которым ни одно государство не может полагаться на Церковь в деле наказания преступников из числа духовенства. Его аргументация стала триумфальным оправданием Венеции в ее споре с Павлом V по этому пункту; но она представляла собой нечто большее. Она стала практическим руководством для всех современных государств. Ее аргументы развеяли последние попытки по всей Европе провести в уголовных делах различие между жреческой кастой и миром в целом.

Среди последовавших за ними меньших по объему трактатов выделяется работа, во многом сформировавшая современную политику в отношении общественного просвещения. Это была его книга об образовании, даваемом иезуитами. Одна мысль, на которой она настаивала, глубоко запала в умы всех мыслящих людей — его утверждение о том, что иезуитские максимы порождают «сыновей, непокорных родителям, граждан, неверных своей родине, и подданных, неслушающихся своего государя». Иезуитское образование действительно сохранилось, и свидетельства этого можно наблюдать в различных европейских странах. Путешественник по Италии постоянно видит в крупных итальянских городах длинные колонны юношей и мальчиков — бледных, тощих и апатичных, идущих парами, со священниками по обе стороны этой шеренги. Это студенты, совершающие прогулки, и американец или англичанин изумляется, вспоминая игровые площадки собственной страны. Так молодежь воспитывают изнеженными маменькиными сыночками, чтобы выпустить в жизнь повесами. Сильные люди, управляющие общественными делами, ведущие за собой людей и создающие инициативы на открытой арене, не взращиваются в иезуитских теплицах. Даже сами иезуиты признавали это, и, пожалуй, самыми сильными из всех аргументов, дополнявших доводы отца Павла, стали слова отца Курчи — выдающегося в свое время иезуитского гладиатора, но в конце концов осознавшего невозможность добиться великих свершений с помощью людей, вылепленных по иезуитским лекалам.

Все эти труды прочно вошли в европейскую мысль. Ведущие деятели во всех уголках Европы признавали в Сарпи как великого государственного деятеля, так и выдающегося историка. Среди его английских друзей были такие люди, как лорд Бэкон и сэр Генри Уоттон; а его заслуги восхваляли Гроций, Гиббон, Халлам и Маколей. Мощные и ясные, эти произведения отца Павла всегда привлекали тех, кто радуется руководству со стороны мастерского ума.

Но в 1619 году появилось самое важное изо всех сочинений — служение человечеству, едва ли менее яркое, чем то, что он оказал в своей битве против интердикта, — его «История Тридентского собора».

Его тесные связи со столь многими выдающимися людьми своего времени и долгие штудии в государственных и частных библиотеках принесли плоды в этом труде, который занимает место среди немногих великих, непреходящих исторических трактатов мира. Он везде энергичен и остроумен, но в то же время глубок; повсюду он несет свидетельства правдивости и проникнут рассудительностью суждений. Его картины усилий или угроз со стороны представителей различных великих держав вырваться из-под папского владычества и учредить национальные церкви; изложение им доводов антипапских ораторов с одной стороны и Лайнеса с его приспешниками — с другой; показ деяний и разоблачение предлогов; проникновение во всю сеть интриг и глубокий разбор лежащих в их основе принципов — все это мастерски.

