«Автобиография Эндрю Диксона Уайта. Том 2»

Он заговорил о молодых профессорах в университетах, об их трудностях и об угрозе их положению, если они вообще станут высказываться. Я спросил его, есть ли хоть какая-то либеральность или широта мысли в русско-греческой церкви. Он ответил, что изредка священники пытались соединить более широкую мысль с православным догматом, но что каждая такая попытка оказывалась тщетной.

От Паркера мы перешли к Лоуэллу, и я снова попытался выяснить, действительно ли он хоть что-то знает о сочинениях Лоуэлла. Он явно знал очень мало и спросил меня, что Лоуэлл написал. Затем он заявил, что не любит стихи, и согласился со словами Карлайла о том, что никто никогда не сказал в стихах ничего такого, что нельзя было бы сказать еще лучше прозой.

День или два спустя, во время другой нашей прогулки, я спросил его, как и когда, по его мнению, произойдет решительный сдвиг в русской свободе и цивилизации. Он ответил, что, по его мнению, это случится скоро и с огромной силой. Когда я высказал мнение, что такой прогресс станет результатом долгого эволюционного процесса с чередой действий и противодействий, как это было до сих пор в российской истории, он не согласился и заявил, что перемена к лучшему наступит скоро, внезапно и с великой мощью.

Пока мы шли по улицам, к нему, как и во время наших предыдущих прогулок, подходили многие нищие, каждому из которых он подавал, пока не кончались деньги. Он рассказал, что привык брать с собой для этой цели запас медной монеты на прогулки, так как считает долгом подавать, когда просят, и продолжал говорить, что заходит в этом до того, что даже если бы он знал, что человек хочет потратить деньги на водку, он все равно бы дал их ему; но при этом добавил, что сделает все от него зависящее, чтобы побудить человека работать и бросить пить. Я решительно возразил на все это и развил мысль, высказанную во время нашей прошлой прогулки, сказав ему, что такими подаяниями он совершает два зла: во-первых, по отношению к самому нищему, поскольку это приучает его унижаться и лгать, чтобы получить в качестве милости то, на что он, исполняя свой долг в труде, мог бы претендовать как на право; и, во-вторых, по отношению к обществу, поощряя целую толпу паразитировать на нем вместо того, чтобы оказывать ему помощь и поддержку; и я вновь обратил его внимание на орды крепких нищих в Москве. Он ответил, что результаты наших поступков в подобных случаях не являются главным, а на первом месте должно рассматриваться воспитание правильных чувств у дающего.

Затем я расспросил его о его физическом труде. Он ответил, что имеет привычку вставать рано и читать или писать до полудня, затем обедать и немного спать, а после этого работать в саду или в поле. Он считал это полезным для себя во всех отношениях, и в этом мы полностью сошлись.

Возвращаясь через Кремль и проходя мимо куч и рядов пушек, отбитых у французов в 1812 году, я спросил его, придерживается ли он по-прежнему того невысокого мнения о Наполеоне, которое выражено в «Войне и мире». Он ответил, что да, и даже сильнее прежнего, особенно после того, как недавно прочитал книгу об отношении Наполеона к женщинам, которая показала, что тот придерживался наихудшего из возможных взглядов на женский пол. Тогда я спросил его, отрицает ли он по-прежнему военный гений Наполеона. Он ответил, что определенно отрицает; что он не верит в существование какого-либо военного гения; что он никогда не мог понять, что подразумевается под этим термином. Я спросил: «Как же тогда вы объясняете удивительную череду успехов Наполеона?» Он ответил: «Обстоятельствами». Я возразил, что у такого объяснения есть то достоинство, по крайней мере, что оно краткое и простое.

Затем он продолжил говорить, что сражения выигрываются стечением обстоятельств, случайностью, везением, и сослался на Суворова в подтверждение этого. Ему нравились «История Наполеона» Ланфре и книга Тэйна об Империи, очевидно потому, что обе они осуждают людей и вещи, которые ему не нравятся, однако он заявил, что не верит Тьеру.

Наконец мы подошли к тени великой башни и в воротную арку, через которую Наполеон въехал в Кремль; и там мы расстались, сердечно попрощавшись.

В разное время мне задавали вопрос, действительно ли, по моему мнению, Толстой искренен; при этом делались отсылки к книге, опубликованной дамой, которая утверждала, что находилась в близких отношениях с его семьей, и которая вроде бы раскрывала театральный элемент во всей его жизни. Мой ответ на это всегда был и остается прежним: я считаю его одним из самых искренних и преданных людей из живущих, человеком великого гения и в то же время глубочайшего сочувствия к своим ближним.

Из этого его характера проистекают его теории искусства и литературы; и, несмотря на их недостатки, они кажутся мне более глубокими и дальновидными, чем все то, что высказывал любой другой человек в наше время.

Есть в них по отношению к ходячему менторству об искусстве и литературе здоровое, крепкое, сердечное презрение, которое подбадривает и укрепляет того, кто читает его или слушает. Идёт на пользу слышать его тихие сарказмы в адрес всего этого fin-de-siecle бизнеса — «импрессионизма», «сенсационности», туманной суеты всякого рода, «великих поэтов», валяющихся в грязи Парижа, «великих музыкантов», делающих ночь ужасной в немецких концертный залах, «великих художников» разных стран, смешивающих свои краски со стольким количеством грязи, сколько позволяет полиция. Его едкие выпады против этих воплощений глупости и непристойности в последней четверти девятнадцатого века, и особенно против тех, кто стремится скрыть скудость своих идей в темноте своих фраз, побуждают думать, что в следующем поколении дни таких претендентов сочтены. Его пророчества против «искусства ради искусства»; его осуждение искусства, которое служит лишь чувственным наслаждениям; его высмеивание искусства, которое могут распознать только «люди культуры»; его любовь к искусству, обладающему чувством не только своей силы, но и своих обязательств, ставящему себя на службу великим и достойным идеям, обращающемуся к людям как к людям — в этом он один из лучших учителей своего времени и будущих времен.

Однако здесь и кроются его прискорбные ограничения. Из подмены им выводов утверждениями и из недостаточности его взглядов на различные проявления в искусстве, литературе и науке возникает бесконечная путаница.

Ибо кто же не усомнится в ценности любой критики человека, который изливает презрение на картины Пюви де Шаванна, клеймит одно из чистейших творений Бетховена как «развращающее» и называет Шекспира «писакой»!

