«Автобиография Эндрю Диксона Уайта. Том I»

Еще одной вещью, которую я стремился поощрять, было разумное увлечение спортом. Мой собственный опыт участника гребного клуба в Йеле показал мне, чего можно добиться, и я считаю одним из лучших вложений средств за всю свою жизнь покупку гоночной лодки для корнеллской команды на озере Каюга. Тот факт, что среди студентов было так много юношей, закаленных сельским бытом на бодрящем воздухе западного Нью-Йорка, которые в каждый рабочий день студенческой жизни карабкались на университетский холм, а в другие дни исследовали окрестные холмы и долины, обеспечил нас кадрами, несомненно способными преуспеть в спорте. На своих первых состязаниях с другими университетами на реке Коннектикут в Спрингфилде они потерпели поражение, но приняли его с мужским достоинством. Некоторое время спустя генеральный секретарь — в ту пору президент Соединенных Штатов — Улисс Грант во время визита в университет заметил мне, что видел ту гонку в Спрингфилде; что наши молодые люди должны были победить; и что, по его мнению, они бы выиграли, если бы не оказались по несчастливой случайности на мелководье, где им мешали водовороты. Это замечание произвело на меня сильное впечатление, исходившее от человека с таким острым суждением в любого рода состязаниях. Я запечатлел его в памяти и не удивился, когда год или два спустя (в 1875 г.) корнеллские команды, встретившись на озере Саратога с экипажами из Гарварда, Йеля и других ведущих университетов, выиграли гонки как первокурсников, так и университетских сборных. Меня в шутку обвиняли в том, что, когда весть об этом дошла до Итаки, я принялся звонить в университетские колокола. На самом деле это было не так. Простая правда заключалась в том, что, находясь посреди студенческой толпы, когда пришло известие, и видя, как они бросились к колокольне, я пошел с ними, чтобы предотвратить порчу колоколов от небрежного звона; звонили же они сами. Я не стану отрицать, что победа порадовала меня, как радовали и многие другие победы, одержанные корнеллскими экипажами впоследствии; но куда важнее самой победы было для меня письмо, написанное видным выпускником Принстона, который присутствовал в Саратоге во время состязаний. Он писал мне, как он выразился, не просто чтобы поздравить с победой, но отметить то прекрасное поведение, с которым наши студенты приняли ее, и мужественные качества, проявленные ими в час триумфа и на протяжении всего пребывания в Саратоге. Это придало мне мужества. С того дня я больше никогда не испытывал опасений за характер нашего студенчества. Одной из главных причин успеха Корнеллского университета посреди всех его испытаний и борьбы стал характер его студентов: трудясь в рамках системы, которая вызывает у них интерес к изучаемым предметам, они воспользовались предоставленной им широкой свободой достойным всяческих похвал образом.

И эта радостная перемена наблюдается не только в Корнелле. Те же причины — главным образом расширение спектра изучаемых дисциплин и свобода выбора между ними — привели к аналогичным результатам во всех ведущих учебных заведениях. Вспоминая студенческую потасовку в гарвардской столовой, стоявшую историку Прескотту зрения, и бунт на гарвардском выпускном вечере, заблокировавший путь президенту Эверетту и британскому посланнику; вспоминая смертельное ранение тьютора Дуайта, увечье тьютора Гудрича и гибель двух городских бунтовщиков от рук студентов в Йеле; вспоминая чудовищные издевательства над президентом и преподавателями в Хобарте, свидетелем которых был я сам, а также положение дел в прочих колледжах в мои собственные студенческие годы, я могу подтвердить, как и многие другие, колоссальный прогресс в поведении и устремлениях американских студентов в течение второй половины девятнадцатого столетия.

ГЛАВА XXI

ТРУДНОСТИ И ОПАСНОСТИ В КОРНЕЛЛЕ — 1868-1872 Первым делом после официального открытия университета предстояло запустить различные учебные курсы, с которыми были неразрывно связаны лекции наших внештатных профессоров. От них я ожидал многого и не был разочарован. Мне давно казалось, что великим упущением в американских университетах является именно тот стимул, который способны дать внештатные профессора или лекторы высокого уровня. В мое время в Йеле было очень мало лекций любого рода для студентов младших курсов; работа на различных потоках шла, как правило, без малейшего энтузиазма и воспринималась подавляющим большинством учащихся как скучная обязанность, которую следует максимально сократить или вовсе избежать. Отсюда такие проделки, как вырезание языка у университетского колокола, о чем напоминают два или три язычка, до сих пор хранящиеся в клубах университета; отсюда же попытка членов моего собственного курса залить колокол колледжа цементом, который должен был быстро застыть и сделать невозможным любой призыв к утренней молитве и занятиям на день-другой, — выходка, приведшая к долгому отчислению нескольких лучших парней из всех, что когда-либо жили, некоторые из которых были отличными учениками, а все они — людьми, готовыми пройти мили ради посещения по-настоящему вдохновляющей лекции.

И тем не менее, один-два опыта показали мне, чего можно достичь, пробудив интерес к регулярной классной работе. Профессор Тэтчер, глава кафедры латыни, который провел наш курс через «Германию» и «Агриколу» Тацита, был отличным преподавателем; однако он поддался господствовавшей тогда в Йеле системе, и все это превратилось в унылую зубрежку. Едва ли когда-нибудь звучало хоть что-то в виде объяснений или комментариев; но в конце своей работы с нами он отложил книгу и прекрасно объяснил причины, по которым изучение Тацита представляет ценность и почему к нему стоит вернуться в последующие годы. Тогда в мою голову с горечью закралась мысль: «Какая жалость, что он не сказал этого в начале своего обучения, а не в самом конце!»