Хотя имя автора было скрыто в анаграмме, в лагере Ватикана чувствовали: книга стала ударом, нанести который мог лишь один человек, и худшим ударом, который партия получила с тех пор, как ее автор сокрушил интердикт в Венеции. Предпринимались попытки путем криков и клеветы дискредитировать труд, и они продолжались с тех пор до сегодняшнего дня, но все тщетно. Несомненно, в нем должны быть некоторые пробелы и множество несовершенств; но его общий характер недосягаем для ультрамонтантского оружия. Удар ощущался столь тяжелым, что иезуиту Паллавичини было поручено написать историю Собора для противовеса ему, и его работа была выполнена хорошо; однако Ранке, самый беспристрастный из судей, сравнивая их оба, отдает пальму первенства отцу Павла. Его книга немедленно разошлась по всей Европе; но среди всех переводов, пожалуй, наиболее примечательным стал английский. Сарпи доверил копию оригинала своему другу Антонио де Доминису, архиепископу Сплитскому, а тот, нашедший приют в Англии, распорядился перевести ее там, причем авторство на титульном листе приписывалось «Пьетро Соаве Полано». Этот английский перевод по своей силе и емкости стоил оригинала. В нем прослеживается столь же четко, как и в оригинале, атмосфера интриг и жестокого утверждения власти, с помощью которой Римская курия, наполнив Собор мелкими итальянскими епископами, бросила вызов католическому миру. Этот перевод более всего позволил англоязычным народам понять, что имел в виду итальянский историк, когда говорил, что отец Павел «учил мир тому, как Святой Дух руководит Великими соборами Церкви». Он сохраняет свою убедительность и по сей день; почитав его, чувствуешь, что на подобное руководство в равной степени могло бы претендовать и Таммани-холл.

Хотя отец Павел никогда не признавал авторства «Истории Тридентского собора» и хотя его оригинальный экземпляр, подготовленный к печати с последними исправлениями, до сих пор покоится в архивах Венеции, весь мир знал, что написать его мог только он один.

Но на протяжении всех этих лет, разрабатывая мнения по важнейшим государственным вопросам для Венецианского сената и выпуская эту серию книг, оказавших столь мощное влияние на отношение его собственного и будущих поколений к Ватикану, он с огромной эффективностью трудился еще на одном поприще. За возможным исключением Вольтера, он был самым энергичным и влиятельным автором писем за триста лет, отделявших Эразма от Томаса Джефферсона. Вольтер, безусловно, охватил своим творчеством более широкую сферу, осветил ее большим юмором и добился благодаря ей более блестящих побед; но что касается точных исторических знаний, тесного знакомства с государственными деятелями, осведомленности о лучшем и худшем, на что те способны, трезвого суждения и убедительной аргументации, великий венецианец превосходил его. Как ни странно, Сарпи напоминает американского государственного деятеля сильнее, чем любого из европейцев. И он, и Джефферсон питали глубокий практический интерес государственных мужей не только к благополучию собственных стран, но и ко всем политическим и религиозным проблемам своего времени. Оба живо откликались на успехи в физических науках, где бы они ни достигались. Оба имели обыкновение набрасывать легкую вуаль юмора на весьма серьезные дискуссии. Оба владели искусством давать резкие, едкие характеристики с потрясающим эффектом: письмо Джефферсона губернатору Лэнгдону, высмеивающее венценосных особ Европы в том виде, в каком он их наблюдал, имеет достойную параллель в портретах различных представителей Ватикана работы фра Паоло. В обоих этих авторах таилась глубокая искренность, порой проявлявшаяся в пророческих изречениях. Поразительное пророчество Джефферсона против американского рабства, начинающееся со слов «Я содрогаюсь, когда вспоминаю, что Бог справедлив», которое в свете нашей гражданской войны кажется боговдохновенным, находит параллель в некоторых высказываниях Сарпи против аморальных тенденций иезуизма и ультрамонтанизма; и они тоже кажутся боговдохновенными, когда читаешь их в свете того, что произошло впоследствии в Испании, на Сицилии, в Неаполе, в Польше, в Ирландии и в ряде южноамериканских республик.

Круг дружеских связей Сарпи поражал воображение. Он охватывал государственных деятелей, церковников, ученых, исследователей-естественников, дипломатов во всех уголках Европы, в числе которых были Галилей и лорд Бэкон, Гроций и Дю Плесси-Морне, Сальмазий и Казобон, Де Ту и сэр Генри Уоттон, епископ Беделл и Воссий, а также великое множество других лиц почти столь же высокого ранга. К сожалению, большая часть его переписки погибла. В двух небольших томах, собранных Полидори, и в небольшом дополнительном томе писем Симону Контарини, венецианскому послу в Риме, обнаруженном несколько лет назад в венецианских архивах Кастеллани, мы имеем все, что известно. Это лишь малая доля его эпистолярного наследия, но она позволяет нам составить четкое представление. Эти письма вполне достойны человека, написавшего «Историю Тридентского собора» и венецианский протест против интердикта.