Ничто не может быть подлиннее его манеры: здесь нет никакой позы, никакого ораторства, никакого фразерства; тихая серьезность пронизывает все его высказывания. Главный его изъян проистекает, как я уже говорил, из особенности развития его взглядов: а именно из того, что на протяжении столь большой части своей жизни он привык обсуждать темы с самим собой, а не с другими людьми; что он, следовательно, пришел к поклонению идолам собственного создания, зачастую весьма призрачным идолам, и стал смотреть с сомнением и недоверием на чужие идеи. Очень редко во время наших разговоров мне доводилось слышать, чтобы он говорил с подлинным энтузиазмом о ком-либо из людей: ближе всего к этому он подходил в отношении сочинений преподобного Адина Баллоу, когда объявил его выдающимся литературным деятелем, порожденным Америкой. Результатом всего этого является то, что, когда его загоняют в угол, его логика становится столь тонкой, что оказывается почти незаметной, и он с большой долей вероятности укрывается в парадоксах.

Порой, когда мы гуляли вместе, он изливал поток столь светлых рассуждений из столь глубоких глубин и приходил к столь убедительным выводам, что казался поистине вдохновенным. В другое же время он развивал столь избитую линию аргументации и приходил к столь банальным выводам, что я невольно вглядывался ему в лицо, желая понять, неужели он и впрямь говорит всерьез; но на нем всегда запечатлевалось то же самое выражение, исключающее малейшее подозрение в том, что он произносит что-либо, кроме того, во что верит, по крайней мере на данный момент.

Что касается моральной стороны, поток его мысли был обычно чист, но порой мутился, и его лучшие идеи казались плавающими на поверхности радужными пузырями.

Жизнь он вел бы в любой другой стране, он был бы мощной и постоянной силой, влияющей на ее мысль и направляющей ее политику; в нынешнем же положении его мысль пройдет главным образом как смутный, бессвязный стоп и крик гиганта, борющегося против тяжелых встречных течений в том необъятном океане русской жизни:

«Крик сильного пловца в смертельной муке».

Эволюция идей Толстого, очевидно, определялась главным образом его средой. На протяжении двух веков Россия медленно выходила из средних веков — поистине из самых жестоких фаз средневековой жизни. Ее история в деталях удручает; ее повседневная жизнь приводит в уныние. Даже виды природы до последней степени угнетают: никаких гор; никаких холмов; никакого горизонга; никакого разнообразия в лесах; почва большую часть года мерзлая или иссушенная; народ, чьи верхи преданы главным образом праздности, а низы погружены в фетишизм; вся их поэзия и музыка звучат в минорном ключе; старые притеснения всех видов все еще не уходят; никакой помощи на горизонте; и, если воспользоваться их собственным восклицанием: «Бог так высоко, а царь так далеко».

Когда же в России появляется великий человек и целиком предается какой-то четко определенной цели, устремляясь к одной высокой задаче и строго исключая из поля зрения или мысли океан окружающего его горя, он может совершить великие дела. Будь он Суворов, Скобелев или Гурко, он может выиграть великие сражения; будь он Менделеев, он может совершить эпохальное открытие в науке; будь он Державиным, он может написать стихотворение вроде «Оды Богу»; будь он Антокольским, он может изваять статуи вроде «Ивана Грозного»; будь он Нессельроде, он может держать всю Европу скованной идеями самодержца; будь он Милютиным, Самариным или Черкасским, он может разработать масштабные планы вроде тех, что позволили Александру II освободить двадцать миллионов крестьян и обеспечить средства к существованию для каждого из них; будь он князем Хилковым, он может протянуть железнодорожные системы по всей Европе до самых окраин Азии; будь он Витте, он может реформировать огромную финансовую систему.

Но когда сильный гений в России бросается в филантропические спекуляции абстрактного толка, не имея возможности обсудить свои теории до тех пор, пока они не созреют и не завладеют им окончательно — если он ученый, подобный князю Кропоткину, одному из самых одаренных научных мыслителей нашего времени, — результатом может стать дикий бунт не только против всей системы собственной страны, но и против самой цивилизации, и в конечном счете принятие теории и практики анархизма, что логически ведет к уничтожению всего человеческого рода. Или же, будучи искусным государственным деятелем и богословом вроде Победоносцева, он может дорассуждаться до возврата к средневековым методам и попытаться оковать всякую свободную мысль и сокрушить все формы христианства, кроме русско-греческого вероучения и обряда. Или же, будучи человеком высочайшего литературного гения, подобно Толстому, чья природная доброта удерживает его от крайностей нигилизма, он может воздвигнуть до небес здание, в котором истины, ошибки и парадоксы громоздятся вместе, пока мы не получаем новую Вавилонскую башню. Тогда мы можем увидеть этого гениального человека проклинающим всякую науку и восхваляющим то, что он называет «верой»; призывающим к возврату в естественное состояние, которое есть просто Руссо, видоизмененный неверным прочтением Нового Завета; отвергающим брак, но при этом самого глубоко счастливого в браке и отца шестнадцати детей; утверждающим, что Эсхил, Данте и Шекспир не были великими в литературе, и делающим Адина Баллоу литературным идолом; утверждающим, что Микеланджело и Рафаэль не были великими в скульптуре и живописи, но настаивающим на величии всевозможных безвестных художников, писавших грубо; утверждающим, что Бетховен, Гендель, Моцарт, Гайдн и Вагнер не были великими в музыке, но что какой-то безвестный исполнитель вне всякой здоровой музыкальной эволюции дал нам музыку будущего; объявляющим, что Наполеон не обладал гением, но представляющим Кутузова как военный идеал; питающим отвращение к науке — тому организованному знанию, которое сделало больше всего для того, чтобы вывести нас из средневековой жестокости в лучший мир, — и превозносящим «веру», которая всегда была самым действенным предлогом для кровопролития и притеснений.

Долгая, медленная, повседневная работа по созданию лучшего будущего для своих соотечественников должна выполняться другими, куда менее одаренными, чем Толстой. Его парадоксы будут забыты; но его преданная жизнь, его благородные мысли и его высокие идеалы будут с ходом веков всё сильнее оживлять и освещать новую Россию.

ГЛАВА XXXVIII

ОФИЦИАЛЬНАЯ ЖИЗНЬ В САНКТ-ПЕТЕРБУРГЕ — 1892–1894 гг. Трудности чужеземца, ищущего информацию в России, порой кажутся непреодолимыми. Первая из них — это правительственная политика подавления новостей. Иностранные журналы приходят обычным подписчикам с абзацами и статьями, стертыми пемзой или затушеванными чернилами; в результате наши русские друзья имели обыкновение навещать миссию в поисках возможности прочитать в наших газетах то, что было вымарано в их собственных, и делали самые забавные открытия относительно глупости официальной цензуры: совершенно безобидные абзацы часто вымарывались, а действительно серьезные выпады против правительства оставались без внимания.