Еще хуже обстояло дело с некоторыми тьюторами, которые водили нас по различным классическим произведениям, но никогда — с малейшим пониманием их литературной или философской ценности. Я уже рассказывал в другом месте, как мой сокурсник Смалли вел борьбу с одним из них. Никаких сторонних лекций предусмотрено не было; но на моем последнем курсе в Нью-Хейвен приехали Джон Лорд и Джордж Уильям Кертис: первый читал курс по современной истории, второй — по новейшей литературе, и оба пробудили во мне глубокий интерес к своим предметам. Именно учитывая этот опыт, в своем «плане организации» я особо подчеркивал ценность внештатных профессоров, привносящих к нам свежую струю извне и тем самым предотвращающих определенную провинциальность и косность, которые возникают при наличии лишь штатных преподавателей, да к тому же выбираемых по большей части из выпускников самого учебного заведения.

Результат работы наших внештатных профессоров превзошел мои ожидания. Двадцать лекций Агассиса привлекли множество наших наиболее способных молодых людей, дали им более глубокое понимание различных проблем естествознания и стимулировали у многих рвение к специальным исследованиям. В результате возник энтузиазм, благодаря которому среди наших студентов сформировалось несколько исследователей естественных наук, занявших впоследствии место среди ведущих преподавателей и ученых Соединенных Штатов. Точно так же лекции Лоуэлла по ранней литературе и Кертиса по литературе более позднего периода вызвали огромный интерес у студентов с более выраженными литературными наклонностями; в то время как выступления Теодора Дуайта по Конституции Соединенных Штатов и Баярд Тейлора по немецкой литературе открыли красоту этих областей для множества активных умов. Приезд Голдвина Смита оказал нам особую помощь. Он пробыл дольше остальных; по сути, на два или три года он стал штатным профессором, оказывая огромное влияние на всю жизнь университета как в своей аудитории, так и за ее пределами. В более позднее время визиты Джорджа В. Грина в качестве лектора по американской истории, Эдварда А. Фримена, королевского профессора из Оксфорда, в качестве лектора по европейской истории и Джеймса Энтони Фруда в той же области пробудили новый интерес. Некоторые из наших впечатлений от общения с двумя последними господами любопытны. Фримен был неотесанным алмазом — в приступах подагры поистине очень неотесанным. На некоторые свои лекции он являлся в охотничьей куртке и выступал сидя, обмотав стопу, чтобы унять боль. Из Нью-Хейвена о нем ходила характерная байка. Его пригласили на вечернее мероприятие после одной из его лекций в дом кого-то из профессоров, пожалуй, в самое роскошное жилище в городе. За исключением его самого, все джентльмены прибыли в вечерних костюмах; он же появился в охотничьей куртке. Вскоре подошли еще два профессора; и один из них, окинув взглядом комнаты и увидев Фримена в таком наряде, спросил другого: «Как вы называете этот костюм?». Последовал мгновенный ответ: «Не знаю, разве что костюм саксонского свинопаса до Завоевания». Учитывая исследования Фримена по саксонскому и норманнскому периодам и знаменитый тост декана Уэллса «В честь профессора Фримена, столь многое сделавшего для того, чтобы явить нам грубые манеры наших предков», реплика йельского профессора пришлась как нельзя кстати.

Лекции Фруда были чрезвычайно интересны; но каждый день он начинал их словами «Дамы и господа» в самом комичном фальцете, какой только можно вообразить, — в некотором роде в манере лорда Дандрери, — так что, сидя рядом с ним, я всегда замечал, как легкая рябь смеха пробегает по всей аудитории, но она мгновенно исчезала, как только он переходил к делу. У него была манера придавать колорит своим лекциям, цитируя отрывки из занимательной истории. Так он пролил яркий свет на ужасы гражданской войны в Ирландии в XVI и XVII веках, когда привел оправдание ирландского вождя, судимого за государственную измену, причем одно из обвинений против него заключалось в том, что он сжег Кашелский собор. Его оправдание звучало так: «Милорды, я ни за что не сжег бы собор, если бы не полагал, что его милость лорд-архиепископ находится внутри».

Говоря о силе кланового духа, он рассказал мне историю о покойном герцоге Аргайле: на банкете великого клана, главой которого был герцог, великолепная табакерка, принадлежавшая одному из соклановцев, привлекла всеобщее внимание и пошла по длинному столу для осмотра. Вскоре она пропала. Все попытки отыскать ее оказались тщетными, и общество разошлось с чувством досады и огорчения при мысли о том, что кто-то из их числа — вор. Несколько дней спустя герцог, надевая свой фрак, обнаружил табакерку в кармане и немедленно послал за ее владельцем, чтобы объяснить ситуацию. «Я знал, что она у тебя», — сказал владелец. «Откуда ты знал?» — спросил герцог. «Видел, как ты ее взял». «Тогда почему же ты мне не сказал?» — поинтересовался герцог. «Я думал, она тебе нужна», — последовал ответ.

Говоря об университетской жизни, Фруд рассказал историю об оксфордском студенте, которого на экзамене по Пейли попросили назвать какой-либо замеченный им самим пример добродетели и дальновидности Всевышнего, проявившихся в Его творениях; на что молодой человек ответил: «Форма головы бульдога. Его нос настолько втянут, что он может вцепиться в быка и при этом свободно дышать; если бы не это, бульдог вскоре был бы вынужден отпустить хватку из-за нехватки воздуха».