Правда, из этих писем его открытыми врагами с одной стороны и защитниками несколько болезненно-совестливого толка с другой было извлечено одно обвинение против него: оно основано на его знаменитом заявлении: «Ложь я не говорю никогда, но правду — не каждому». («La falsita non dico mai mai, ma la verita non a ogniuno»).[1] Учитывая его огромную ответственность как государственного деятеля и те страшные опасности, что подстерегали его как теолога; то, что в первом случае малейший неверный шаг мог погубить великое дело, которое он поддерживал, а во втором — такой шаг легко привел бы его в пыточную камеру и на костер, люди со здоровой психикой, несомненно, согласятся, что критика этих слов носит более фарисейский, нежели здравый характер.

[1] О данном знаменитом высказывании см. записи беседы, сделанные Кристофом, бургграфом фон Дона, в июле 1608 г., в издании: Briefe und Acten zur Geschichte des Dreissigjahrigen Krieges, Munchen, 1874, p. 79.

О Сарпи теперь как друзья, так и враги говорили больше, чем когда-либо, называя его «terribile frate». Он действительно был ужасен для главных врагов Венеции, и махинации его противников становились все более серьезными. Попытки убить его, отравить, дискредитировать, заманить в Рим или хотя бы в пределы досягаемости инквизиции стали почти исступленными, но все было напрасно. Он продолжал свою тихую жизнь в монастыре Санта-Фоска, время от времени публикуя обсуждения вопросов, важных для Венеции и для Европы, и неустанно трудясь на государственной службе до последних часов. Несмотря на отлучение от церкви и дружбу со многими самыми ревностными протестантами Европы, он остался сыном церкви, в которой родился. Его жизнь строилась в соответствии с ее общими предписаниями, и каждый день он слушал мессу. Так его жизнь мирно шла своим чередом, пока в 1623 году он спокойно, без страха, в полном уповании на божественную справедливость и милосердие не встретил смерть. Его последними словами была молитва о Венеции.

Он вел добрый бой. Он выиграл его для Венеции и для человечества. Несмотря на все это, Республика в его последние годы пыталась выразить ему свою благодарность, но он тихо и твердо отклонял основные предложенные ему дары. Но теперь последовал новый всплеск чувств признательности. Республика направила другим державам Европы извещение о его смерти через своих посланников в выражениях, обычных при смерти особ королевской крови; всячески она демонстрировала свое признание его характера и заслуг и увенчала все это голосованием за воздвижение ему общественного монумента.

Едва этот декрет стал известен, как власти Ватикана прислали уведомление, что если Сарпи будет воздвигнут какой-либо памятник, они вновь и публично объявят его отлученным от церкви как еретика. Узнав об этом, венецианский Сенат заколебался, выждал, стал оттягивать дело. Всякий раз, когда впоследствии возрождалась идея о выполнении декрета о памятнике, со стороны Рима поднималась буря протестов. Ненависть к памяти грозного монаха казалась все более ожесточенной. Ему отказывали даже в покое в могиле. Поскольку церковь, где он был похоронен, была снесена, встал вопрос о судьбе его костей. Захоронить их в освященной земле за пределами старого монастыря означало бы вызвать бурю церковной враждебности с неизбежным рассеянием и осквернением останков; казалось невозможным уберечь их от священнической ненависти: именно поэтому друзья переносили их с места на место, то пряча их в стене одной церкви, то под полом другой, а некоторое время храня их в простом деревянном ящике в Дезертирской (Дукальной) библиотеке. Место покоя его останков стало для большинства венецианцев неизвестным. Все, что напоминало миру о его труде, — это его портрет в Дезертирской библиотеке, на котором виден глубокий шрам, оставленный ватиканскими убийцами.