Ярким свидетельством контроля над газетной прессой стал случай во время моего первого лета в Гельсингфорсе. В один прекрасный день пришел наш семейный врач и сообщил слух о том, что броненосец-монитор затонул прошлой ночью по пути через пролив из Ревеля. Вскоре история подтвердилась. Эскадра из трех кораблей вышла в море, попала в шквал, и к утру одного из них — старомодного броненосца-монитора — и след простыл. Он затонул со всем экипажем. По этому поводу возникло немало домыслов, и были высказаны самые осторожные замечания о том, что властям в Кронштадте было бы разумнее не выпускать корабль в плавание в таком состоянии, когда первый же шквал пустит его ко дну. Это обсуждение продолжалось около недели, пока вдруг надлежащие инстанции не уведомили прессу, что об этом предмете больше не должно быть сказано ни слова.

Это предписание было исполнено; дело немедленно замяли; больше ничего не говорили; а год или два спустя, когда я поинтересовался у адмирала Макарова, не было ли что-либо обнаружено относительно погибшего корабля и его команды, он ответил отрицательно.

Но предпринимались и более серьезные усилия по контролю над мыслью. Цензура книг осуществлялась еще жестче и, если возможно, еще бессмысленнее. В любом из крупных книжных магазинов можно было сразу приобрести худшие издания парижской прессы; однако по-настоящему солидные и глубокие книги тщательно придерживались. Среднестатистический россиянин для чтения большинства этих лучших трудов должен был иметь специальное разрешение.

Мне представилась практическая возможность увидеть эту систему в действии. Работая над последними главами своей книги и нуждаясь в различных научных, философских и религиозных трактатах, которые можно свободно купить в любом городе Западной Европы, я отправился в главный книжный магазин Санкт-Петербурга и услышал в ответ, что благодаря моему дипломатическому положению я могу их получить; однако для этого мне необходимо написать заявление, подписав его собственным именем, и тогда он продаст их мне через несколько дней. Подобное повторялось несколько раз.

Еще одна трудность заключается в том, что из-за отсутствия гласности по любому злободневному вопросу редко удается докопаться до истины: в царящей атмосфере секретности и подавления простейшие факты зачастую оказываются наглухо закрыты от иностранного наблюдателя.

Из-за недостатка публичных дискуссий Россия является классической землей мифов и легенд. Наблюдаешь, как мифы и легенды растут день ото дня. Легенда об исцелении петербургского митрополита отцом Иоанном Кронштадтским, которую я привел в предыдущей главе, служит тому примером. Тот же рост легенд наблюдается в отношении повседневных дел. Например, встречаешь полдюжины людей за чашкой пятичасового чая в русском доме, и один из них говорит: «До чего же скверно император выглядел вчера при дворе». Другой говорит: «Да, у него явно не в порядке печень; ему следовало бы съездить в Карлсбад». Третий говорит: «Я думаю, нужно уделять особое внимание его пище», и т. д., и т. п. Затем люди расходятся от этого чайного стола, и через день-два слышишь, что о пище императора не заботятся должным образом; что было бы неудивительно, если бы какой-нибудь нигилист попытался его отравить. Днем или двумя позже слышишь, что нигилист УЖЕ попытался отравить императора. Легенда растет, здесь и там появляются детали, и наконец в газетах Западной Европы возникают полные и тщательные подробности предотвращенного заговора с целью отравить его Величество.

Не последним из затруднений, досаждающих американскому посланнику в России, является то, которое возникало в разное время во время моего пребывания здесь и источником которого была великодушная готовность нашего народа принимать за чистую монету любую историю о нарушениях Россией прав человека. Один-два случая послужат тому иллюстрацией.

В течение моей второй зимы мне непрерывно шли депеши по почте и телеграфу по поводу предполагаемого изгнания американского гражданина в Сибирь по политическим мотивам; вместе с ними приходили петиции и протесты, подписанные сотнями влиятельных и известных американцев, а также многочисленные и едкие газетные статьи.

Наведя справки через министерства иностранных дел и юстиции России, я выяснил следующее: этот пострадавший американец двадцатью годами ранее был агентом российской полиции в Польше; он похитил доверенные ему средства и нашел убежище в Америке; рассчитывая на амнистию, объявленную при восшествии на престол покойного императора, он вернулся в свои прежние места; он был схвачен, поскольку амнистия не распространялась на ту категорию преступников, к которой он принадлежал; в Сибирь его не ссылали; и мыслей отправить его туда не было; однако власти намеревались вернуть украденные им деньги, если это удастся. Другой случай был типичным: однажды ко мне пришел превосходный английский священник в великом расстройстве, заявив, что в городе заключен в тюрьму американский гражданин. Я немедленно распорядился доставить этого человека к судье, выслушал его показания и допросил его — публично и наедине. Он клялся перед судом и настаивал передо мной приватно, что никогда раньше не был в России; что он гражданин США, рожденный от отца-шведа и матери-аляскинки на одном из островов Аляски; и он предъявил паспорт, который получил в Вашингтоне, дав присягу на этот счет. С другой стороны явились некие офицеры русского флота с безупречной репутацией, которые поклялись, что прекрасно знают этого человека как бывшего сотрудника их инженерного ведомства и дезертира с русского военного корабля в петербургском порту. Несколько показательным было и то обстоятельство, что он говорил по-русски гораздо лучше, чем по-английски, и обнаруживал знания о российских делах, весьма поразительные для человека, никогда не бывшего в России; однако в объяснение этого он настаивал на своем утверждении о рождении на Аляске. Внешние обстоятельства явно свидетельствовали против него, и его оставили под стражей до получения новых свидетельств в его пользу; но следующим известием о нем стало то, что он сбежал, прибыл в Нью-Йорк, разыгрывал из себя мученика, любезно раздавал интервью различным представителям прессы и тем самым стимулировал появление весьма мрачных редакционных статей против российского правительства.

Другим случаем была история русского, который, добравшись до Соединенных Штатов, завалил досье Государственного департамента и миссии жалобами на американского посланника за то, что тот официальный представитель не отправляет к нему его жену. Посланник действительно переслал необходимые паспорта, но загвоздка заключалась в том, что немецкие власти не разрешали женщине въезд в Германию без доказательств наличия у нее средств, достаточных для предотвращения превращения ее в общественное бремя; а их муж не мог или не хотел присылать, настаивая на том, что теперь, когда он натурализовался, он имеет право потребовать приезда своей жены в Америку.

У меня нет никаких оправданий для российской системы — отнюдь нет; но я хотел бы заявить в интересах международного согласия, что американцам лучше не спешить верить всем рассказам о мнимых страдальцах от русского деспотизма, и особенно тем, кто желает воспользоваться своим американским гражданством исключительно ради возвращения в Россию и пользования деловыми преимуществами, превосходящими таковые у их соседей.

Нельзя отрицать, что среди беженцев немало заслуживающих сочувствия людей; но всякий, кто просмотрел документы об экстрадиции, как это пришлось делать мне, и видел людей, выдающих себя за русских мучеников, которые с комфортом ведут в Нью-Йорке бизнес по подделке банкнот и в письмах сладкоречиво благодарят Бога за свой успех в этом деле, не станет торопиться присоединяться к крикам протеста беженцев сомнительной репутации, заявляющих, что они подвергаются преследованиям по расовым, религиозным или политическим мотивам.

