«Автобиография Эндрю Диксона Уайта. Том 2»

Но были и некоторые другие так называемые государственные деятели, к которым у меня было совсем другое отношение. Одним из них был министр внутренних дел. Ничто не могло быть более обманчивым, чем его манеры. Ему всегда казалось, что он готов согласиться с идеями своего собеседника, но у него была одна фундаментальная идея, и только одна, — по всей видимости, никогда не делать ничего из того, чего можно было бы избежать. Он всегда казался мне этакой крупной медузой: внешне выглядел так, будто у него есть миссия, но при ближайшем рассмотрении оказывался бесформенным и скользким. Его теория, по-видимому, звучала так: «Нет действия — нет ответственности»; и во всей Российской империи этот принцип действия, или, вернее, бездействия, судя по всему, распространен очень широко.

У меня был один опыт общения с этим чиновникам, которого, к счастью, с тех пор освободили от должности и задвинули в число бездельников российского сената, показавший мне, что он собой представляет. Две американские дамы наилучшего воспитания и культуры, имевшие самые благоприятные рекомендательные письма, останавливались в Санкт-Петербурге и встречались за моим столом и в других местах с некоторыми из самых интересных людей в российском обществе. Из Санкт-Петербурга они отправились в Москву; и после приятного пребывания там уехали в Вену через Варшаву. Вернувшись домой поздно ночью примерно неделю спустя, я обнаружил от них отчаянную телеграмму, в которой сообщалось, что их остановили на австрийской границе и отправили обратно на пятьдесят миль в грязную русскую деревушку; что весь их багаж уехал в Вену; что из-за отсутствия банкира в том маленьком селении, где они находились, их аккредитив ничего не стоил; что все это произошло из-за отсутствия самой незначительной формальности в паспорте; что они получили все визы, которые предположительно требовались в Санкт-Петербурге и Москве; и что, хотя американский консул в Варшаве заявил, что их достаточно для выезда из империи, они были остановлены мелким российским чиновником из-за отсутствия визы варшавской полиции.

Рано утром я отправился к министру внутренних дел, изложил ему дело, рассказал все об этих дамах — об их высоком положении, привезенных ими письмах, людях, с которыми они встречались, — заверил его, что ничто не может быть дальше от реальности, чем малейшая склонность с их стороны к какому-либо вмешательству в дела российского правительства, и попросил отправить телеграмму, разрешающую их отъезд. Он был крайне щедр на заверения в своей готовности помочь. Ничто на свете, казалось, не доставило бы ему большего удовольствия; и хотя в его речах присутствовала какая-то атмосфера, которая мне не совсем нравилась, я поверил, что надлежащий приказ будет отдан. Но шло драгоценное время, и от дам снова приходили телеграммы о том, что ничего не сделано. Я снова пошел к министру, чтобы привлечь его внимание к этому вопросу; он вновь принял то же состояние медузы — любезное, но увертливое. Тогда я осознал ситуацию; немедленно отправился к градоначальнику Санкт-Петербурга генералу фон Валю, хотя это не совсем входило в его компетенцию; и он, человек характера и энергии, принял необходимые меры, и дамы были освобождены.

Подобно столь многим другим знакомым мне людям, которые приезжали в Россию и были восхищены ею на протяжении всего пребывания, эти дамы вернулись в Америку заклятыми ненавистницами империи и всего, что в ней находится.

Что касается фон Валя, который казался мне одним из самых лучших российских чиновников из всех встреченных мною, то впоследствии он получил награду за свои качества: от царя — перевод на губернаторство в провинцию, а от анархистов — пулю, которая, хотя и предназначалась для его убийства, лишь ранила его.

Множество людей страдало от этой особенности российского управления — от уклонения от труда и ответственности. Среди них был дворянин, принадлежавший к одному из самых почитаемых русских семейств, который сильно увлекся плодоводством и стремился доставлять продукцию своих крупных имений на юге России в Москву и Санкт-Петербург. Он рассказывал мне, что пробовал снова и снова, но чиновники пожимали плечами и не хотели утруждать себя; что в конце концов он заставил их дать ему товарный вагон и привезти партию фруктов в Санкт-Петербург как можно скорее; но хотя поездка должна была занять всего три-четыре дня, на нее ушло несколько недель, и, конечно же, все фрукты испортились. Когда я рассказал ему о фруктовых поездах, которые довозят продукцию Калифорнии через весь наш континент и распределяют ее по атлантическим портам, позволяя даже находить ее свежей на рынках Лондона, он едва не расплакался. Это был еще один результат государственного контроля над железными дорогами. На самом деле на столах ремесленников в большинстве американских городов, какими бы маленькими они ни были, можно увидеть гораздо больше и лучшие фрукты, чем в самых роскошных домах Москвы и Санкт-Петербурга; и все это исключительно потому, что в нашей стране энергичные люди осуществляют перевозки с некоторым стремлением завоевать общественное одобрение и покровительство, в то время как в России орды государственных чиновников уклоняются от труда и забот настолько, насколько это возможно.

Еще одним пострадавшим был очень энергичный человек, занимавший разные высокие посты, но явно сильно разочарованный. Он показал мне образцы различных богатых руд из разных уголков империи, но сетовал, что некому взяться за работу по извлечению этих богатств. Было совершенно очевидно, что для тогдашнего министра внутренних дел, как и для ряда других департаментов, главным вопросом было «как этого не делать». Очевидно, этот министр и подобные ему чиновники считали, что если поощрять крупные предприятия и промышленность, они станут настолько масштабными, что ими будет трудно управлять; следовательно, было бы удобнее держать дела в как можно более скромных рамках.

На этот безмятежный взгляд на общественный долг приходилось несколько заметных исключений. Хотя Сергей Витте был самым выдающимся из них, нашелся один человек, который впоследствии приобрел печальную известность и который, когда я переправляю эти строки, только что погиб от руки убийцы. Этим чиновником был Вячеслав Плеве, который во время моего знакомства с ним был лишь товарищем министра внутренних дел, но брал на себя, судя по всему, все важные обязанности своего начальника господина Дурново. Я неоднократно встречался с ним для обсуждения статуса различных американских страховых компаний в России, и был благоприятно впечатлен его проницательностью, энергий и любезностью. Поэтому для меня стало неожиданностью, когда, став полноправным министром, он расцвел махровым цветом как злейший, жестокий и явно близорукий реакционер. Весь мир был поражен убийственными жестокостями против евреев в Кишиневе, которые он мог легко предотвратить; и ничего более жестокого или близорукого, чем его обращение с Финляндией, не было известно со времен отмены Людовиком XIV Нантского эдикта. Я могу объяснить его курс лишь тем, что он стремился завоевать расположение реакционной фракции, которая до настоящего времени контролировала царя, и таким образом пробиться к высшей власти. Он превратил самую лояльную и счастливую часть империи в самую нелояльную и несчастную; он противопоставил себя патриотизму, чувству справедливости и всем высшим интересам и чувствам финского народа; и он принял смерть от рук мстителя, который, уничтожив врага своей страны, нанес страшный удар по счастью своей родины.