Шло время, сменялись поколения, казалось, забывшие его. Хуже того, поколение за поколением приходило на смену, тщательно воспитанное церковными учителями в духе непонимания и ненависти к нему. Но эти учителя зашли слишком далеко; ибо в 1771 году, почти через сто пятьдесят лет после его смерти, монах Ваерини собрал в мнимой биографии все мыслимые оскорбления и попытался похоронить под ними память о великом патриоте. Это было уже слишком. Старый венецианский дух, столь долго дремавший, теперь заявил о себе: Ваерини был заключен в тюрьму, а его книга — запрещена.

Четверть века спустя Республика подпала под власть Австрии, а самым испытанным средством Австрии в деле подавления подчиненного населения всегда было духовенство. Память отца Павла вновь была фактически предана анафеме, и в 1803 году была предпринята еще одна отчаянная попытка покрыть его позором. В том году появилась книга под названием «Тайная история жизни фра Паоло Сарпи», содержащая не только его мнимую биографию, но и нечто, выдававшееся за собственные письма Сарпи и другие документы, выставлявшие его мастером злодейства и лицемерия. Ее редактором был эрхиерей Феррара из Мантуи; но на титульном листе в качестве автора значился Фонтанини, архиепископ Анкирский, глубоко уважаемый прелат, скончавшийся почти за семьдесят лет до этого, и там же было проставлено — не только на предисловии, но и на последней странице труда — одобрение австрийского правительства. К этому был добавлен благочестивый девиз из Августина, а одобрение Пия VII подразумевалось совершенно отчетливо, поскольку труд никогда не помещался в Индекс и не мог быть издан в Венеции, будучи отмеченным и зарегистрированным с привилегиями университета, без согласия Ватикана.

Память об отце Павле теперь казалась окончательно погребенной. Больше не существовало Венецианской республики, которая охраняла бы благородные традиции его жизни и служения. Книга рекламировалась и широко распространялась проповедниками и духовниками.

Но наконец настал судный день. Директор венецианских архивов обнаружил и нашел в себе мужество объявить, что этот труд — благочестивая подделка гнуснейшего толка; что он никогда не был написан Фонтанини, а просто скомпилирован из старого пасквиля Ваерини, запрещенного более тридцати лет назад. Что же касается переписки, поданной как дополнение к биографии, то она была сфабрикована из уже опубликованных писем с добавлением иезуитских вставок и подделок.[1] Теперь последовала неизбежная реакция, а вместе с ней — неизбежное усиление ненависти к австрийскому правлению и неизбежный вопрос: если Папа Римский является непогрешимым учителем мира во всем, что касается веры и морали, как мог он фактически одобрить эту книгу и почему он силой своей божественной непогрешимости не разоблачил подлог и не внес ее осуждение в Индекс? Единственным непреходящим эффектом книги стало тем самым возрождение памяти о великих деяниях отца Павла и пробуждение венецианской гордости за них. Ужасный шрам на его лице на портрете говорил красноречивее, чем прежде, и вот в начале девятнадцатого века многие влиятельные люди объединились, чтобы предложить достойное и окончательное погребение для бедных костей, которые семь раз предавались земле и извлекались из нее и столь долго хранились в убогом ящике в Дезертирской библиотеке. Единственным подходящим местом для захоронения было кладбище Сан-Микеле. На этот прекрасный остров, столь близкий сердцу Венеции, в течение многих лет доставлялись останки видных венецианцев. Там же в более недавние дни нашли свой упокой многие широко уважаемые и любимые люди из других земель.

[1] Полное и беспристрастное изложение исследований, разоблачивших этот благочестивый обман, см. в предисловии Кастеллани, префекта библиотеки св. Марка, к его изданию: Lettere Inedite di F. P. S., p. xvii. О методах, использовавшихся при вставке или изменении пассажей в сочинениях Сарпи, см.: Bianchi Giovini, Biografia di Sarpi, Zurigo, 1847, vol. ii. pp. 135, et seq.