Впрочем, русские американцы — не единственные люди, докучающие американскому представителю. Однажды утром мне принесли карточку с несомненным американским именем, за которой вскоре последовал высокий жилистый человек со светлыми льняными волосами, начавший вещать мне следующее: «Сэр, вы посол президента Соединенных Штатов; я посол Бога Всемогущего. Я послан сюда, чтобы спасти императора. Он добрый человек; за ним следят дурные люди, которые ищут его жизни; я могу спасти его; я буду его чашником; Я БУДУ ПРАВИТЬ ЕГО УПРЯЖКОЙ». Последняя концепция средств передвижения императора показалась мне наивной, особенно ввиду того факта, что рядом с моим домом находилось огромное сооружение, наполненное великолепными лошадями для императора и двора, — настоящий конский дворец. «Да, — сказал мой гость, — я буду править императорской упряжкой. Я хочу, чтобы вы немедленно представили меня ему». Мой ответ заключался в том, что получить аудиенцию у императора сходу не так-то просто; что в любом случае потребуется немало времени. На это мой посетитель ответил: «Я должен увидеть его немедленно; меня пригласила приехать сама императрица». На мой вопрос, когда же он получил это приглашение, он ответил, что оно было сделано ему на борту парохода между Нью-Йорком и Гамбургом, причем ее Величество и ее дети были единственными пассажирами в каюте второго класса, кроме него самого. На это я заметил, что здесь определенно кроется какая-то ошибка; что ее Величество редко, если вообще когда-либо, путешествует на пароходах общественных линий; а если бы и сделала это, то точно не стала бы пассажиркой второго класса. На это он возразил, что абсолютно уверен: именно императрица пригласила его и убеждала приехать и спасти жизнь императора. Когда я спросил его о дате этого приглашения, он заглянул в свой дневник и нашел ее. Тогда, вызвав подшивку официальной петербургской газеты, я показал ему, что в названный день ее Величество принимала неких официальных лиц во дворце в Санкт-Петербурге; на что он выдал ответ, который на мгновение совершенно выбил меня из равновесия. Он сказал: «Сэр, я прожил на свете достаточно долго, чтобы не верить всему, что пишут в газетах».

Я успокоил его как мог, но, вернувшись в гостиницу, он предавался весьма буйным выходкам, одной из незначительных деталей которых было плескание водой в лица официантов; так что, опасаясь, как бы подобные действия и его громкие высказывания об императоре и императрице не навлекли на него неприятности, я написал дружеское письмо санкт-петербургскому градоначальнику, изложив дело и попросив, если будет сочтено лучшим арестовать этого человека, поместить его в какое-нибудь комфортабельное заведение для умалишенных и хорошо о нем позаботиться, пока я не смогу связаться с его друзьями в Америке. Соответственно, день или два спустя к дверям его гостиницы подъявшего красивый экипаж с двумя любезными джентльменами, которые пригласили его сопровождать их. Приняв как должное, что его везут во дворец для встречи с его Величеством, он отправился без всяких возражений и вскоре очутился в просторных комнатах, где к нему отнеслись с наилучшей заботой.

Обнаружив, что он превосходный пианист, ему предоставили рояль; и он был весьма счастлив своими музыкальными занятиями и мыслью о том, что он поселен во дворце и скоро передаст свое послание императору. Я несколько раз навещал его и заставал убежденным в том, что его великая миссия скоро свершится; но спустя неделю или десять дней у него начали закрадываться сомнения, и он сказал мне, что не доверяет русским и предпочел бы отправиться дальше и передать поручение, с которым он направлен, императору Китая. Когда я указал ему на различные трудности, он заявил, что во всяком случае есть одно место, где его непременно примут хорошо, — Мальборо-хаус в Лондоне; он был уверен, что принц Уэльский встретит его с распростертыми объятиями. Наконец, добыв средства от его друзей, я попытался отправить его из Санкт-Петербурга; но поскольку местные пароходы не принимали умалишенных, я отправил с ним своего личного секретаря до Гельсингфорса и оттуда обеспечил его проезд в Америку.

Очень любопытной деталью в этом деле, как рассказал мне впоследствии джентльмен, путешествовавший на том же пароходе, было то, что этот американец день за днем радовал общество своей музыкой и никто никогда не замечал ничего странного в его словах или поведении. Казалось, он совершенно позабыл о своих великих миссиях и полностью погрузился в рояль.

Среди вопросов, которым миссия должна была уделять особое и постоянное внимание, была Чикагская выставка. Я, естественно, желал ей успеха; поистине, моим долгом было делать всё возможное для ее продвижения. Грандиозные планы, которые чикагцы разработали и осуществляли с такой удивительной энергией, интересовали мыслящих русских. Но вскоре начались попытки, которые запросто могли скомпрометировать все предприятие; ибо некоторым чудакам, вечно околачивающимся вокруг подобных начинаний, позволили использовать официальные бланки, и они принялись писать письма и даже инструкции американским дипломатическим агентам за рубежом.

Первое из них, привлекшее мое внимание, содержало просьбу попросить императрицу написать книгу в форме «Доклада о женском труде в России», причем давались подробные указания относительно того, как и какой длины она должна ее написать.

Пришло также письмо от одного из таких квазичиновников из Чикаго, не с просьбой, а с указанием попросить императора отчитаться перед его бюро о состоянии империи; как ни забавно, эта «инструкция» явно была одной из нескольких, и штамповались они столь небрежно, что та, которую мне предписывалось вручить императору, была адресована «королю Нидерландов». Таким образом стало очевидно, что эта важная персона в Чикаго, узурпировавшая функции государственного секретаря, даже не утрудила себя выяснением того, что никакого «короля Нидерландов» в природе не существует, а персоной, смутно державшейся у него в голове, была, без сомнения, королева-регентша Нидерландов.

Вскоре последовало еще одно подобное квазиуказание, демонстрирующее другой тип чудаковатости. Начавшись с веского утверждения о том, что «школьники каждой страны — это будущие люди этой страны», оно продолжалось заявлением о решении провести в Чикаго съезд школьников всего мира в связи с выставкой и завершалось инструкцией мне пригласить к участию в его дебатах школьников России. Разумеется, я проявил особую заботу о том, чтобы не сообщать ничего из этого никому из русских: сделав это, я превратил бы выставку вместо предмета восхищения в посмешище для всей империи; но я написал письмо помощнику государственного секретаря мистеру Куинси, который незамедлительно положил конец этим фантазиям.

В России человека чрезвычайно поражает число способных и одаренных мужчин и женщин, рассеянных по российскому обществу, а также удивительная оригинальность некоторых из них. Причин этой оригинальности я касаюсь в своей главе о Толстом.