Хотя вдумчивый американец должен осудить многое из того, что он видит в России, есть одна вещь, которой он не может не восхищаться и которую не может не противопоставить к невыгодному для своей собственной страны сравнению; и это тот факт, что Россия высоко ценит свое гражданство. Его ценность, какова бы она ни была, является результатом вековых борьбы, долгих излияний крови и сокровищ; и русские веят, что оно куплено слишком дорогой ценой и во всех отношениях слишком драгоценно, чтобы разбазаривать его и торговать им вразнос как никчемной вещью. С другой стороны, когда видишь, как гражданство Соединенных Штатов, которое должно быть в миллион раз драгоценнее российского, неразборчиво даруется десяткам тысяч людей, абсолютно не пригодных для его осуществления, — чье осуществление такового, кажется, порой способно разрушить республиканское правление; когда видишь, что право его присвоения предоставлено наименее респектабельному классу чиновников по приказу околоточных политиков, без надлежащих гарантий и порой без всякого уважения к законам; когда видишь, как оно проституируется людьми самого негодного класса — и, поистине, хищнического класса, — которые покинули Европу ровно настолько, чтобы получить его, а затем покинули Америку, чтобы избежать обязанностей как своей родины, так и принявшей их страны, и воспользоваться привилегиями обоих гражданств без единой мысли об обязанностях каждого из них, используя их зачастую в мошеннических карьерах, — чувствуешь, что Россия в этом отношении ближе к истинному идеалу, чем мы.

На самом деле, у нас нет никакой мелкой акционерной компании, долю в которой не считали бы практически превосходящей это наше гражданство, ради которого были принесены такие жертвы и за которое столько наших лучших людей отдали свои жизни. Ни один акционер в самой ничтожной производственной компании и помыслить не может о том, чтобы допустить людей к участию в ней без демонстрации их реальной пригодности к такому допуску; однако допуск к американскому гражданству не окружен подобными гарантиями: его удешевили и опошлили до такой степени, что многие из тех, кто прежде почитал его, стали над ним глумиться. От этого зла Россия по крайней мере свободна.

ГЛАВА XXXV

«ВСЕХ СОРТОВ И СОСТОЯНИЙ ЛЮДИ» В РОССИИ — 1892-1894 Еще одним ведомством, которое меня заинтересовало, было так называемое «Министерство народного просвещения», во главе которого стоял граф Делянов. Он, безусловно, был человеком культуры; но название его ведомства было неправильным, ибо его обязанностью явно было предотвращение просвещения широкой публики. Российская теория, очевидно, заключается в том, что определенное небольшое число людей должно быть обучено до определенного уровня для выполнения своих специальных обязанностей; однако помимо этого все, похожее на всеобщее образование народа, должно пресекаться; отсюда русский крестьянин — самый невежественный и беспомощный в христианском мире.

Среди очень многих самых рьяных русских явно наблюдалась склонность ставить себе в заслугу эту несовершенную цивилизацию и культивировать ненависть к любому народу, у которого они отчетливо видели что-то лучшее: отсюда получилось так, что подобно тому, как столь многие французы ненавидят Великобританию, а многие в отсталых, небрежных регионах нашей страны ненавидят Новую Англию, среди больших слоев россиян вошло в полную моду ненавидеть все немецкое и особенно презирать прибалтийские провинции.

Однажды вечером во время моего пребывания там молодой русский на светском собрании военных и других чиновников выразил это чувство, сказав: «Я надеюсь, скоро настанет время, когда мы вычистим всех этих немцев из русской службы; они — проклятие страны». На это присутствовавший там молодой американец, отличавшийся прямотой суждений, немедленно ответил: «Как вы собираетесь это сделать? Я заметил, что, как правило, вы редко доверяете должность, действительно сопряженную с высокой ответственностью, русскому; вы обычно отдаете ее немцу. Когда император едет на маневры, осмеливается ли он доверить свое ближайшее окружение русскому? Никогда; он поручает его генералу Рихтеру, который является остзейским немцем. А когда его Величество здесь, в городе, осмеливается ли он доверить свою личную безопасность русскому? Вовсе нет; он полагается на фон Валя, градоначальника Санкт-Петербурга, другого немца». И этот прямолинейный американский юноша продолжил перечисление ведущих остзейских немцев на постах высочайшей ответственности, в конце концов сказав: «Вы знаете так же хорошо, как и я, что если бы спасение императора зависло на любом из вас, а вы бы увидели симпатичную женщину, вы бы мгновенно забыли о своем государе и побежали за ней».

Рихтера и фон Валя я знал, и они, безусловно, были людьми, которых можно уважать, — вдумчивыми, серьезными, преданными долгу. Всякий раз, когда императора видели на смотре, Рихтер находился рядом; всякий раз, когда их Величества были в оперном театре или в любом общественном месте, там присутствовал фон Валь, не сводивший с них глаз.

Молодой американец мог бы теперь добавить, что когда понадобился человек для защиты Порт-Артура, был выбран другой немец — Стессель, чьим героизмом сейчас рукоплещет весь мир, как некогда он рукоплескал Тотлебену, генералу немецкого происхождения, который унес с собой русские лавры Крымской войны.

Одним российским чиновником, к которому, казалось, испытывали глубокое и широкое уважение, был граф Воронцов-Дашков; и я думаю, что наш неугомонный американец сделал бы для него исключение. Нанеся ему однажды визит по поводу распределения американской помощи голодающим крестьянам, я был сильно впечатлен его прямолинейной честностью: ему всеобще приписывали прекращение давнего казнокрадства и грабежей в Зимнем дворце.

Одним из самых интересных среди всех встреченных мною русских был генерал Анненков. Поскольку его шурин Струве, российский министр в Вашингтоне, дал мне рекомендательное письмо к нему, наши отношения стали довольно близкими. Он весьма отличился строительством закавказской железной дороги, но его главным подвигом было присоединение Бухары. Рассказ об этом, поведанный мне членом его семьи, любопытен. Руководя своей огромной массой людей и продвигая прокладку рельсов через пустыню, он внезапно обратил внимание на каких-то всадников вдалеке, скакавших к нему изо всех сил. По их прибытии выяснилось, что их лидером был сын бухарского эмира. Поскольку этот правитель только что скончался, остальные сыновья пытались пробиться к трону, перерезая друг другу глотки, но этот решил бежать к русским за спасением. Анненков сразу понял суть дела: с большим отрядом своей кавалерии он немедленно двинулся в Бухару со своим гостем бок о бок; прорвался сквозь все препятствия; посадил молодого принца на трон и тем самым сделал его русским сатрапом. Позже я расскажу о визите этого принца в Санкт-Петербург. Было очевидно, что Анненков во время моего пребывания не был в фаворе. Говорили, что ему поручили крупные ирригационные работы, чтобы дать работу крестьянам во время голода, и что он справился с ними плохо; но было ясно, что это не главная трудность: его, судя по всему, считали слишком прогрессивным и либеральным, и в том кипящем котле интриг, который сосредоточен в Зимнем дворце, его амбиции потерпели крах.