Но та же упорная ненависть, которая в наши дни скупилась на должное почтение и затягивала его у гробниц Коперника и Галилея у католиков и Гумбольдта у протестантов, по-прежнему питала злобу к великому венецианскому ученому и государственному деятелю. Нельзя было забыть, что он вырвал из рук Ватикана самое страшное из его орудий. Но патриотическая гордость была сильна, и в конце концов был достигнут компромисс: было решено, что Сарпи похоронят и почтят при погребении как выдающегося ученого, но ни слова не будет сказано о его главных заслугах перед Республикой и миром. На этом условии он был похоронен с простыми почестями.

Вскоре, однако, началась новая глава ненависти. Появился папа, добавивший личную враждебность к официальной. Григорий XVI, который в бытность свою молодым человеком был аббатом монастыря Сан-Микеле, возмутился тем, что монах, бросивший вызов папству, покоится в монастыре, которым он сам когда-то управлял, и это чувство вылилось сначала в бурные речи в Риме, а затем в грубые выходки в Венеции. Монахи разбили и унесли простую плиту, установленную над останками отца Павла, а когда ее возобновляли, упорно уродовали и ловили моменты для ее разрушения; и лишь вес массивного, прочного, надежно закрепленного саркофага, о котором с мудрой дальновидностью позаботились его почитатели, помешал им вытащить его кости, обесчестить их и бросить в лагуну. Во время трех разных визитов в Венецию нынешний автор искал место, где они были положены, но тщетно. Во время второго из этих визитов он обнаружил Патриарха Венеции, при правлении которого совершались различные надругательства над памятью Сарпи, пышно отправляющего богослужение на Большой площади; но к его следующему визиту произошли перемены. Монахи исчезли. Их оскорблениям в адрес прославленного мертвеца был положен конец законами, изгнавшими их из монастыря, и там, на небольшом расстоянии друг от друга в вестибюле и боковом нефe великой церкви, находились гробницы отца Павла и покойного Патриарха — бок о бок; простое надгробие великого патриота теперь могло покоиться в целости.

Еще лучше этого была реакция, вызванная данными вспышками церковной ненависти. В Венеции, по всей Италии и поистине во всем мире почувствовали, что старый декрет о памятнике должен быть наконец приведен в исполнение. Первые шаги были нерешительными. Сначала бюст отца Павла был помещен среди изваяний великих венецианцев во дворе Дворца дожей; но надпись на нем была робкой и двусмысленной. Другой бюст был установлен на холме Пинчо в Риме, среди изваяний самых прославленных сынов Италии. Этого было недостаточно: следовало воздвигнуть подобающий памятник. И все же дело затягивалось, робкие люди страшились враждебности римского двора. Наконец, при новой итальянской монархии патриотическое движение стало непреодолимым, и тот же импульс, который воздвиг великолепный памятник Джордано Бруно на площади Цветов в Риме — на том самом месте, где он был сожжен, — и украсил его медальонами восьми других мучеников церковной ненависти, воздвиг в 1892 году, двести семьдесят лет спустя после вынесения декрета, едва ли менее величественную статую Паоло Сарпи на площади Санта-Фоска в Венеции, где он был оставлен умирать ватиканскими убийцами. Там она стоит, благородная и безмятежная, — монарх патриотизма и здравого смысла, достойная дань уважения человеку, который среди интеллектуальных проституток и торжественно облаченных самозванцев предстал истинным мужем, величайшим в свое время, одним из величайших во все времена, — гордостью Венеции, Италии и человечества. Эндрю Д. Уайт.