Для меня было как долгом, так и удовольствием поддерживать знакомство с людьми, стоющими внимания; и хотя многие из наносимых таким образом визитов носили формальный и утомительный характер, некоторые доставляли особое удовольствие. Мое правило заключалось в том, чтобы после окончания рабочего дня во второй половине дня садиться в открытые сани, наносить визиты и в результате, разумеется, видеть и слышать массу легкомыслия и тщеты, но время от времени — и более важные вещи.

Приемы, даваемые богатыми русскими дворянами дипломатическому корпусу, были отнюдь не столь частыми и роскошными, как прежде. Назывались две причины этого: во-первых, отмена крепостного права, обедневшая дворянство, а во-вторых, тот факт, что император Александр III завел моду уделять иностранцам меньше внимания, чем это было принято ранее.

Главными приемами со стороны императора и императрицы были грандиозные празднества в Зимнем дворце, начинавшиеся в день русского Нового года, который приходился на двенадцать дней позже нашего. Зрелище было потрясающим. Обширные залы заполнялись гражданскими и военными чиновниками со всех концов империи в самых пышных костюмах, причем особенно поразительный эффект производили кафтаны, или длинные пальто, различных казачьих полков, доспехи и шлемы Императорской гвардии, а также старинные русские наряды дам. Все последние по этому случаю, начиная с императрицы и ниже, были облачены в эти платья: в них наблюдалось большое разнообразие, но главными их особенностями были кокошники, или орнаментированные короны, и яркие цветные туники.

Следующей из таких торжественных церемоний в Зимнем дворце было водосвятие 8 января. Дипломатическому корпусу и другим гостям разрешалось занимать места у дворцовых окон, выходящих на Неву, и оттуда они могли видеть всю процессию, которая, спустившись по Посольской лестнице, появлялась у храма, возведенного над прорубью во льду реки. Император, великие князья и петербургский митрополит с викарными епископами — все принимали участие в этом ритуале, а музыка, выбранная из песнопений Бортнянского, звучала весьма торжественно и внушительно.

Зимой следовали придворные балы и, прежде всего, «пальмовые балы». Последние по своему блеску, пожалуй, превосходили всё, что можно было встретить при любом дворе нового времени. После приема, во время которого император и императрица проходили вдоль дипломатического круга, беседуя с различными членами, начинались танцы, продолжавшиеся примерно до полуночи; затем распахивались двери в другие огромные залы, превращенные в пальмовые рощи. Пальмы для этой цели используются очень крупные и красивые, четыре их партии содержатся в оранжереях специально для этой цели, причем каждая партия используется одну зиму, а затем отдыхает три зимы, прежде чем ее выносят снова. Под этими пальмами расставляются банкетные столы, и за ними в качестве гостей царя и царицы рассаживаются от полутора до двух тысяч человек. Эти увеселения кажутся доведенными до предельной роскоши, и единственный их недостаток — это их великолепная монотонность: присутствуют лишь гражданские, военные и дипломатические чиновники, а новичку мудрено запомнить их имена. Говорят, в империи насчитывается четыре сотни князей Голицыных, а я лично знал трех графов Толстых, которые не были знакомы друг с другом; однако главный изъян заключается в том, что все эти празднества совершенно одинаковы, изо дня в году одно и то же: лишь гражданские и военные чиновники да их семейства; а для чужеземцев нет иного занятия, кроме как танцевать, играть в карты, вести пустые разговоры или просто глазеть.

Берлинский двор, хотя и не столь блистательный на первый взгляд и гораздо более скромный по размерам — поскольку максимум, что я когда-либо видел на любом собрании в Императорском Шлоссе в немецкой столице, составляло около полутора тысяч человек, — был на самом деле куда более привлекательным; больший интерес в нем вызывало присутствие лиц, отличившихся на самых разных поприщах. В то время как в Санкт-Петербурге встречаешь лишь гражданских и военных чиновников, в Берлине видишь не только их, но и самых видных деятелей политики, науки, литературы, искусства, а также высших сфер сельского хозяйства, торговли и промышленности. В Санкт-Петербурге, когда я желал встретиться с такими людьми, умножавшими мирную славу империи, я отправлялся к ним на дом в университетский квартал; в Берлине я встречал их и при дворе.

Что касается придворных эпизодов во время моего пребывания там, один особенно запечатлелся в моей памяти. Прибыв как-то вечером довольно рано, я заметил крупного, дородного мужчину с широкой красной лентой Почетного легиона и сразу понял, что это не кто иной, как принц Виктор Наполеон, бонапартистский наследник французской короны. Хотя он был гораздо крупнее великого Наполеона и имел глаза своей матери, принцессы Клотильды, его сходство с отцом, принцем Наполеоном («Плоном-Плоном»), которого я видел много лет назад в Париже, было очень заметным. Вскоре подошел его брат, только что прибывший из своего полка на Кавказе, и завел с ним разговор. Оба казались чем-то сильно раздосадованные. По прибытии итальянского посланника тот вполне естественно подошел и заговорил с принцем, который был внуком короля Виктора Эммануила; но любопытно было то, что французский посол, граф де Монтебелло, и принц решительно сделали вид, что не замечают друг друга. Ни один из них, казалось, не имел ни малейшего представления о присутствии другого в комнате, и это несмотря на тот факт, что Монтебелло происходят от Жана Ланна — конюха, которого Наполеон сделал маршалом Франции и герцогом Монтебелло, тем самым основав род, к которому принадлежал французский посол. Демонстрация холоности со стороны императорской семьи явно досаждала французскому претенденту. Ему действительно позволили войти в комнату следом за императорской свитой; но сидеть за императорским столом ему не разрешили, отведя далекое и весьма скромное место. Мне сообщили, что хотя император мог и обещал с принцем приватно, он чувствовал себя обязанным ввиду отношений между Россией и Французской Республикой тщательно избегать какого-либо особого признания его в публичной обстановке.

Гораздо более ярким гостем был бухарский эмир. Я уже упоминал о том, как он был возведен на трон генералом Анненковым. Теперь он прибыл навестить царя как своего сюзерена, и с ним приехали его старший сын и несколько приближенных. Сам сатрап представлял собой странное сочетание великолепия и стоицизма: он носил великолепное одеяние, покрытое огромными драгоценностями, и взирал на окружающие его блистательные сцены едва ли не молча. Даже заняв место за столом рядом с императрицей, он был весьма неразговорчив. Напротив императорского стола сидели его вельможи; и их смущение было очевидно, причем одной из главных его причин явно являлось слабое знакомство с европейскими столовыми приборами. Эмир привез в Санкт-Петербург роскошные подарки из золота и драгоценностей на восточный манер, а также наследника своего престола, которого оставил в качестве своего рода заложника для обучения в столице.