Прогуливаясь однажды с Фрудом, я заговорил с ним о его «Немезиде веры», которую прочитал во время своего пребывания в должности атташе в Санкт-Петербурге и которая вызвала резкие возражения со стороны различных оксфордских донов, один из которых, как говорят, публично сжег ее экземпляр во дворе одного из колледжей. Он показался несколько смущенным моим вопросом и нервным тоном произнес: „Это была книга молодого человека — глупость молодого человека“, — и быстро перешел на другие темы.

От стимула, исходившего от внештатных профессоров, постоянный преподавательский состав извлек большую пользу. Можно было сказать, что первые загонщики пугали дичь, а вторые ловили птиц. То, что правдивейшим образом сказано на мемориальной доске профессору Агассису в Корнеллском мемориальном капелле университета, в значительной степени можно было сказать и обо всех остальных. Она гласит:

«Памяти Луи Агассиса, доктора права. Среди великих трудов на благо науки по всему миру он заложил основы преподавания в Корнеллском университете и своими уроками здесь дал импульс научным исследованиям, который остается драгоценным наследием. Попечители в знак благодарности за его советы и наставления воздвигли этот мемориал. 1884 г.»

Побочным благотворным следствием этой системы стало ее счастливое влияние на штатных профессоров. Приезжая из-за рубежа и обладая признанным высоким положением, внештатные преподаватели привнесли прекрасный элемент в нашу общественную жизнь. Ни один ветеран нашего факультета вряд ли забудет то очарование, которое они распространяли среди нас. Встречаться с Агассисом в неформальной обстановке было наслаждением; не меньшим удовольствием было сидеть за столом с Лоуэллом или Кертисом. Из множества хороших историй, рассказанных нам Лоуэллом, я особенно запомнил одну. Во время пребывания в Париже он обедал с Сент-Бёвом и воспользовался случаем спросить этого выдающегося французского критика, кого тот считает более великим поэтом — Ламартина или Виктора Гюго. Сент-Бёв, пожав плечами, ответил: „Ну что ж, шарлатан за шарлатана, я предпочитаю Ламартина“. Это вызвало другую историю: когда американский профессор спросил его, прочна ли, по его мнению, империя Наполеона III, Сент-Бёв, бывший штатным сенатором Империи, ответил пожатием плеч: „Месье, мне платят за то, чтобы я так думал“. Агассис также заинтересовал меня, показав дружеские, доверительные и близкие письма, которые он тогда постоянно получал от императора Бразилии Дона Педру, — письма, в которых обсуждались не только вопросы науки, но и современной истории. Баярд Тейлор также восхищал нас всех. Ничто не могло сравниться по силе вызываемого веселья с его декламацией различных стихотворений, вдохновение которых уступало их амбициям. Одно из них особенно произвело фурор — „Эон из рубина“ поэта, который читал По и Браунинга до тех пор, пока не стал без колебаний изобретать любые слова, сколь бы бессмысленными они ни казались, лишь бы они помогали его ритму. Во многих отношениях самым очаровательным из всех новоприбывших был Голдвин Смит, чьи истории, наблюдения, размышления — глубоко содержательные, юмористические и остроумные — были особенно приятны в конце дней, наполненных трудом и заботами. Его запас анекдотов был велик. Один из них иллюстрировал тот факт, что даже те, кто лучше всего знаком с неродным языком, постоянно рискуют показаться смешными в его использовании. Герцог Омальский, долго живший в Англии и считавшийся говорящим по-английски как англичанин, председательствуя на обеде Британской ассоциации содействия развитию науки, произнес следующий тост: „Дерево науки, да ниспошлет оно мир народам“.

Другая история касалась сэра Аллана Макнаба, который, будучи командующим войсками в Канаде, получив визитную карточку с надписью „Макнаб“, немедленно нанес ответный визит и оставил карточку с надписью „Другой Макнаб“.

Пересматривая эти строки тридцать шесть лет спустя после его первого приезда, он снова навещает меня, чтобы заложить краеугольный камень благородного здания, которое увековечит его заслуги перед Корнеллом. Несмотря на то, что ему за восемьдесят, его память постоянно извлекает новые воспоминания. Одно из них я не могу не привести. Он был на вечере у леди Эшбертон, на котором присутствовал Томас Карлейль. Вечер выдался прекрасным, гости вышли на лужайку и любовались звездным небом. Всех, казалось, особенно поразила красота полной луны, когда услышали, как Карлейль, устремив на нее взгляд, торжественно и горько прокаркал: „Бедное старое создание!“

Обучение в университете в то время делилось на различные общие курсы и разные технические отделения, и все это носило в некоторой степени предварительный характер. Эти общие курсы были в основном трех видов: гуманитарный курс, включавший как латынь, так и греческий язык; курс литературы, включавший латынь и современные языки; и естественнонаучный курс, включавший главным образом современные языки в сочетании с несколько расширенным спектром научных дисциплин. Из этих общих подразделений наибольшей угрозе крушения подвергалось первое. Оно было предусмотрено в акте конгресса 1862 года, очевидно, задним числом, и всеобщее мнение сводилось к тому, что если в бурях, окружавших нас, что-то и придется выбросить за борт, то именно это; но теперь представилась возможность закрепить его в нашей системе. Появилась возможность приобрести библиотеку профессора Чарльза Энтона из Колумбийского университета, вероятно, самое крупное и лучшее собрание по классической филологии, которое до того времени было собрано в Соединенных Штатах. Обсуждая ситуацию с мистером Корнеллом, я указал ему на опасность ограничения института чисто научными и техническими дисциплинами и отступления тем самым от университетского идеала. Он понял суть дела и купил для нас библиотеку Энтона. С тех пор стало очевидно, что при наличии такого средства обучения из столь авторитетного источника классическое отделение должно стоять твердо; что им ни в коем случае нельзя жертвовать; что, приняв этот дар, мы обязались поддерживать его.