Другим русским, который меня заинтересовал, был Галкин-Враской. Он день и ночь преданно занимался улучшением российской тюремной системы. В том, что в такой работе была острая необходимость, сомневаться не приходилось; однако тот факт, что эта высокопоставленная персона на государственной службе так предана улучшениям и созвала в России съезд лиц, заинтересованных в усовершенствовании тюремных систем, заставил меня думать, что российское правительство не столь абсолютно и преднамеренно жестоко в своем тюремном устройстве, как внушали западному миру.

Еще одним интересным русским был граф Орлов-Давыдов; и когда я встретил его сразу после его возвращения с Чикагской выставки за столом генерала Анненкова, он поделился со мной своими впечатлениями. На мой вопрос о том, что показалось ему самым забавным в Америке, он ответил, что это был «духовный концерт» в воскресенье в церкви в Колорадо-Спрингс, где музыка вальсов Штрауса и комических песен Оффенбаха составляла главные номера, причем публика воспринимала их все чрезвычайно серьезно.

В литературном отношении чтение французских драм князем Джоном Голицыным показалось мне восхитительным. Что касается исторических изысканий, самым интересным человеком для меня оказался профессор Деметриев, которого привел ко мне домой Победоносцев. Я читал «Жизнь императрицы Екатерины» Бильбасова; и когда я задал по этому поводу несколько вопросов, профессор рассказал, что после смерти императрицы ее сын, император Павел, поручил изучение ее бумаг Ростопчину, который при их разборе обнаружил шкатулку, содержащую письма и тому подобное, которые она, очевидно, считала особенно ценными, и среди них — письмо от Орлова с подробностями убийства ее мужа Петра III в Ропше. В письме вкратце говорилось, что Орлов и его сообщники попытались захватить Петра, который очевидно направлялся в Санкт-Петербург, чтобы заточить в тюрьму императрицу Екатерину (если не предать ее смерти), император оказал сопротивление, и в конце концов в ходе борьбы был убит. Профессор Деметриев затем сообщил, что император Павел показал эти бумаги своим сыновьям Александру и Николаю, которые впоследствии сменили его на престоле, и выразил свою благоговейную признательность за то, что убийство Петра III не было преднамеренным и, следовательно, их бабушка не была убийцей.

Это напоминает мне, что во время моего первого визита в Санкт-Петербург я часто проходил во время прогулок мимо старого Павловского дворца и что там был один ряд окон, тщательно зарешеченных: они принадлежали комнатам, в которых сам император Павел был убит ради защиты жизни его сына Александра и семьи в целом.

Другой россиянин, князь Сергей Волконский, был, безусловно, самым разносторонним человеком из всех, кого я когда-либо знал: драматургом, актером, эссеистом, оратором, лектором — и восхитительным в каждом из этих амплуа. На обеде, данном мне перед моим отъездом из Санкт-Петербурга русскими, которые принимали участие в Чикагской выставке, я был несколько смущен тем фактом, что речи различных официальных лиц произносились на русском языке, и поскольку я так несовершенно понимал их, я не мог знать, какую линию поведения выбрать, когда настанет очередь моей собственной речи; но вскоре председатель, министр Делянов, обратился к молодому князю Сергею, который вышел вперед очень скромно и на прекрасном английском языке изложил для моего сведения резюме всей череды русских речей, завершив его превосходной собственной речью. Его речи и выступления в Чикаго были поистине замечательными; а когда он вновь посетил Америку, его лекции по русской литературе в Корнельском университете, в Вашингтоне и в других местах были достойны Коллеж де Франс. Этот молодой человек мог свободно и идиоматически говорить не только на своем собственном языке, но и по-английски, по-французски, по-немецки, по-итальянски и, я не знаю, на скольких еще языках.

Чтобы встретить выдающихся людей науки, я обычно посещал Латинский квартал; и там, в доме профессора Воейкова из Санкт-Петербургского университета, я время от времени встречал значительный круг тех, с кем стоило познакомиться. Один из тех, кто произвел на меня особенно сильное впечатление, был адмирал Макаров. Недавно пришли новости о его гибели во время командования русским флотом в Порт-Артуре — его флагманский корабль вместе почти со всеми находящимися на борту был потоплен торпедой. При дворе, в университетском квартале, а позже в Вашингтоне я часто встречал его и причислял к полудюжине лучших русских, которых я когда-либо знал. Заслужив славу энергичного и искусного командира в турецкой войне, он посвящал себя научной стороне своей профессии. Он добился успеха со своим колоссальным ледоколом в различных северных водах, а теперь направлял свои основные мысли на составление карты всех океанов в огромном масштабе в отношении ветров и течений. В его изложении, с тихим энтузиазмом, это казалось одним из величайших триумфов индуктивного метода со времен лорда Бэкона. С сенатором Семеновым и принцем Григорием Голицыным у меня были очень интересные беседы об их азиатских путешествиях, и я был весьма поражен простотой и силой Менделеева, который сегодня, безусловно, является одним из двух-трех ведущих ныне живущих авторитетов в химии. Хотя ученые, если они не занимают высоких официальных постов, не появляются при дворе, я был рад обнаружить, что среди русских дворян были те, кто ценил их; и превосходный пример этого однажды проявился в моем собственном доме. Это было на обеде, когда присутствовал молодой русский очень высокого происхождения; и я испытывал большие сомнения относительно вопроса о старшинстве, поскольку при данных обстоятельствах это было дело первостепенной важности. Наконец моя жена подошла к самому дворянину и прямо спросила его об этом. Его ответ сделал ему честь: он сказал: «Мне было бы стыдно занимать здесь старшинство перед таким человеком, как Менделеев, который является честью для России в глазах всего мира; и я искренне надеюсь, что ему будет предоставлено первое место».

В петербургском обществе также были различные интересные женщины, причем дни приема у двух из них были особенно привлекательны: поистине они напоминали французские салоны времен старого режима.

Одна из этих дам — княгиня Волконская — казалось, интересовала всех мужчин, не поглощенных пустяками; и результатом было то, что в ее доме слышали, как лучшие люди Санкт-Петербурга обсуждают самые интересные вопросы.