Один выдающийся россиянин, находившийся в весьма близких отношениях с эмиром, рассказал мне кое-что об этом юноше. Хотя ему тогда было, пожалуй, четырнадцать или пятнадцать лет, поведением он был сущим ребенком: при первом же представлении императору он громко разревелся и во многих отношениях казалсь весьма незрелым. Как ни странно, когда его привели в кадетский корпус, оказалось, что он не способен пройти сколь-нибудь значительное расстояние. Его всегда заставляли сидеть на корточках и носить его на руках, и первым шагом к тому, чтобы сделать из него российского офицера, стало приучение его к ходьбе на собственных ногах. Он питал особую страсть к велосипедам: в парке при кадетском корпусе он добился больших успехов в езде на них и, отправляясь в Бухару на свои первые каникулы, увез с собой не только велосипед для себя, но и другой — для своего брата. Вскоре после его возвращения домой, когда эмир и двор собрались вместе, он продемонстрировал свои навыки; но, к его великому огорчению, эмир пришел в отвращение: мысль о том, что наследник престола может заниматься подобным делом, шла вразрез со всеми представлениями этого правителя, и он приказал немедленно уничтожить велосипеды. Однако по возвращении юноши в Санкт-Петербург он купил другой, возобновил на нем тренировки и, вне всякого сомнения, когда взойдет на престол, внедрит этот вид передвижения в мусульманских регионах Северной Азии.

Среди наиболее пышных зрелищ моего последнего года службы были свадьба и похороны. Первое событие представляло собой бракосочетание старшей дочери императора, великой княжны Ксении, в Петергофе. Оно было весьма грандиозным и проходило по обычному русскому обряду, причем самыми любопытными его элементами были шествие пары вокруг алтаря и питье из одной чаши.

Выходя после церемонии из часовни, мы, члены дипломатического корпуса, у подножия парадной лестницы оказались в толчее. Но как раз сбоку находилась большая дверь из зеркального стекла, выходившая в открытую галерею, которая соединялась с другими частями дворца; у этой двери несли вахту один из «нубийцев», которых я время от времени замечал в Зимнем дворце, — громадное создание, очень черное, с глянцевитой кожей, в максимально ярком облачении. Я много слышал об этих «нубийцах» и понимал, что их привезли из Центральной Африки по специальному повелению. На больших сборах в императорских дворцах, прямо перед тем как двери распахивались для входа их величеств и их свиты, в проемах дверей всегда показывались две огромные черные руки, готовые в мгновение ока распахнуть их, — руки двух таких «нубийцев». Я выстроил в своем воображении целое романтическое представление на их счет и теперь оказался в толпе у подножия парадной лестницы рядом с одним из них. Глядя на него снизу вверх, он сказал мне с почтительным сочувствием: «Если угодно, сэр, не желаете ли выбраться из этой толпы, сэр, через эту вот дверь?» По своему диалекту он явно был моим соотечественником, и, хотя я пребывал в некотором оцепенении от этого открытия, я механически принял его приглашение; после чего он открыл дверь, пропустил нас и сдержал толпу.

Столь же великолепными по-своему были похороны великой княгини Екатерины в Петропавловском соборе. Церемония производила глубокое впечатление, пожалуй, почти такое же, как похороны императора Николая, на которых я присутствовал в том же месте почти сорок лет назад. Император Александр III вместе со своими братьями шел за катафалком и гробом пешком, и его величество явно был сильно утомлен. Вскоре он удалился на отдых, и именно тогда у нас появились первые подозрения о его смертельной болезни. До того момента сохранялся скептицизм. Мало кто считал возможным, что человек с таким гигантским телосложением и силой может быть серьезно болен, но теперь в этом не оставалось сомнений. Стоя рядом с ним, я заметил его бледность и явную усталость и не удивился, что он дважды покидал место церемонии, очевидно, чтобы передохнуть. В этом была необходимость. В русской церкви принято стоять всем, и все мы простояли примерно с десяти часов утра до половины второго дня; однако два высоких чиновника, покрытых золотым шитьем и орденами, стоявших с восковыми свечами у гроба великой княгини, рухнули от изнеможения, и их унесли.

Что касается других зрелищ, то одним из самых великолепных была полунощная месса в пасхальную заутреню. Во время моего предыдущего визита я видел это в Казанском соборе; теперь же мы отправились в Исаакиевский собор. Церемония была грандиозной почти до немыслимости, как в прежние времена; музыка звучала неземно; и когда часы пробили полночь, прогремели пушки Петропавловской крепости, все колокола города зазвонили, а огонек, появившийся в самом дальнем конце церкви, казалось, побежал во все стороны сквозь огромную толпу, и мгновенно все словно запылало. Каждый человек в церкви держал свечу, и через несколько мгновений все они были зажжены.

Прекраснее всего была музыка на другой из этих пасхальных церемоний, когда хористы в белых облачениях выходили из алтаря и пели гимны у пустой гробницы под куполом.

Пение русских хоров во многих отношениях прекраснее аналогичной музыки в любой другой части света, за исключением разве что пения хоров берлинского собора в их лучшие годы. Я слышал Сикстинский, Паулинский и Латеранский хоры в Риме, и они, безусловно, намного уступают этим русским певцам. Никакая инструментальная музыка не допускается, равно как и женские голоса. Хористы — мужчины и мальчики. В Санкт-Петербурге существует несколько прекрасных хоров, но три из них знамениты: хор императора в часовне Зимнего дворца, хор архиепископа в Исаакиевском соборе и хор Александро-Невской лавры. Время от времени давались концерты, когда все они объединялись, и ничего более совершенного в своем роде быть не могло.

Оперной музыке также уделяется пристальное внимание. Огромные субсидии выделяются на то, чтобы привлекать главных певцов Европы на итальянскую, французскую и немецкую сцены; но самые щедрые траты идут на национальную оперу: поддержание ее на высочайшем возможном уровне считается вопросом патриотизма. Российский оперный театр — это огромное сооружение, и лучшим произведением, которое я там видел, была опера Глинки «Жизнь за царя». Поскольку она написана русским автором, на патриотическую тему и с ультралояльной точки зрения, было сделано всё, чтобы поставить ее как можно более пышно: никогда я не видел более удивительных сценических эффектов, кульминацией которых стало возвращение одного из старых царей-воителей в Кремль после его борьбы с поляками. Сцена была огромной, а шествие — великолепным. Персонажи в нем являлись точными копиями тех, кого они изображали: были точно воссозданы одеяния и украшения старых московских бояр, хранящиеся в Оружейной палате Кремля; а в конце этого шествия двигалась длинная вереница лошадей в немыслимо роскошной сбруе, в сопровождении стражи и конных вестников в ливреях варварского великолепия, и наконец — императорская карета. Нам удалось заметить казачий конвой на ее передке, но как раз в тот момент, когда корпус кареты появился в поле зрения, опустился занавес. Это стало результатом любопытного запрета, действующего во всех театрах России: ни при каких обстоятельствах не дозволяется изображать священную особу любого императора на сцене.