И тем не менее, как ни странно, одним из самых ожесточенных обвинений, постоянно повторявшихся против нас, было то, что мы принижаем изучение древней классической литературы. Снова и снова повторялось, особенно в ведущей ежедневной газете столицы, находившейся под влиянием сектантского колледжа, что я «деградирую классические штудии». Ничто не могло быть более несправедливым; я сам очень любил эти штудии, находил в них удовольствие после окончания университета и неизменно рекомендовал их тем, у кого был к ним вкус или склонность. Но как студент и как университетский преподаватель я заметил две важные вещи, о которых говорили и многие другие наблюдатели: во-первых, очень многие молодые люди, проходя через хрестоматии по латыни и греческому и, возможно, пару второстепенных авторов в придачу, исчерпывают дисциплинарную ценность таких штудий и в дальнейшем занимаются ими вяло и формально, просто бубня над ними. Ради них, казалось, было бы гораздо лучше предложить какие-то другие учебные курсы, к которым они могли бы проявить интерес. На самом деле я постоянно обнаруживал, что многие молодые люди, выполнявшие работу наполовину, что, пожалуй, хуже, чем никакой, мгновенно оживлялись и крепли, посвящая себя другим дисциплинам, более соответствующим их вкусам и устремлениям.

Но вторым и очень важным моментом было то, что в двух колледжах, где я учился, классические штудии действительно сдерживались и дискредитировались тем фактом, что меньшинство студентов, любивших их, постоянно сдерживалось большинством, которое их недолюбливало; и я пришел к выводу, что истинный способ поощрения таких штудий в Соединенных Штатах состоит в том, чтобы максимально снять это торможение, предложив другие учебные курсы, которые привлекут тех, у кого нет тяги к латыни и греческому, оставив тем самым тех, у кого такая тяга есть, свободными продвинуться гораздо дальше, чем это было принято в американских университетах до того времени. Мои ожидания в этом отношении оправдались в полной мере. Через несколько лет после открытия университета были организованы состязания между несколькими ведущими колледжами и университетами, причем главными предметами в этом соперничестве были латынь, греческий и математика; и к смущению злопыхателей Корнелл завоевал по этим предметам больше первых призов, чем все старые конкурирующие учебные заведения вместе взятые. С тех пор разговоры о нашем «унижении классических штудий» стали менее серьезными. История таких штудий в Корнелле с тех пор полностью оправдала проводившуюся тогда политику. Каждый компетентный наблюдатель, я уверен, скажет, что ни в одном другом американском учебном заведении эти дисциплины не изучались с большим усердием или с лучшими результатами. Музей классической археологии, основанный впоследствии благодаря щедрому дару мистера Сейджа, стимулировал к ним повышенный интерес; а выпускники Корнелла ныне оказывают широкое влияние на преподавание классических языков: любой, кто достаточно знаком с историей американского образования, знает, каким было влияние Корнелла на улучшение классического обучения по всему штату Нью-Йорк. Был и другой побочный выигрыш. Одной из мрачных сторон студенческой жизни в прежние времена были отношения студентов с профессорами классических языков. Большинство в среднем классе считало такого профессора в целом занудой, а с приближением экзаменов — врагом; они обычно насмехались над ним как над педантом и нередко делали его чудачества предметом насмешек. С тех пор между преподавателями и учащимися сложились гораздо лучшие отношения, особенно в тех учебных заведениях, где многое отдается на усмотрение самих студентов. Студенты по каждому предмету, будучи теми, кто действительно им интересуется, как правило, восхищаются своим профессором и любят его, и какими бы маленькими ни были его чудачества, они кажутся им лишь приятным дополнением к его более глубоким качествам. Это совершенно простой и естественный результат, который будет полностью понят каждым, кто сколь-нибудь целенаправленно наблюдал за человеческой природой.

Помимо этого гуманитарного курса, в котором классические штудии занимали особенно видное место, были учреждены курсы естественных наук, литературы и философии, отличающиеся друг от друга главным образом соотношением между древними языками, современными языками и дисциплинами в различных научных и иных сферах мысли. Каждый из этих курсов был расписан с большой точностью на первые два года с широкими возможностями выбора предметов на последних двух курсах. Система работала хорошо и время от времени модифицировалась по мере совершенствования школ штата и изменения других обстоятельств.

Предлагая эти курсы, я находился под большим влиянием идеи, высказанной в «Трактате об образовании» Герберта Спенсера. Эта мысль была высказана в его рассуждениях об относительной ценности различных предметов, когда он пришел к выводу, что предмет, который должен входить в число преподаваемых в начале каждого курса, — это физиология человека, то есть отчет о строении, функциях и правильном управлении человеческим телом, от которого так много зависит для каждого человека. Мне казалось, что в аргументе Спенсера заключена не только огромная сила, но есть и дополнительная причина поместить физиологию среди начальных дисциплин большинства курсов; и заключалась она в том, что она формировала очень хорошее начало для научных штудий в целом. Собственное наблюдение укрепило меня в этом мнении. Я помнил, что в школьные годы, хотя мои вкусы лежали в направлении классических и исторических штудий, еженедельные визиты в школу хирурга, читавшего лекции о человеческом глазе, ухе и прочих органах с использованием моделей и препаратов, интересовали меня чрезвычайно и были настоящей разгрузкой от других занятий. Была и еще одна причина. Для профессорской должности на этой кафедре профессор Агассис рекомендовал мне доктора Берта Уайлдера; и я вскоре обнаружил в нем, как и предсказывал Агассис, не только тщательного исследователя, но и прекрасного преподавателя. Его лекции не зачитывались по бумажке, а были импровизированными по форме; и мне казалось, что в сочетании с другими предметами курс лекций, прочитанный в столь хорошем стиле столь одаренным человеком, несомненно окажет огромную пользу, попутно обучая наших студентов наилучшему способу использования английского языка для донесения своих идей до ближних. Я давно сожалел о риторической напыщенности и ораторском краснобайстве, которые так сильно поражают нашу страну и которые в значительной степени культивировались в наших колледжах и университетах; я решил попытаться по крайней мере заменить их чистым, ясным, прямым изложением и иллюстрацией; и мне казалось, что курс лекций на тему, не допускающую ни напыщенности, ни краснобайства, читаемый здравомыслящим, обладающим ясным голосом, усердным и честным человеком, — это лучшее средство в мире для такой цели. Так был принят план начинать большинство курсов с обширного цикла лекций по физиологии человека, в котором к реальной практике исследований аудиторией добавляется прослушивание лекции первоклассного специалиста.