Другой была австрийская посольша, графиня Волькенштейн, которую я немного знал годами ранее как графиню Шлейниц, жену министра королевского двора в Берлине. В ее дни приема можно было услышать лучшие беседы самых интересных мужчин; и именно в салонах этих двух дам происходили те разговоры, которые я записал в своей «Истории борьбы науки», показывая развитие легенды о чудесном исцелении петербургского архиепископа отцом Иоанном Кронштадтским.

Другим местом, которое особенно привлекало меня, был дом генерала Игнатьева, бывшего посла в Константинополе, где из-за его предполагаемого отсутствия принципиальности в развязывании войны с Россией он получил прозвище «Ментир-паша». Его жена была дочерью Кутузова, главного русского противника Наполеона в 1812 году; и ее рассказы о России в ее ранние дни и о ее жизни в Константинополе порой были завораживающими.

Я помню, как встретил в ее доме однажды княгиню Урусову, которая сказала мне, что император Александр говорил ей: «Я хотел бы, чтобы каждый мог увидеть пьесу Сарду „Термидор“ и узнать, чем является революция на самом деле»; и что она ответила: «Революции подготавливаются задолго до того, как они разражаются». Это показалось мне весьма здравым кусочком философии, над которым любому русскому монарху стоило бы призадуматься.

Юная княгиня Радзивилл также была особенно привлекательна. В одной из ее комнат висел портрет Бальзака, написанный сразу после смерти, и он был весьма поразителен. Это побудило ее рассказать мне очень интересные истории о своей тете, мадам де Ганска, которой Бальзак писал свои знаменитые письма и на которой он в конце концов женился. Я встретил в ее доме другую даму высокого звания, знакомство с которой у меня изначально было несколько любопытным. Заглянув однажды во второй половине дня в дом Генри Ховарда, первого секретаря британского посольства, я встретил в толпе рослую даму простого покроя, которую никогда раньше не видел. Будучи представлен ей и случайно не расслышав ее имени, я продолжал разговор и обнаружил, что она путешествовала сначала по Австралии, затем по Калифорнии, оттуда через наш континент в Нью-Йорк; и ее рассказы о том, что она видела, очень заинтересовали меня. Но некоторое время спустя я снова встретил ее в доме княгини Радзивилл и тогда обнаружил, что она была английской герцогиней Бэкингемской. Однажды я разговаривал с княгиней и ее гостьей о сокровищах Императорской библиотеки и особенно о чудесной коллекции автографов, среди которых была тетрадь для упражнений Людовика XIV в детстве, которая показывала старания, приложенные к тому, чтобы заставить его понять даже в отрочестве, что он был безответным самодержцем. На одной из ее страниц строка для копирования звучала следующим образом:

L'hommage est du aux Roys, ils font ce qu'il leur plaist.—LOUIS.

Под этим начинающий монарх написал те же слова шесть раз с детской тщательностью, сохраняя линии ровными, а промежутки регулярными. Поскольку мой рассказ об этом побудил княгиню попросить меня отвезти ее и ее подругу в библиотеку и показать им некоторые из этих вещей, я охотно согласился, написал директору, назначил встречу на определенный день и, когда пришло время, заехал за дамами. Но возник забавный курьез. Накануне я встретил двух сообразительных американок, и когда они спросили меня о том, что стоит посмотреть в первую очередь, я особо порекомендовал им посетить Императорскую библиотеку. Прибыв к дверям с княгиней и герцогиней, я был удивлен, обнаружив, что никаких приготовлений к нашему приему не было сделано — фактически, наш приход казался неожиданностью; и прошло немало времени, прежде чем директор и другие официальные лица подошли к нам. Тогда я узнал, в чем заключалась сложность. Две американские дамы в абсолютно доброй вере посетили библиотеку несколькими часами ранее; и когда они сказали, что американский посланник порекомендовал им прийти, было сразу принято за само собой разумеющееся, что ИМЕННО ОНИ были княгиней и герцогиней, и им показали все с почти королевскими почестями, причем чиновники так и не обнаружили ошибку до нашего прибытия.

Американская колония в Санкт-Петербурге была очень мала. Интересные соотечественники время от времени приезжали по разным делам, и я был рад видеть их; но одним из тех, чьи визиты приветствовались наиболее сердечно, был бывший консул, мистер Принц, самобытный, проницательный янки из Новой Англии, и его воспоминания о некоторых моих предшественниках были преисполнены интереса для меня.

Одно из них особенно засело в моей памяти. Оно относилось к бывшему сенатору Соединенных Штатов, который около 1840 года был направлен в Россию в качестве посланника. В архивах миссии имелись различные свидетельства того, что трезвость не была отличительной добродетелью этого джентльмена, и среди них — очень многие копии записок, в которых министр через секретаря миссии извинялся за то, что не может соблюсти обязательства в Министерстве иностранных дел, ссылаясь на «внезапное недомогание».

Мистер Принц рассказал мне, что однажды камердинер этого посланника, бывший ирландцем, пришел в консульство и сказал: «Ой не стану больше оставаться у его превосходительства; я с ним покончил».

— В чем теперь проблема? — сказал мистер Принц.

— Ну, — сказал человек, — сегодня утром я подумал, что пора вытащить его превосходительство из постели, ибо он был пьян около недели и большую часть времени лежал в постели; и вот я подошел к нему и говорю мягко: „Не желает ли ваше превосходительство чашку кофе?“, как вдруг он поднялся и ударил меня по лицу. После этого я взял его за воротник, вытащил из постели, перетащил через комнату, показал ему его уродливую физиономию в зеркало и сказал ему: „Разве это глаза посланника экстраординарного и полномочного министра?“»

Среди интересных напоминаний о моих предшественниках было письмо в архивах, написанное около 1832 года мистером Бьюкененом, впоследствии сенатором, посланником в Лондоне, государственным секретарем и президентом Соединенных Штатов. Это было дружеское послание официальному лицу в нашей стране и продолжалось примерно так: «Мне почти стыдно говорить вам, что ваши письма ко мне, мои к вам и, по сути, все, что приходило и уходило между нами по почте, читалось чужими глазами, а не нашими. Это было справедливо для вашего последнего письма ко мне и, без сомнения, будет справедливо для этого письма. Можете ли вы это вообразить? Подумайте о моральной низости существа, нанятого для того, чтобы вскрывать личные письма и читать их! Можете ли вы вообразить работу более унизительную? Каким же грязным псом он должен быть! каким презренным, поистине, он должен казаться самому себе!» И так мистер Бьюкенен продолжал, пока не завершил следующим: «Мало того, что этот человек читает личные письма, он еще и фальсификатор: он подделывает печати, и я сожалею, что его подражание орлу на печати нашей миссии — ВЕСЬМА ЖАЛКАЯ ПТИЦА». Достигло ли это лекарство какого-либо спасительного эффекта для заинтересованного чиновника, я так и не узнал.