Что касается прочей музыки, то время от времени давались очень хорошие концерты, причем музыканты происходили, как правило, из Западной Европы.

Весьма приятными были различные экскурсии, особенно в часы долгих летних сумерек; среди них выделялись серенады, устраиваемые различными членами дипломатического корпуса. На аккуратной паровой яхте и в сопровождении певцов мы плавали среди островов в полуночные часы, время от времени останавливаясь, чтобы поприветствовать друзей, занимавших там дачи.

Что касается поездок по империи, то я уже приводил в главе о Толстом некоторые сведения о своем втором визите в Москву; более же подробный рассказ отложен для главы «Различные экскурсии и впечатления». То же самое можно сказать и об экскурсии, совершенной во время одних из моих каникул в Швецию, Норвегию и Данию.

В 1893 году, когда новая администрация привела к власти партию, оппозиционную моей собственной, я подал президенту Кливленду прошение об отставке и, в полной уверенности, что оно будет принято, сдал свою квартиру; но поскольку вместо принятия последовало весьма любезное проявление доверия, благосклонности и желания президента, чтобы я остался на своем посту, я прослужил еще год, уделяя свободное время завершению своей книги. Затем, ощутив необходимость уехать в другое место для ее доработки, я написал президенту, благодаря его за доверие и доброту, но сделав свою отставку окончательной и назвав дату, когда мне будет абсолютно необходимо покинуть Россию. Результатом этого стало очень доброе письмо от него; названное мной время было принято, и 1 ноября 1894 года, к моему особую удовлетворению, я вновь освободился от официальных обязанностей.

ГЛАВА XXXIX

В КАЧЕСТВЕ ЧЛЕНА ВЕНЕСУЭЛЬСКОЙ КОМИССИИ — 1895–1896 гг. Ранним утром, прямо в конце 1895 года, когда я работал перед пылающим камином в своей библиотеке в университете и за окном завывали зимние бури, мне принесли карточку с именем мистера Хамлина, помощника министра финансов Соединенных Штатов. Пока я гадал, что в это время года могло заставить человека оставить столь важные обязанности в Вашингтоне и прибыть на суровые холмы центрального Нью-Йорка, он вошел и вскоре изложил суть своего дела, которая заключалась в том, чтобы предложить мне от имени президента Кливленда место в комиссии, уполномоченной Конгрессом урегулировать границу между республикой Венесуэла и Британской Гвианой.

Вся эта история привлекла огромное внимание не только в Соединенных Штатах, но и во всем мире. Создание комиссии стало результатом цепи обстоятельств, весьма почетных для президента, его государственного секретаря мистера Олни и Конгресса. В течение многих лет венесуэльское правительство пыталось установить границу между своей территорией и территорией своего могущественного соседа, но безрезультатно; тем временем британская граница, казалось, все дальше вдвигалась в пределы территории маленькой латиноамериканской республики. Год за годом Венесуэла также взывала к Соединенным Штатам, а Соединенные Штаты обращались к Великобритании. Американские государственные секретари и послы при дворе Сент-Джеймс «выражали надежду», «сожалели» и «имели честь возобновить заверения в своем высочайшем уважении», но всё было тщетно. Наконец этот вопрос был представлен госсекретарем Олни правительству лорда Солсбери; и теперь в ответ на основную депешу мистера Олни по этому поводу лорд Солсбери после нескольких месяцев задержки направил ответ, в котором отклонял арбитраж и добавлял, что международное право не признает доктрину Монро. Это казалось даже более чем дерзким; ибо, если вспомнить, что доктрина Монро изначально была сформулирована при одобрении Великобритании, что она прославлялась в парламенте и британской прессе в 1823 году и в последующие годы, а также что Великобритания проводила политику в различных частях земного шара, особенно в Средиземноморье и на Дальнем Востоке, на соблюдении которой она настаивала перед всеми прочими державами без какой-либо опоры на международное право, такой аргумент выглядел почти оскорбительным.

Так это, очевидно, и виделось мистеру Кливленду. Вероятно, на свете не существовало человека менее склонного к демагогии или авантюрной политике; но, когда он вник в это дело, его американские инстинкты явно пробудились. Он увидел тогда то, что теперь понятно каждому: что настало самое подходящее время для того, чтобы четко и решительно сформулировать американскую доктрину по этому вопросу. Он сделал это и в послании Конгрессу предложил: поскольку Великобритания не желает доверять определение границы арбитражу, Соединенным Штатам следует назначить комиссаров для выявления надлежащей границы, а затем, установив ее, поддержать свою сестринскую американскую республику в ее отстаивании.

Разумеется, президента стали ожесточенно атаковать со всех сторон; даже те, кто именовался «лучшим элементом» в республиканской и демократической партиях и прежде были его горячими сторонниками, теперь превратились в его ярых врагов. Его обвиняли в «демагогии» и «джингоизме», но он твердо гнул свою линию. Конгресс, включая основную массу республиканцев, поддержал его; народ в целом встал на его сторону; и в результате была назначена комиссия по определению границы, которая приступила к работе в Вашингтоне. Комиссарами в порядке, названном президентом, стали: Дэвид Дж. Брюэр из Канзаса, судья Верховного суда Соединенных Штатов; главный судья Олви из округа Колумбия; Эндрю Д. Уайт из Нью-Йорка; Ф. Р. Кундерт, видный член нью-йоркской коллегии адвокатов; и Дэниел С. Гилман из Мэриленда, президент Университета Джонса Хопкинса.

По прибытии в Вашингтон мы испытали сильное уныние. Мы оказались в гуще географических и юридических вопросов, не видя ни единой нити, ведущей куда-либо. Права Великобритании проистекали из прав Нидерландов с 1815 года; права Венесуэлы восходили примерно к 1820 году от Испании; однако отыскать границу, разделяющую их на этой огромной, преимущественно необитаемой территории между реками Ориноко и Эссекибо, казалось невозможным.

Первоначальные права Нидерландов были получены от Испании по Мюнстерскому договору 1648 года; и при изучении этого объемного документа, который урегулировал важные вопросы в различных частях света после длившейся почти восемьдесят лет смертельной религиозной, политической и военной борьбы, наше внимание привлекла одна небольшая оговорка, а именно: та, в которой испанцы, несмотря на свою жгучую ненависть к голландцам, соглашались с тем, что последние могут вести военные действия против «неких других людей» в отношении территориальных прав в Америке. Эти «некие другие люди» не были указаны точно; и мы надеялись, выяснив, кем они являются, получить ключ к фундаментальным фактам дела. Тотчас же двое из трех наших юристов, судья Брюэр и мистер Кундерт, завязали спор по этому вопросу: один из них отстаивал ту точку зрения, что под этими «другими людьми» подразумевались индейцы карибы, жившие к югу от устья Ориноко, которые были дружелюбны к голландцам, но непримиримы к испанцам, и что их территорию следует рассматривать как фактически голландскую и, следовательно, как перешедшую окончательно к Англии. Другой же оппонент настаивал на том, что речь шла о бразильцах и это не имело никакого отношения к предмету нашего рассмотрения. На протяжении двух полных заседаний эти господа с большой проницательностью вели юридические баталии на этот счет, в то время как остальные из нас почти не вставляли ни слова.