*************************************************************

Затем последовала смерть императрицы Фридрих. Даже во время ее трагической борьбы с Бисмарком и той непопулярности, которая преследовала ее в мой прежний официальный срок в Берлине, она была добра ко мне и моим близким. При моем представлении ей в те дни, в Потсдаме, когда она стояла рядом со своим мужем, впоследствии самым любимым из императоров со времен Марка Аврелия, она явно старалась сделать эту встречу приятной для меня. Она говорила об американском искусстве и колорадских картинах Морана, которые видела и которыми восхищалась; об немецком искусстве и мадонне, написанной Кнаусом для русской императрицы, которую мисс Вольф передала Метрополитен-музею в Нью-Йорке; а в ответ на мои поздравления по поводу недавнего успешного публичного выступления ее старшего сына, студента Боннского университета, она по-матерински остановилась на трудностях, окружающих будущего монарха в великом университете. В более недавние дни, и особенно в годы перед ее смертью, она была исключительно любезна за своим столом в Берлине и в своем замке Кронберг. В памяти моей приятно всплывает одна ее любезная реплика. Я говорил ей о портрете Георга III, который заинтересовал меня в старом замке Хомбург почти сорок лет назад. Он был прислан его дочери, ландграфине Гессен-Хомбургской, которая, судя по всему, желала видеть лицо своего отца таким, каким оно стало на самом деле; ибо он изображал короля не в шитом золотом мундире, не в аккуратном парике, не с щегольски завязанной косичкой с его официальных портретов и статуй, а таким, каким он был: в заточении, несчастным и безумным; в небрежном халате, с лицом, выражающим неизъяснимую печаль; с ниспадающими вокруг и на него длинными белыми волосами; из всех портретов на свете, за исключением флорентийского портрета Карла V в старости — самым печальным. Итак, беседа зашла о Георге III и о прежних чувствах между Соединенными Штатами и Великобританией, ныне столь счастливо изменившихся, и я случайно сказал: «Это мое воспоминание, в которое теперь трудно поверить: меня воспитывали в духе НЕНАВИСТИ к памяти Георга III». На это она улыбнулась и ответила: «Это было весьма несправедливо; ведь меня воспитывали в духе ОБОЖАНИЯ памяти Вашингтона». Затем она подробно говорила о чувствах своего отца и матери по отношению к Соединенным Штатам во время нашей Гражданской войны, упомянув, что снова и снова слышала, как отец доказывал ее матери, королеве Виктории, необходимость поддержки Союза и борьбы против рабства. Она обсуждала текущие вопросы мировой политики с силой государственного мужа; и при этом ничто не могло быть более женственным в высшем смысле этого слова. Когда я сказал, что надеюсь дожить до дня, когда Германия, Великобритания и Соединенные Штаты будут стоять рука об руку на страже мира во всем мире, она всплеснула руками и ответила: «Бог дай; но вы забываете про Японию». Похороны в Потсдаме остались в моей памяти как достойные ее. Там были и пышность, и великолепие, но сдержанные, как и подобает; и пока иностранные делегации стояли у ее гроба, император очень просто и любезно говорил со мной о своей печали и о моей. Затем под звуки траурной музыки и приглушенный звон церковных колоколов он вместе с королем Великобритании и членами их ближайших семей, шедшими сразу за катафалком, в сопровождении послов и длинной процессии медленно прошел по широкому проспекту через этот прекрасный лес, пока в Церкви Мира она не была предана земле рядом со своим мужем, императором Фридрихом Благородным.

ГЛАВА XLIII

БЕРЛИН, ЙЕЛЬ, ОКСФОРД И СЕНТ-ЭНДРЮС — 1901-1903 Самым мрачным из всех часов за время моего посольства стал тот, который принес весть об убийстве президента Мак-Кинли. Это произошло как раз на следующий день после того, как его великая речь в Буффало снискала ему всеобщее восхищение и расположение мира. Затем последовала неделя тревоги — надежды, сменявшиеся страхом; причем я не питал надежд, ибо во мне ожили воспоминания об убийстве президента Гарфилда во время моего прежнего официального пребывания в Берлине и о нашей борьбе за надежду вопреки всему в ходе его исцеления, закончившейся ничем. Поздним вечером 14 сентября пришла весть о смерти президента, открывшая новую глубину скорби, ибо я пришел не просто к почитанию его как патриота и восхищению им как государственным деятелем, но к любви к нему как к человеку. Мало дней казалось более мрачным, чем то воскресенье, когда в небольшой американской часовне в Берлине наша колония провела простую траурную службу, причем имперский министр иностранных дел и другие представители правительства тихо пришли к нам. Чувство немецкого народа — благоговейный трепет, печаль и даже сочувствие — было искренним. Прежде они не любили и не доверяли президенту как автору протекционистской политики, столь дорого обошедшейся их промышленности; но теперь, после его заявления в пользу взаимности — с его полным признанием братства народов, — перед лицом этого столь внезапного, столь тяжкого бедствия произошел переворот чувств.