Трудности американского представителя в Санкт-Петербурге многочисленны, и они обычно начинаются с поиска квартиры. В этой столице действительно очень трудно найти должным образом обставленную анфиладу комнат для посланника, и с тех пор как американский представитель был возведен в ранг посла, эта трудность стала больше чем когда-либо. В моем собственном случае благодаря особой удаче и крупным затратам мне удалось преодолеть ее; но многие другие не были столь удачливы, и результатом обычно было то, что, в то время как почти каждая другая держава владела или арендовала на долгий срок дом или апартаменты для своего представителя — простые, пристойные, достойные и известные всему городу, — американский представитель жил там, где его заставляли обстоятельства: то на первом этаже, то на верхнем этаже под самой крышей, с естественным результатом, что русские едва ли могли расценивать Американскую миссию как находящуюся на том же уровне, что и миссии других стран.

Пока я пишу, приходит весть о том, что нынешний посол не смог найти подходящие помещения иначе как за плату, превышающую всю его зарплату; что арендодатели объединились и договорились поддерживать друг друга, удерживая свои квартиры по колоссальной цене, причем их понимание заключалось в том, что американцы богаты и с них можно содрать любую затребованную цену. Ничто не может быть более недальновидным, чем политика нашего правительства в этом отношении, и я еще коснусь этого.

Дипломатические вопросы между Соединенными Штатами и Россией были многочисленными и сложными; ибо в дополнение к вопросу о беринговоморских промыслах требовались дополнительные толкования договора Бьюкенена относительно прав американцев владеть недвижимостью и вести бизнес в России; договоренности об участии русских в Чикагской выставке; защита различных американских граждан русского происхождения и особенно израильтян, вернувшихся в Россию; забота о крупных интересах американского страхования жизни в империи; урегулирование вопросов, возникающих из религиозных отношений России с Аляской и островами Северного Тихоокеанья; и последнее, но не менее важное — завершение договора об экстрадиции между двумя странами путем включения гарантий, которые предотвратили бы его использование против чисто политических преступников.

Особое внимание к делам израильтян также требовалось. Некоторые из них вызывали у меня глубокое сочувствие; и, проведя очень тщательное изучение этого предмета, я написал государственному секретарю Грешаму депешу по нему во исполнение его особой просьбы. Это была самая длинная депеша из всех, что я когда-либо писал; и в своем извинении перед государственным секретарем за ее длину я заявил, что она подготовлена без всякого ожидания, что он найдет время прочитать ее, но с мыслью, что она может пригодиться в Государственном департаменте для справок. В свое время я получил очень добрый ответ, в котором говорилось, что он прочитал каждое ее слово и от всего сердца благодарит меня за нее. Весь этот вопрос чрезвычайно сложен; но ясно, что Россия совершила и совершает страшную ошибку в своем подходе к нему. В России больше израильтян, чем во всем остальном мире; и они скучены по строжайшим правилам в узком районе прямо внутри ее западной границы, в основном простирающемся через то, что раньше было Польшей, в результате чего фанатизм — христианский с одной стороны и еврейский с другой — развился колоссально. Талмудические раввины там находятся в своем худшем проявлении; и последствия пагубны не только для России, но и для нашей собственной страны. Иммиграция, которая идет к нам из этих регионов, является одной из худших, которые мы получаем из любой точки мира. По сути, это иммиграция наименее приспособленных; и хотя патриотичные израильтяне в Соединенных Штатах предприняли благородные усилия для решения этой проблемы, результаты далеки от удовлетворительных.

Там были, конечно, обычные авантюрные американцы в политических затруднениях, предприимчивые американцы в деловых затруднениях и притворные американцы, пытающиеся получить иммунитет под Звездно-полосатым флагом. Те же самые изобретательные попытки проституировать американское гражданство, которые я видел во время своего прежнего пребывания в Германии, были столь же постоянными и в России. Это была все та же старая история. Эмигранты из Российской империи, большинство из которых были крайне нежелательными лицами, уехали в Соединенные Штаты; пробыли там ровно столько, чтобы получить натурализацию, — поистине, в некоторых случаях получили ее мошенническим путем до того, как истек полный срок; а затем, вернувшись в Россию, пытались использовать права и уклоняться от обязанностей обоих государств.

Многие из этих дел были чрезвычайно досадными; и таковыми же были некоторые из тех, что имели под собой более прочные основания. Главная трудность представителя Соединенных Штатов в России заключается, во-первых, в том, что законы империи настолько сложны, что — говоря словами короля Джеймса о «Novum Organum» Бэкона — «Подобно миру Божьему, они превосходят всякое разумение». Они состоят из кодексов, отчасти устаревших или устаревающих; указов и контруказов; императорских распоряжений и контрраспоряжений; министерских приказов и контрприказов; полицейских правил и контрправил; с бесконечным числом приостановок, модификаций и исключений.

Вторая трудность заключается в том факте, что договор Бьюкенена 1832 года, который, казалось бы, гарантировал все желательное американским гражданам, пребывающим в империи, постепенно толковался в сторону сужения, пока его истрепанные остатки не стали практически полезными. Как обнаружил мир, сильной стороной России не является соблюдение ее договорных обещаний.

В этом отношении существует большая разница между Россией и Германией. С последней мы заключили тщательные договоры, законы хорошо известны, и американский представитель чувствует твердую почву под ногами; но в России практически нет ничего подобного, и представитель должен полагаться на основные принципы международного права, здравый смысл и собственные способности к убеждению.

Обязанностью особого рода во время моего последнего пребывания в Санкт-Петербурге было наблюдение за приближением холеры, особенно на персидской границе. Были приняты превосходные меры предосторожности для получения телеграфной информации; и каждый день я получал в результате уведомления из Министерства иностранных дел, которые передавал в Вашингтон. Веками Россия полагалась на фетиши разного рода для защиты от великих эпидемий; но наконец ее ведущие чиновники осознали необходимость применения современной науки к этой проблеме, и они справились с этим хорошо. В городе были созданы «санитарные колонны», состоявшие из небольших отрядов чиновников, представлявших медицинскую и инженерную профессии, а также полицию; они посещали каждый уголок города и, обладая чрезвычайными полномочиями для данного чрезвычайного положения, заставляли даже самых грязных людей содержать свои помещения в чистоте. Были созданы отличные больницы и лаборатории, и о них я многое узнал от бывшего студента Корнелла, занимавшего важный пост в одной из них. Приезжая в город три-четыре раза в неделю из своей летней дачи в Финляндии, я был поражен мерами предосторожности на финской и других железных дорогах: объявления о том, что нужно делать для предотвращения холеры и борьбы с ней, были вывешены на шести разных языках; дезинфицирующие средства были легкодоступны; сиденья и обивка в железнодорожных вагонах были покрыты клеенкой, часто промываемой дезинфицирующими средствами; а к основным поездам был прицеплен больничный вагон, в то время как временная больница, хорошо оснащенная, была создана на каждой крупной станции. Несмотря на это, число больных холерой в Санкт-Петербурге в середине июля возросло до очень высокой цифры, и число смертей от холеры ежедневно составляло около ста человек.