Что касается курса литературы, я решил использовать его для содействия общей культуре студентов, как это делалось до того времени очень немногими нашими американскими университетами. В Йеле в мои дни не было даже ни одной лекции ни по какому предмету литературы, ни древней, ни современной: все делалось посредством «опросов» по учебникам; и хотя молодые люди читали отрывки из шедевров на греческом и латыни, их внимание почти никогда не обращалось на них как на литературу. Что касается великих областей современной литературы, то здесь не делалось вообще ничего. В области английской литературы и языка каждый был предоставлен исключительно самому себе. Одним из первых профессоров, которых я пригласил в Корнелл, был Хайрам Корсон, возглавивший кафедру английской литературы; и с тех пор и доныне он остается центром, откуда среди наших студентов излучалась высокая культура. Профессор Х. Б. Спрагек также был приглашен; и он тоже проделал отличную работу, хотя иным способом. Я также привлек внештатных профессоров. Мою первоначальную схему я по-прежнему считаю удачной. Она заключалась в том, чтобы пригласить Джеймса Расселла Лоуэлла для чтения ранней английской литературы, епископа Артура Кливленда Кокса для литературы елизаветинского и якобинского периодов, Эдвина Уиппла для литературы времен королевы Анны и Джорджа Уильяма Кертиса для недавней и современной литературы. Каждый из этих людей был превосходным ученым и лектором в названной конкретной области; но ограниченные средства университета вынудили меня сократить эту схему так, чтобы она включала только Лоуэлла по ранней и Кертиса по современной литературе. Другие лекции в связи с преподаванием штатных профессоров ознаменовали собой целую эпоху и сделали многое для избавления студенческой среды от любого подобия мещанства. Баярд Тейлор в своих лекциях по немецкой литературе прекрасно дополнял отличную работу штатных профессоров Хьюэтта и Горацио Уайта. Чтобы еще больше устранить любую угрозу мещанства, я пригласил выдающегося выпускника Гарварда — Чарльза Чонси Шэкфорда, — чьи общие лекции в различных областях литературы были привлекательны и полезны. Во всем этом мной двигало главным образом стремление не допустить, чтобы атмосфера университета превратилась исключительно и чисто в атмосферу научно-технического училища. Как высоко я ни ценил научный дух и техническую подготовку, я чувствовал, что порождаемый ими склад ума следует смягчить знакомством с лучшей литературой именно как с литературой. Было немало свидетельств того, что моя теория верна. Некоторые из наших лучших студентов на технических отделениях развили в себе огромную любовь к литературным занятиям. Один из них привлек к себе большое внимание литературным качеством своих работ; и когда я заговорил с ним об этом и сказал, что мне кажется странным, будто человек, преданный инженерному делу, проявляет такой вкус к литературе, он ответил, что для него нет большей радости, чем переходить от одного предмета к другому — что каждый из них служит отдыхом после другого.

Усилия по продвижению того элемента в общей культуре студенчества, который проистекает из литературы, древней и современной, получили особую поддержку из неожиданного источника — с математического отделения. Два профессора, одаренные в этой области высочайшими талантами, оказали широкое и облагораживающее влияние за ее пределами. Первым из них был Эван Уильям Эванс, которого я знал в Йеле не только как одного из лучших студентов выпуска 1851 года, но и как одного из двух его главных литераторов. Позже у него развилась страсть к современной литературе, и его влияние мощно ощущалось в пользу гуманитарных наук. Его преемником стал Джеймс Эдвард Оливер, выпускник Гарварда, гений в своей избранной области, но всегда оказывавший огромное влияние благодаря своим широким, либеральным, толерантным взглядам на жизнь, которые подпитывались изучением лучших мыслей лучших мыслителей всех времен.

Работа по организации и развитию общих курсов была сравнительно легкой, а импульс, заданный в самом начале внештатными профессорами, сделал ее еще более легкой. Но с техническими отделениями и специальными курсами возникли серьезные трудности. Кафедра гражданского строительства, разумеется, развивалась довольно легко; для нее имелось множество прецедентов, и на смену первому прекрасному профессору после его смерти пришел другой, который самым энергичным и мудрым образом развивал ее: Эстеван Фуэртес, привлеченный из самых привлекательных мест острова Пуэрто-Рико в Соединенные Штаты глубокой любовью к науке и удерживаемый здесь до конца жизни не менее искренней любовью к американской свободе — редкое сочетание достоинств и способностей латинских рас с наилучшими результатами американского окружения. Между прочим, я могу упомянуть, что это сочетание любопытно проявилось в его взглядах на американское гражданство. Он имел обыкновение удивляться равнодушию среднестатистического американца к своим привилегиям и обязанностям и особенно отсутствию правильной оценки своей роли на выборах. Мне доводилось слышать от него: «Когда я голосую, я надеваю свой лучший костюм и цилиндр, иду на избирательный участок, приветствую должностных лиц, снимаю шляпу и опускаю бюллетень».