Видеть, как того, кого я так почитал и кого прежде так сильно представляли в ложном свете, наконец признали великим и истинным человеком, было по крайней мере утешением.

В этот период наступила кульминация любопытного эпизода в моей официальной карьере. Во время войны в Китае китайский посланник в Берлине Лу Хайхуань, чувствуя себя отрезанным от сношений с правительством, при котором он был аккредитован, и, по сути, со всеми другими державами Европы, неоднократно приходил ко мне, и вместе с ним, к счастью, являлся советник его посольства доктор Крейер, которого я прежде знал в Берлине и Санкт-Петербурге как вдумчивого человека, глубоко переживающего за благополучие Китая и ценящего Соединенные Штаты, где он получил образование. Посланник был любезным старым мандарином высокого ранга, добродушным, мягким, явно тяжело боровшимся с унынием, вызванным бедствиями его страны, и ищущим хоть какого-то света, если таковой вообще мог быть обретен. Во время его визитов ко мне и моих ответных визитов к нему все положение дел в Китае обсуждалось свободно и полно, и я никогда еще не прилагал столько усилий для дарования полезного совета. Сначала я настаивал на необходимости искупления ужасного зла, причиненного Китаем другим государствам, а затем изложил свое видение наилучшего пути развития в его стране цивилизации, достаточно сильной, чтобы противостоять враждебным силам, внешним и внутренним. Что касается обращения с христианскими миссионерами, в отношении которых он не проявлял фанатичного духа, но которые, по его мнению, не поняли Китай и причинили много вреда, я старался показать ему, что презумпция должна быть в их пользу, но если китайское правительство в конечном итоге придет к решению, что их пребывание в Китае несовместимо с безопасностью нации, его курс прост: ни в коем случае не убивать и не калечить кого-либо из них или их новообращенных; в то время как, по моему мнению, было бы разумно договориться об их дальнейшем пребывании в Китае при надлежащем регулировании, все же, если их необходимо изгнать, это должно быть сделано самым мягким и деликатным образом и с надлежащей компенсацией любых убытков, которым они могут подвергнуться. Разумеется, нельзя было отрицать, что в соответствии с простейшими принципами международного права Китай имеет право в любой момент закрыть свои двери для любых людей, которых он может счесть опасными или вредными, или изгнать их — эта власть постоянно практикуется всеми другими нациями земли, и ни одна из них не делает этого больше, чем американское правительство, в чем убедилось столь много китайцев, ищущих входа в наши порты; но я снова и снова предупреждал его, что если это вообще когда-либо будет сделано, то должно быть сделано без суровости и с надлежащими компенсациями, и что любой возврат к жестокостям прошлого, вероятно, закончится разделом прибрежного Китая между великими державами мира. Что до созидания нации, я делал упор на создание институтов технического обучения и не преминул обратить его внимание на то, что было сделано в Соединенных Штатах и различными европейскими правительствами в этом отношении. Он казался благоприятно впечатлен этим, но остановился на том, что он считал фанатизмом отдельных китайских сторонников технического образования, направленным против старого китайского классического обучения. Здесь я предложил ему систему, которая могла бы сохранить то хорошее, что было в старом методе обучения: а именно сохранение лучшей части старой классической подготовки при одновременном придании высокого статуса современным дисциплинам.