Из этих жертв наиболее выдающимся был Чайковский, композитор, человек гениальный и весьма очаровательный характер, с которым меня познакомил мистер Эндрю Карнеги в Нью-Йорке. Однажды вечером на званом обеде он налил полный кубок воды из стоящего на столе графина, выпил его до дна, а на следующий день умер от азиатской холеры. Но за этим исключением больные, насколько мне известно, принадлежали почти исключительно к крестьянскому классу. Хотя для питья подавалась кипяченая вода, а некоторые энтузиасты доходили до того, что выставляли самовары и средства для обеспечения горячим чаем крестьянских рабочих, ответ одного из мужиков на слова о том, что ему следует пить кипяченую воду, отражал крестьянский взгляд: «Если бы Бог хотел, чтобы мы пили кипяток, Он бы нагрел Неву».

ГЛАВА XXXVI

МОИ ВОСПОМИНАНИЯ О ПОБЕДОНОСЦЕВЕ — 1892-1894 По прибытии в Санкт-Петербург в 1892 году для руководства американской миссией нашелся один русский, с которым я желал встретиться больше всех остальных — Константин Победоносцев. В течение нескольких лет различные английские и американские обозрения обвиняли его в фанатизме, жестокости, лицемерии и, по сути, почти в каждой отвратительной форме политического преступления; но оставался факт, что при Александре III он был самым влиятельным лицом в империи и что, хотя он носил титул «обер-прокурора Святейшего Синода», он был явно не менее могущественен в гражданских делах, чем в церковных.

Что касается его истории, то она понималась следующим образом: когда великий князь Николай, старший сын Александра II — юноша с мягким характером, сильно напоминавший своего отца — умер на Ривьере, следующим наследником престола стал его брат Александр, дюжий, молчаливый гвардеец, уважаемый всеми, кто знал его, за честность и прямоту, но который, никогда не рассчитывая на престол, воспитывался просто как солдат, обладая лишь немногими дарами и изяществами, традиционными среди наследников русской монархии со времен Екатерины.

Именно поэтому возникла необходимость наскоро составить для этого солдата курс обучения, который подготовил бы его к обязанностям столь неожиданно открывшегося перед ним поста; и человеком, выбранным в качестве его наставника, был профессор из Москвы, выдающийся юрист и богослов — человек замечательной силы характера, преданный русским идеям в отличие от идей Западной Европы: Константин Победоносцев.

В темные и бурные дни к концу своей карьеры Александр II призвал в качестве своего главного советника генерала Лорис-Меликова, человека армянского происхождения, в котором проницательные черты его расы сочетались с искренним желанием придать России политику и развитие в соответствии с современными идеями.

Результат миру хорошо известен. Император, последовав совету этого и других советников — глубоко патриотичных людей, таких как Милютин, Самарин и Черкасский — освободил крестьян в своей империи (всего двадцать миллионов); санкционировал масштабный план, согласно которому они должны были обрести во владение земельную собственность; учредил местное самоуправление в различных провинциях своей империи; усовершенствовал суды; внедрил западные идеи в судебную процедуру; значительно смягчил суровость, ранее проявляемую по отношению к евреям; и подготовил все к провозглашению конституции в свой приближающийся день рождения.

Но это не удовлетворило секту нигилистов. Чего еще они хотели, трудно сказать. Более чем сомнительно, достигла ли Россия даже тогда такой стадии цивилизации, когда институты, которые Александр II уже пожаловал, могли бы быть приняты с пользой; но лидеры анархического движения с их смутными стремлениями получить плоды в день посадки дерева постановили смерть императора — убийство величайшего благодетеля, которого когда-либо знала Россия, одного из величайших, которых знало человечество. Это было, пожалуй, самое ужасное преступление, когда-либо совершенное против свободы и вольности; ибо оно разрушило надежды и чаяния более чем ста миллионов людей, и несомненно на многие поколения вперед.

После этого крепкий молодой гвардеец стал императором Александром III. Знающие российские дела люди рассказывают, что на первом заседании императорских советников Лорис-Меликов, полагая, что молодой государь из сыновней почтительности продолжит либеральную политику, которой отец посвятил свою жизнь, произнес речь, принимая это как должное, и что большинство присутствовавших, включая императора, казалось, были согласны с ним; как вдруг поднялся высокий, сухощавый, ученый человек, который сначала очень просто, но в конце концов очень красноречиво изложил иной взгляд. Согласно летописцам того периода, Победоносцев сказал императору, что все так называемые либеральные меры, включая конституцию, являются заблуждением; что хотя такие вещи могут подходить Западной Европе, они не подходят России; что конституцией этой империи издавна была воля самодержца, направляемая его собственным чувством ответственности перед Всемогущим; что никакая другая конституция в России невозможна; что только она одна соответствует традициям, законам, идеям ста двадцати миллионов представителей различных рас под русским скипетром; что в других частях света так называемая конституционная свобода уже показала себя абсурдом; что социализм, анархизм и нигилизм с их заговорами и бомбами появляются во всех уголках; что убийства замышляются против правителей наций повсюду, причем лучшие из президентов были убиты в той самой стране, где свободные институты предположительно пустили самые глубокие корни; что принцип авторитета в человеческом управлении должен быть спасен; и что этот принцип существует как действенная сила только в России.

Говорят, эта речь увлекла за собой всех. Ее непосредственным результатом стали отставка Лорис-Меликова, за которой вскоре последовала его смерть; вхождение Победоносцева в число наиболее почитаемых советников императора; подавление конституции; пресечение любой либеральной тенденции; и та фанатичная реакция, которая с тех пор действует в полную силу.

Именно этого человека я особенно желал увидеть и понять; и именно поэтому я был очень рад получить от Государственного департамента инструкции проконсультироваться с ним по поводу некоторых довольно деликатных вопросов, требующих урегулирования между Греческой церковью и нашими властями на Аляске, а также в отношении представительства России на Чикагской выставке.

Я обнаружил его, как одного из великих министров короны, проживающим во дворце министерства, но все еще в значительной степени сохраняющим свои прежние качества профессора. Вокруг него находилась прекрасная библиотека со всеми свидетельствами любви к искусству и литературе. Я вошел к нему со многими чувствами сомнения. Ни против кого в России при мне не выдвигалось столь горьких обвинений: повсеместно настаивали на том, что он несет ответственность за преследование католиков в Польше, лютеран в прибалтийских провинциях и в Финляндии, штундистов в Центральной России и сект диссидентов повсюду. В английских обозрениях о нем отзывались как о «Торквемаде девятнадцатого века», и этот эпитет казался общепринятым и подходящим.