Здесь, пожалуй, стоит упомянуть, что при выборе первого профессора на эту кафедру возник любопытный вопрос. Среди кандидатов был один из Гарварда, чьи рекомендации свидетельствовали о том, что он является прекрасным приобретением; и среди этих рекомендаций была одна от видного епископа, который отзывался в высоких выражениях о научных квалификациях кандидата, но добавлял, что считает своим долгом предупредить меня: молодой человек — унитарианец. На это я написал епископу, поблагодарив его и заметив, что для меня единственный вопрос заключается в моральных и интеллектуальных качествах кандидата; и что если они превосходят качества других кандидатов, я выдвину его кандидатуру перед попечителями, даже если он буддист. Добрый епископ поначалу несколько обиделся на это; и в одном из последовавших посланий выразил сомнение в том, имеют ли миряне вообще право преподавать, поскольку повеление учить было дано апостолам и их преемникам и, следовательно, казалось ограниченным теми, кто получил священный сан; однако впоследствии он стал самым дружелюбным человеком, и я вспоминаю свои последующие встречи с ним как одни из восхитительных эпизодов моей жизни.

Техническим отделением, доставившим мне больше всего тревоги, было отделение сельского хозяйства. Ему было отведено самое видное место в акте Конгресса 1862 года и в нашей хартии, полученной от штата в 1865 году. Но как следует преподавать сельское хозяйство; какую пропорцию мы должны соблюдать между теорией и практикой; и какой должна быть сама практика? Эти вопросы вызывали всевозможные ответы. Некоторые видные агрономы настаивали на том, чтобы ферма велась исключительно как коммерческое предприятие; другие — чтобы она была «модельной фермой» независимо от бухгалтерского баланса; третьи же — чтобы она была полностью экспериментальной. Наше решение состояло в том, чтобы объединить лучшее из всех этих взглядов; и несколько человек пытались осуществить это в качестве штатных профессоров, но с небольшим успехом. Однажды, после череды таких неудач, когда мы были уже на грани отчаяния, появился кандидат из сельскохозяйственного колледжа в Ирландии. Он привез рекомендательное письмо от видного священника из Нью-Йорка, обладал приятной внешностью и манерами, давал восторженные отчеты о пройденных им курсах, пространно рассуждал о средствах, с помощью которых сельское хозяйство было доведено до высокого уровня в Шотландии, и высказывал предложения относительно того, что можно было бы сделать в Америке. У меня было много сомнений. Его опыт был очень далек от наших реалий, и он казался мне чересчур изысканным для предстоящей работы; но мистер Корнелл побывал на английских фермах, был глубоко впечатлен их превосходством и настаивал на том, чтобы дать новому человеку шанс. Он был должным образом приглашен; и чтобы он мог начать свои курсы обучения, был отдан заказ на значительную коллекцию английских сельскохозяйственных орудий и на возведение новых хозяйственных построек по английским образцам, причем мистер Корнелл великодушно авансировал необходимые деньги.

Все это требовало времени — много времени. Сначала фермеры штата ожидали великих дел, но постепенно их уверенность угасала. Когда они увидели нового профессора, прогуливающегося по ферме дилетантским образом, руководящего работами в перчатках и никогда не прикасающегося ни к какому орудию, возникли сомнения, которые вскоре переросли в скептицизм. Типичными были высказывания нашего управляющего фермой. Он был простым, практичным фермером, завоевавшим первый приз Сельскохозяйственного общества штата за превосходное ведение собственной фермы; и хотя поначалу он предавался большим надеждам относительно нового профессора, у него вскоре появились сомнения, и он счел своим долгом предупредить меня. Он сказал: „Уж на что-на что, а на это надеяться нечего, он ничего делать не собирается; он ничего не смыслит в кукурузе и не хочет ничего о ней смыслить; И ОН НЕ ВЕРИТ В ТЫКВЫ! Помяните мое слово: как только его новый амбар будет достроен и все его новые британские снасти будут свезены вместе, он бросит это дело“. Я рассуждал так: для фермера, выросшего среди славных кукурузных полей западного Нью-Йорка и привыкшего радоваться виду золотых тыкв, распространение других культур должно казаться сродни измене; но, увы! он был прав. Как только новые постройки и приготовления были готовы к нашему испытанию британского научного земледелия, молодой иностранный профессор уведомил меня, что он принял руководство сельскохозяйственным колледжем в Канаде. Впрочем, и там он не добился большего успеха, чем у нас; и его репутация не возросла, когда после грязных нападок на мистера Корнелла в легислатуре он добровольно явился на расследование и засвидетельствовал, что мистер Корнелл „не является практичным человеком“. На этом карьера молодого агронома завершилась. Потеряв профессорскую должность в Канаде, он взялся за управление бакалейной лавкой в нефтяном крае западной Пенсильвании; а научное британское сельское хозяйство все еще ждет среди нас своего специального представителя. К счастью, с тех пор люди, прошедшие практическую подготовку в сельском хозяйстве Соединенных Штатов, изучили лучшие британские методы и привнесли к нам многое из того, что оказалось поистине полезным.