Мы также обсудили зарождение лучшего развития китайской армии и флота, совершенствование систем налогообложения и государства, из которых можно почерпнуть хорошие примеры и компетентные инструкции в этих различных областях. Любопытно было его предложение о возможном слиянии китайских моральных взглядов с религиозными верованиями западного мира. Он заметил, что христианство кажется слабым главным образом на моральной стороне, и довольно подробно предложил объединить христианскую религии с конфуцианской моралью. Интересно было слышать, как он, будучи конфуцианцем, рассуждает о тех услугах, которые это может оказать цивилизации. В этом человеке чувствовалась простая, добрая проницательность и личное достоинство, которое было неподвластно страшным бедствиям, постигшим его страну. Он снова и снова навещал меня, неизменно желая обсудить какую-то новую фазу спорных вопросов. Я мог лишь надеяться, что, поскольку он собирался вернуться в Китай, некоторые из идей, высказанных в наших беседах, окажутся плодотворными. Одним из результатов сложившихся таким образом отношений стало то, что когда принц Цюн, брат императора Китая, прибыл с извинениями к трону императора Вильгельма, он нанес визит мне. К сожалению, меня не было дома, но, возвращаясь к нему с визитом, я встретил его и, что было еще важнее, сановников его свиты, некоторые из которых весьма меня заинтересовали; и я был рад возможности через них внушить некоторые идеи, высказанные в моих предыдущих беседах с посланником. Я не могу сказать, что питаю какие-то сильные надежды в отношении самого принца; но, заметив советников, окружавших его, и то, как они подходят к решению спорных вопросов, я проникся большей надеждой на сохранение Китая как великой и благотворной державы, чем когда-либо прежде.

За этим последовал эпизод совсем иного рода. Некоторое время мистер Эндрю Карнеги оказывал мне честь, прислушиваясь к моим советам относительно некоторых из его задуманных благотворительных акций в Шотландии, Соединенных Штатах и в других местах. Я видел и чувствовал те огромные возможности во благо, которые открываются, когда столь благородное сердце, столь проницательный ум и столь щедрая рука располагают одним из самых колоссальных состояний, когда-либо находившихся в распоряжении человека; и светлые цели и планы, раскрытые в его письмах, пробивались сквозь тучи того скорбного лета. И вот, во время моей поездки в Америку, вызванной внезапной смертью моего сына, я принял приглашение мистера Карнеги посетить его в его замке Скибо на самом севере Шотландии. Весьма поразительными во время двухдневного путешествия из Лондона в Эдинбург и из Эдинбурга в Бонар были свидетельства траура по президенту Мак-Кинли в каждом городе, деревне и селении. Казалось естественным, что в крупных городах и на крупных общественных зданиях флаги, приспущенные и убранные траурными лентами, выражали чувство бедствия, постигшего братскую нацию; но больше всего меня поразили драпированные и приспущенные флаги на башнях маленьких сельских церквушек и коттеджей. Никогда ранее в истории двух стран не являлись столь яркие свидетельства братских чувств. Слава Богу! Братское чувство победило демагогию.

Визит к мистеру Карнеги помог направить мои мысли в новое русло. Привлекательность его удивительного поместья — сорок тысяч акров с самыми разнообразными пейзажами (океан, лес, вересковая пустошь и горы), домашний уклад со старомодными шотландскими обычаями (волынщик в полном тартане, торжественно совершающий свой обход на рассвете, и музыка органа, разносившаяся утром и вечером по замку из большого зала) — все это помогло мне обрести новые силы. Была там и хорошая компания: Фредерик Харрисон, вдумчивый и блестящий, которого я прежде знал лишь по его книгам и короткой переписке; архидиакон Синклер из Лондона, достойный своими учеными познаниями своего происхождения от друга Вашингтона; и другие, кто внес большой вклад в то, чтобы помочь нашим хозяевам сделать жизнь в замке прекрасной. Отправившись оттуда в Америку, я нашел время посотрудничать с моим старым другом, президентом Гилманом, в сборе данных для мистера Карнеги, особенно в Вашингтоне, ввиду его плана создания национального института высших научных исследований.