Я нашел его ученым, любезным человеком, готовым обсуждать дела, которые я вынес на его рассмотрение, и проявляющим широкий интерес к общественным делам. Было мало, если вообще были, доктрин — как политических, так и богословских, — которые мы разделяли бы совместно, но он казался склонным пойти навстречу пожеланиям нашего правительства настолько полно и честно, насколько мог; и так завязалось одно из самых интересных знакомств, которые я когда-либо заводил.

Его обычным временем для приема друзей был вечер воскресенья с девяти до двенадцати; и очень многие такие вечера я провел в его кабинете, обсуждая с ним за стаканами ароматного русского чая самые разные вопросы с полнейшей свободой.

Я вскоре обнаружил, что причины его линии поведения, против которой мир так всеобщей волей возражает, не столь поверхностны, как обычно считают. Репрессивная политика, которую он так ревностно принял, основана не только на его взглядах как богослова, но и на его убеждениях как государственного деятеля. Будучи русско-греческим церковником, он рассматривает господствующую церковь империи как наиболее первобытную и чистую форму христианства; и хотя он видит в ее ритуале, в ее искусстве и во всех характеристиках ее богослужения ближайшее приближение к своим идеалам, он смотрит на нее также с точки зрения государственного деятеля — как на величайшую скрепляющую силу обширной империи, по которой она распространена.

В силу этого он естественно выступает против всех других религиозных тел в России не только как наносящих ущерб христианству, но и как ведущих к политическому распаду империи. Ни в одном из наших разговоров я не слышал от него резкого слова ни о какой другой церкви или о каких-либо религиозных идеях, противоположных его собственным; но было ясно, что он рассматривает протестантов и диссидентские секты вообще лишь как агентов процесса дезинтеграции, который в Западной Европе казался приближающимся к кризису, и что он считает Римско-католическую церковь в Польше практически политической машиной, управляемой иерархией, находящейся в смертельной вражде с Российской империей и с русским влиянием повсюду.

Обсуждая собственную церковь, он никогда не колеблясь говорил прямо о ее очевидных недостатках. Несомненно, одно из самых заветных его желаний — реформировать злоупотребления, укоренившиеся среди ее духовенства, особенно в их личных привычках. Здесь тоже кроется причина любой репрессивной политики, которую он мог осуществлять против других религиозных тел. Все, что умаляет авторитет господствующей русско-греческой церкви, умаляет доходы ее духовенства, а поскольку они жалостливо малы, это помогает удерживать священников и их семьи в том низком положении, из которого он так ревностно пытается их поднять. Что касается суровой политики, начатой Александром III против евреев империи, вдохновителем которой, как считается, Победоносцев был больше, чем кто-либо другой, у него, казалось, не было жестких чувств против израильтян как таковых; но его поведение казалось основанным на теории, которую в различных беседах он представлял с большой силой: а именно, что Россия, имея в своих границах больше евреев, чем существует во всем остальном мире вместе взятом, и сильно пострадав от них как от организации, действительно неспособной к ассимиляции с политическим телом, должна проводить по отношению к ним репрессивную политику и изолировать их, чтобы защитить свое сельское население.

Будучи весьма вежливым в своих выражениях в отношении Соединенных Штатов, он явно считал всю западную цивилизацию провалом. Он казался предвкушающим в скором времени крах систем и институтов Западной Европы. Для него социализм и анархизм со всем, что они подразумевают, были лишь симптомами широко распространенной политической и социальной болезни — признаками приближающейся катастрофы, призванной покончить с цивилизацией, которая, отвергнув ортодоксию, отбросила авторитет, придала силу закона причудам неграмотных большинств и приняла за голос Божий голос бездумных толп, слепых к собственным интересам и совершенно неспособных выковать свое собственное благо. Было очевидно, что он рассматривает Россию как представляющую среди наций идею дарованной с небес и помазанной церковью власти, как империю, предназначенную спасти принцип божественного права и правления наиболее приспособленных.

Революционные усилия в России он обсуждал спокойно. Упоминая Лорис-Меликова, представителя принципов, наиболее враждебных его собственным, с его уст не сорвалось ни единого слова осуждения. Единственным проявлением глубоких чувств по этому поводу, которое он когда-либо выказывал в моем присутствии, было то, когда он сослался на труды известного российского эмигранта в Лондоне и сказал: «Он убийца».

Что касается народного образования, он явно придерживался идеи, столь тщательно проводимой в жизнь в России: а именно, что высший класс, который должен вести дела государства, должен быть высокообразован, но что массам народа не нужно никакого образования сверх того, что удержит их довольными в том скромном положении, в какое Богу было угодно их призвать. Весьма любопытный пример его консерватизма я отметил в его замечаниях относительно петербургских извозчиков. Извозчики — это русские крестьяне, простые и, как правило, набожные; редко упускающие возможность осенить себя крестным знамением при прохождении мимо церкви или святыни, или в любой другой момент, который кажется им торжественным. Они, возможно, живописны, но определенно гряжны в своей одежде и во всем своем окружении. Трудно было представить себе более жалкое средство передвижения, чем обычная уличная пролетка русского города, и предлагались меры по улучшению этой системы; но он не видел в них никакой пользы. Существующая система была насквозь русской, и этого было достаточно. Это апеллировало к его консерватизму. Извозчики в своих русских шапках, с длинными волосами и бородами, в живописных кафтанах и с почтительным поведением удовлетворяли его эстетическое чувство.

То, что показалось мне столкновением между его ортодоксальным консерватизмом с одной стороны и его русской гордостью с другой, я обнаружил по возвращении из поездки в Москву, во время которой у меня были различные прогулки и беседы с Толстым. Когда я намекнул на это, он проявил некоторую заинтересованность. Было ясно, что его отделяет целая вселенная мыслей от великого писателя, но тем не менее было очевидно, что он гордится им. Он естественным образом считал Толстого безнадежно неправым во всех его фундаментальных идеях, и все же сам был слишком литератором, чтобы не признать в своем блестящем соотечественнике одну из слав России.