В начале третьего заседания я осмелился выступить с возражением, заявив, что это исторический, а не юридический вопрос; что его невозможно разрешить с помощью юридических аргументов; что прежде всего необходимо выяснить, зачем этот пункт был включен в договор, а затем — на основе всей предшествовавшей этому истории — установить, кем могли быть те «другие лица», столь туманно упомянутые и брошенные испанцами на произвол судьбы голландцев; и я настаивал на том, что, поскольку это вопрос исторический, он должен быть разрешен историками-экспертами. Комиссия признала справедливость этого довода, и по моему предложению мы призвали на помощь мистера Джорджа Линкольна Бёрра, профессора истории Корнельского университета. Вовсе не близкая дружба, связывающая нас на протяжении стольких лет, побуждает меня утверждать, что из всех знаковшихся мне историков он — один из самых выдающихся благодаря своей способности к исследованию, цепкости памяти, почти сверхъестественной точности, умению охватывать умом всю область изысканий в целом, а также верности истине и справедливости. Ему поручили эту задачу и предоставили доступ к библиотекам Конгресса и Государственного департамента, а также к обширным собраниям книг и карт, переданным в распоряжение комиссии. Наиболее важными из них были коллекции Гарвардского университета и Университета Висконсина. Как ни странно, последнее учебное заведение, находящееся в глубине нашей страны, обладает обширной и ценнейшей коллекцией карт, относящихся к истории колонизации Южной Америки. Спустя две недели профессор Бёрр представил отчет, и никогда еще отчет не вызывал такого удовлетворения. Он исторически распутал всю эту тайну и обнаружил, что, поскольку правительство Бразилии смухтовало и перед испанцами, и перед голландцами, Испания разрешила Нидерландам отомстить за неприятности, причиненные обеими сторонами. Мы также пользовались бесценными услугами мистера Джастина Винсора, библиотекаря Гарвардского университета, выдающегося историка и географа, а также профессора Джеймсона из Браунского университета, также отличившегося на этом поприще, в отношении карт и ранней истории колонизации. Помимо них, мистер Маркус Бейкер из Береговой охраны США помогал нам изо дня в день составлять карты тех территорий, которые мы хотели изучить особенно тщательно.

Вся эта работа была незаменимой. В самом начале наших заседаний нам представили первую из серии британских «голубых книг» по всему этому вопросу; и при всем моем восхищении лучшими страницами британской истории, политики и жизни, беспристрастность вынуждает меня сказать, что этот документ делал честь кому угодно, но только не людям, непосредственно за него отвечавшим. В нем содержалось несколько абсолютно безосновательных утверждений, которые пытались подкрепить ссылками на авторитеты, при проверке оказавшиеся не подтверждающими приписываемое им толкование ни в малейшей степени. Должен признаться, что ничто, кроме разве что поведения британских «экспертов» в вопросе о Беринговом море, никогда еще не подрывало мою веру в «британскую честную игру» столь близко к критической черте. И не одни только американские комиссары судили этот документ столь сурово. Критики выступали с его осуждением даже на страницах лондонской «Таймс», пока он не был заменен другим, честным и справедливым.

Я, разумеется, ничего не возвожу на ведущих британских государственников, ведавших всем венесуэльским вопросом. Виновниками, вне всякого сомнения, были некие подчиненные, чье рвение превзошло их честность. По-видимому, они полагали, что в Соединенных Штатах, которые они, вероятно, считали страной новой, неотесанной и слишком поглощенной погоней за долларами, чтобы взрастить ученых, их цитаты из источников, более или менее труднодоступных, избегнут критического рассмотрения. Однако их поведение вскоре было разоблачено, и даже их патроны присоединились к отречению от некоторых из их фундаментальных утверждений. Профессор Бёрр был отправлен за границу и в Гааге сумел извлечь из библиотеки и архивов сокровища, касающиеся старого голландского владычества, и переслать массу ценного материала для наших обсуждений. В Лондоне он также быстро проявил свои качества, которые были признаны даже некоторыми ведущими британскими географами. Последние поначалу казались склонными предаваться тому, что немец мог бы назвать «тенденциозной» географией; но ясность, искренность и честность нашего агента вскоре завоевали их уважение, и после этого исследователи с обеих сторон работали в полном согласии. В то время как вышеупомянутые выдающиеся юристы ведали главным образом правовыми вопросами, президенту Гилману, который в молодости был профессором физической и общей географии в Йеле, поручили всё дело с поиском и составлением карт; а на мою долю и долю остальных выпала обязанность изучать поступающий материал и докладывать о нем. Поселившись в Вашингтоне, я усердно занялся чтением масс книг, переписки и других документов, а также изучал карты до тех пор, пока не почувствовал себя так, словно я жил в той стране и был лично знаком с голландскими губернаторами на реке Куюни и испанскими монахами на Ориноко. В результате каждым из нас были подготовлены более или менее предварительные линии границы, причем наши с судьей Брюэром линии совпадали весьма близко, а остальные не слишком отклонялись от них в каких-либо важных пунктах. В ходе этого расследования я научился глубоко уважать одного бывшего премьер-министра Великобритании — лорда Абердина, которого я хорошо помнил опозоренным и отстраненным от власти во время моего пребывания в России в пору Крымской войны. У него хватило мудрости в те дни не верить в войну с Россией и желать мирного решения турецкой проблемы, но его мнение было отвергнуто, и решение попытались найти посредством войны, стоившей огромных жертв кровью и средствами, войны внешне успешной, но на деле проигранной. Его с позором изгнали с поста, и я хорошо помню, как видел в то время весьма удачную карикатуру в журнале «Панч», изображавшую его в короне и мантиях, крепко спящим у штурма корабля государства, который качало на волнах и который, казалось, готов был пойти ко дну.

С тех пор его мудрость, полагаю, была признана; и теперь я рад признать тот факт, что из всех многочисленных британских государственных деятелей, занимавшихся венесуэльским вопросом, он явно был самым справедливым. Проведенная им линия казалась мне самой справедливой из всех возможных. Он не пытался захватить устье Ориноко и не петлял в поисках лакомых золотых приисков или ценных стратегических точек с целью их включения. Сама венесуэльская сторона выказывала готовность принять его предложение; но в качестве причины отказа заявляла, что британское правительство читало ей столь оскорбительные нотации относительно ее внутренней политики, что чувство собственного достоинства запрещало ей соглашаться хоть с какой-то его частью.