К счастью, я нашел трех людей, которые позволили нашему сельскохозяйственному отделению пережить те мрачные дни, когда мы, казалось, играли «Гамлета» без Гамлета. Первым из них был достопочтенный Джон Стэнтон Гулд, которого я пригласил в качестве лектора по сельскому хозяйству. Он был президентом Сельскохозяйственного общества штата и славился не только знанием своего предмета, но и умением сделать его интересным. Люди выходили с лекций мистера Гулда охваченные жгучим желанием заполучить лопату или мотыгу и приняться за обработку почвы.

Точно так же упорный труд профессора Джорджа К. Колдуэлла, которого я пригласил из Государственного колледжа Пенсильвании возглавить кафедру сельскохозяйственной химии, завоевал уважение всех лидеров сельского хозяйства по всему штату и, поистине, по всей стране. И с особой благодарностью следует назвать доктора Джеймса Ло из Британского королевского ветеринарного колледжа, которого я нашел в Лондоне и пригласил на нашу ветеринарную кафедру. Никогда еще не было более удачного выбора. С того дня и по сей день, на протяжении тридцати шести лет, он служит оплотом университета и оказал неоценимые услуги штату и Нации. Его тихая, основательная работа производила на всех самое благоприятное впечатление. Самые грубые из окрестных фермеров все больше проникались к нему уважением и восхищением, и штат недавно признал его заслуги, учредив при университете Государственный ветеринарный колледж под его началом.

Труд этих трех людей спас нас. Помимо этого, сельскохозяйственное отделение долгое время оставалось своего рода болотом уныния; но наконец забрезжил более светлый день. Из далекого Государственного сельскохозяйственного колледжа Айовы пришли вести о профессоре — мистере Дж. И. П. Робертсе, — который сочетал в себе необходимые практические и теоретические качества. Я заполучил его, и с тех пор никаких трудностей больше не возникало. Более двадцати лет в качестве профессора и лектора он внес огромный вклад в развитие сельского хозяйства по всему штату и стране; а когда к нему добавились другие, такие как Комсток и Бэйли, успех отделения стал еще более блестящим. Тем не менее его старая репутация держалась какое-то время даже после того, как наступила лучшая эпоха. Примерно через год после того, как ситуация таким образом изменилась, в соседнем городе Элмира состоялось заседание «Гранжа» штата; и ведущие ораторы сделали университет и его сельскохозяйственный колледж объектом насмешек, кульминацией которых стала резолюция, осуждающая оба института и призывающая легислатуру аннулировать нашу хартию. При этом блестящий молодой выпускник Корнелла, преподаватель сельскохозяйственного отделения, случайно оказавшийся там, мужественно встал, задал несколько умеренных вопросов, обнаружил, что никто из ораторов не посещал университет, заявил, что они поступают недобросовестно, не сделав этого, запротестовал против их осуждения заведения без выслушивания и в глаза, и тут же пригласил их всех без промедления посетить университет и его сельскохозяйственное отделение. На следующий день все это сборище фермеров вместе с женами, сыновьями и дочерьми было у нас. Им показали всё. Зная почти ничего о современных приспособлениях для обучения наукам, они были поражены всем увиденным; библиотеки, лаборатории и, прежде всего, естественнонаучные коллекции и модели произвели на них огромное впечатление. Их водили повсюду, показывая не только наши успехи, но и неудачи; от них ничего не скрывали, и в результате, хотя они «пришли посмеяться», они «остались молиться». Они созвали новое заседание своего органа, пообещали нам свою поддержку и приняли резолюции, одобряющие нашу работу и осуждающие легислатуру штата за недостаточную поддержку в нашу пользу. Это был поворотный момент для сельскохозяйственного отделения; и с тех пор и по сей день легислатура щедро к нам относится, а влияние отделения на благо всего штата получает все более широкое признание.

Из двух технических отделений, упомянутых в первоначальном акте Конгресса, второе — указанное под расплывчатым названием «Механические искусства» — шло лучше, хотя поначалу было много поисков в темноте, чтобы понять, что именно следует делать. Прежде всего, существовала опасность, требовавшая деликатного обращения. Эта опасность заключалась в желании мистера Корнелла основать в тесной связи с университетом крупные фабрики по производству товаров на продажу, особенно стульев и обуви, предоставив тем самым большим массам студентов возможность зарабатывать на учебу. Обсуждая с ним этот вопрос, я указал на тот факт, что, становясь производственной корпорацией, мы идем на коммерческое предприятие, никогда не предусматривавшееся нашей хартией; что крайне сомнительно, будто такую корпорацию можно совместить с учебным заведением без разрушения обоих; что люди, лучше всего приспособленные для управления крупным заводом, вряд ли окажутся лучшими руководителями крупного учебного заведения; что по нашей хартии мы имеем обязанности не только перед теми, кто хочет обеспечивать себя трудом, но и перед другими; и наконец, я указал ему на множество причин полагать, что подобная схема противоречит акту Конгресса и законодательству штата. Я настаивал на том, что целью наших хартий от штата и нации является не предоставление большому числу молодых людей возможности получить начальное образование за изготовлением обуви и стульев; для этого предусмотрены государственные школы; нашей главной целью должно быть направление во все уголки штата и страны тщательно подготовленных выпускников, которые будут развивать и совершенствовать главные отрасли промышленности страны и своим знаниями и примером воспитывать искусных ремесленников различного профиля в каждой местности. Поведение мистера Корнелла в этом вопросе было восхитительно. Каким бы упрямым он обычно ни был, когда его мнение формировалось, и скольких усилий, должно быть, стоило ему отказаться от того, что стало излюбленным проектом, он уступил этому взгляду.