Но самое любопытное — поистине самое поразительное — откровение об этом человеке я обнаружил в его любви к американской литературе. Он много читает; и во всем диапазоне его чтения американские авторы явно были среди тех, кому он отдавал предпочтение. Среди них его любимцами были Готорн, Лоуэлл и, прежде всего, Эмерсон. Поистине любопытно было узнать, что этот «архигонитель», этот «Торквемада девятнадцатого века», этот человек, чья рука особенно тяжела для католиков, протестантов и диссидентов по всей империи, чье имя произносится с отвращением миллионами внутри империи и за ее пределами, все еще читает в качестве своего любимого автора философа из Конкорда. Он сказал мне, что первой книгой, которую он когда-либо перевел на русский язык, было «Подражание Христу» Фомы Кемпийского; и из этого он дал мне латинский оригинал, с которого он сделал свой перевод, вместе с копией самого перевода. Но он также сказал мне, что следующей книгой, которую он перевел, был том «Эссе» Эмерсона, и добавил, что на его письменном столе годами всегда лежал раскрытым том сочинений Эмерсона.

Таким образом, очевидно отношение его разума к литературе западного мира, совершенно чуждое его чувствам в отношении западных религиозных идей. Это можно объяснить, пожалуй, его собственным характером литератора. То, что у него есть отчетливый литературный дар, несомненно. У меня есть в распоряжении различные его статьи и особенно стихотворение в рукописи, которые показывают подлинное поэтическое чувство и заметную силу выражения. Любопытно, что, будучи столь увлечен английской и американской литературой, он категорически отказывается разговаривать на нашем языке. Его средством общения с иностранцами всегда является французский. На мой вопрос, почему он не использует наш язык в беседе, он ответил, что выучил его по книгам и что его произношение подвергло бы его насмешкам.

В различных кругах в Санкт-Петербурге я слышал, как о нем отзывались как о лицемере, но простое чувство справедливости заставляет меня объявить это обвинение несправедливым. Он действительно удаляется в монастырь на часть каждого года, чтобы присоединиться к монахам в их аскетических подвигах; но эта практика, как я полагаю, является следствием глубокого религиозного чувства. Вернувшись из одного такого визита, он принес моей жене большое пасхальное яйцо из лаковой работы, изысканно иллюминированное. Я исследовал в различных частях Европы прекрасные образцы лучших периодов средневекового искусства; но ни в одном из них я не нашел ничего в плане миниатюрной живописи более совершенного, чем то, что он принес от своих братьев-монахов. Ни в чем он не казался более мягким, чем в своей неподдельной любви к религиозному искусству, существующему в России. Однажды вечером он обсудил со мной различные фотографии новых религиозных росписей в киевском соборе в духе, который выявил это чувство религиозного искусства как одну из глубочайших характеристик его природы.

Он был, очевидно, столь же восприимчив к красотам религиозной литературы. Давая мне различные книги, содержащие службы Православной церкви, он останавливался на красоте славянской версии Псалтири и на церковной гимнографии.

Та же эстетическая сторона его натуры проявлялась на различных великих церковных церемониях. Мне довелось видеть, как Пий IX служит мессу как у главного алтаря Святого Петра, так и в Сикстинской капелле, и наблюдать церемонии Страстной недели и Пасхи в римских базиликах, и в то время было трудно вообразить что-либо более впечатляющее в этом роде; но я никогда не видел никаких церковных служб, в целом, более внушительных, чем панихида по императору Николаю во время моего первого визита в Россию, и различные императорские свадьбы, похороны, тезоименитства и тому подобное во время моего второго визита. В таких случаях Победоносцев часто переходил со своего места среди министров короны, чтобы объяснить нам значение той или иной особенности ритуала музыки. Было очевидно, что эти вещи затрагивали самое сокровенное в нем; следует признать, что его привязанность к церкви искренна.

И эти впечатления производились не только на меня. Мне выпала доля представить ему одного из выдающихся журналистов, которых произвела наша страна — Чарльза А. Дану, человека, который мог обсуждать на равных с любым европейским государственным деятелем все ведущие современные вопросы. Дана вступал в тесный контакт со многими великими людьми; но было очевидно — в чем он впоследствии признался мне — что он был очень глубоко впечатлен этим выдающимся русским. Разговор двух таких людей пролил новый свет на черты характера Победоносцева и укрепил мое впечатление о его интеллектуальной искренности.

В отношении отношения русско-греческой церкви к другим церквам я говорил с ним в разное время и не обнаружил в нем никакого личного чувства неприязни к ним. Ближайшее приближение к такому чувству проявилось, к моему великому удивлению, в различных упоминаниях о Греческой церкви в том виде, в каком она существует в Греции. В них он проявил дух, весьма похожий на тот, который раньше был обычен среди англо-католиков при обсуждении низкоцерковных «евангелистов». Помня об искренних усилиях, предпринятых англиканским содружеством для сближения с русской ветвью Восточной церкви, я в разное время поднимал эту тему, и те проблески его чувств по этому поводу, которые мне удалось уловить, удивили меня. До этих встреч я полагал, что главная трудность на пути к дружественным отношениям между этими двумя ветвями вселенской церкви кроется в формуле «filioque» Символа веры. Как известно, Восточная церковь придерживается этого символа в его первоначальной форме — форме, в которой Святой Дух изображается «исходящим от Отца», тогда как Западная церковь принимает дополнительные слова «и от Сына». То, что русско-греческая церковь весьма твердо держится своей позиции в этом отношении и считает позицию Западной церкви — католической и протестантской — отдающей богохульством, хорошо известно; и тому было любопытное свидетельство во время моего второго пребывания в России. Дважды за это время я слышал «Missa Solennis» Бетховена. Сначала она была исполнена великолепным хором в великом зале университета Гельсингфорса. Поскольку это было в Финляндии, которая в основном лютеранская, Символ веры исполнялся в его западной форме. Естественно, собираясь послушать его исполнение большим хором в Санкт-Петербурге, мне было любопытно узнать, как обойдутся с этим знаменитым пассажем. В разных частях аудитории находились священники русско-греческой веры, однако было много лютеран и кальвинистов, и я с некоторым интересом следил за приближением отрывка, содержащего спорные слова; но когда мы добрались до него, он был полностью опущен. Любое упоминание об «исхождении» было очевидно запрещено. Велик же был мой удивление, когда на мой вопрос Победоносцеву[5], как представителю императора в Синоде империи — высшем собрании церкви, причем он был самым влиятельным человеком в нем, реально контролирующим архиепископов и епископов по всей империи — является ли пункт «filioque» непреодолимым препятствием для унии, он ответил: «Отнюдь нет; это просто вопрос диалектики. Но с кем нам объединяться? С высокоцерковниками, широкими церковниками или низкоцерковниками? Это три разные группы людей с совершенно разными идеями о церковном устройстве; более того, с совершенно разными вероисповеданиями. Кого из них Православная церковь должна считать представителем англиканского содружества?» Я попытался показать ему, что уния, если она вообще состоится, должна основываться на идеях и верованиях, лежащих в основе всех этих различий; но он снова вернулся к своему первоначальному тезису, который заключался в том, что уния невозможна, пока не будет достигнута более четкая основа, чем любая из ныне достижимых.