Теперь открылись новые вопросы относительно этого «Отделения механических искусств». Мне было ясно из того, что я видел за рубежом, что не все модели, присланные мной из Европы, окажутся достаточными для придания практического характера, в котором нуждалось такое отделение; что его выпускники должны иметь прямое практическое знакомство с конструкцией и использованием техники, прежде чем они смогут стать лидерами в крупных машиностроительных предприятиях; что из них надо делать не просто математиков и чертежников, а квалифицированных рабочих, практически обученных лучшим методам и процессам. Один очень проницательный ремесленник сказал мне: „Когда молодой инженер-механик приходит к нам прямо из колледжа, способный только составлять цифры и картинки, мы редко испытываем к нему большое уважение: проблема подавляющего большинства тех, кто приходит из технических учебных заведений, заключается в том, что они знают о практических методах и процессах меньше, чем мы“.

Я чувствовал, что в этом есть доля правды, но при сложившихся обстоятельствах едва ли смел говорить об этом попечителям. Это испугало бы их, поскольку казалось открывающим дверь для огромных расходов, требуемых ради простой теории; но я изложил свои взгляды мистеру Корнеллу, и он согласился со мной настолько, что прислал нам со своих сельскохозяйственных заводов в Олбани несколько крупных кусков старых машин, которые, как он полагал, можно было бы переоборудовать для наших нужд. Однако это оказалось едва ли осуществимым. Я не смел на том этапе разбирательства вносить в совет попечителей предложение о покупке оборудования и создании механической мастерской; всё это выглядело бы химерично и наверняка оттолкнуло бы их. Именно поэтому на собственные средства я купил силовой токарный станок и другие единицы оборудования; и благодаря активным усилиям профессора Джона Л. Морриса, моего стойкого сторонника во всем этом деле, они были установлены в нашей временной деревянной лаборатории. Несколько студентов начали использовать их, и весьма успешно. Мистер Корнелл был чрезвычайно доволен. Другие попечители практического склада ума посетили это место, и результатом стало то, что мнение в управляющем совете вскоре склонилось в пользу крупного практического оснащения отделения.

По этому поводу я подготовил отчет, тщательно разобрав весь вопрос, и вынес его на их рассмотрение, причем моим главным предложением было то, что практическое начало отделения должно быть положено возведением и оснащением небольшого здания на северной стороне университетской территории, вблизи нашего главного источника гидроэнергии. Затем последовала великая удача. Среди попечителей-учредителей университета был старый друг и соратник мистера Корнелла по телеграфному делу Хирам Сибли из Рочестера; и по окончании заседания мистер Сибли спросил меня, не могу ли я уделить ему немного времени на территории университета после закрытия собрания. Я, разумеется, согласился; и на следующее утро при совместном осмотре территории он попросил меня указать место, где предполагаемый колледж механических искусств мог бы разместиться наилучшим образом. Когда я сделал это, он внимательно осмотрел участок и затем сказал, что сам построит и оснастит это здание. Так начался колледж Сибли, который сегодня, по совокупности всех обстоятельств, является, пожалуй, самым успешным отделением такого рода в нашей стране, а возможно, и в любой другой стране. В руках сначала профессоров Морриса и Свита, а затем под руководством доктора Террстона он приобрел величайшее значение для всех уголков Соединенных Штатов и, поистине, для других частей американского континента.

В самом начале возник вопрос, казавшийся тривиальным, но на деле весьма серьезный. Мистер Сибли пошел далеко за рамки своих первоначальных предложений; и когда лекционные аудитории, чертежные залы, моделирующие комнаты, литейные цеха, мастерские по обработке железа, дерева и т.п. были завершены, встал вопрос: должна ли нашей целью быть выработка вещей, имеющих денежную ценность, или мы должны производить просто образцы высококачественного мастерства, обычно не имеющие никакой ценности? К счастью, профессора Моррис и Свит смогли совместить обе эти цели и задействовать значительное число студентов в самой лучшей работе, имевшей рыночную стоимость. Благодаря этому все предприятие увенчалось успехом, однако признания пришлось ждать долго. Последовал результат, весьма похожий на те, что случались в других областях нашей страны. На Столетней выставке 1876 года была представлена экспозиция работ студентов колледжа Сибли, включая паровой двигатель, силовые токарные станки, планшайбы и различные инструменты точности, восхитительно отделанные, каждый из которых был образцом в своем роде. Но хотя многие механики хвалили их, они не привлекли особого внимания со стороны новоанглийских авторитетов. С другой стороны, экспозиция образцов работ из Технологического училища Москвы, не имевших коммерческой ценности — многие экспонаты были устаревших образцов, но изысканной отделки и броско оформленных, — вызвала величайшее восхищение у ряда новоанглийских теоретиков; даже глава Массачусетского технологического института в восторженных журнальных статьях обратил на них внимание всей страны и настаивал на необходимости создания механических мастерских при школах наук. Тот факт, что это уже было сделано, и сделано лучше, в Корнелле, был высокомерно проигнорирован. Западный Нью-Йорк казался Назаретом, из которого не может выйти ничего хорошего. Та же устремленность внутреннего взора на Восток, та же склонность к провинциализму, которая так часто поражала Массачусетс, очевидно, помешала ее мужам в области технологии признать любое новое начинание к западу от них.

Позднее мне довелось дать окончательный комментарий ко всему этому. И как комиссар на Парижской выставке, и как посланник в России я близко сошелся с Вышнеградским, который был главой Московского технического училища, а впоследствии — министром финансов России. Он отзывался в высших выражениях о том, что сделали оригинальные американские методы для железных дорог; и кульминация наступила тогда, когда московские методы, столь восхваляемые бостонскими критиками, оказались совершенно неадекватными для подготовки инженеров-механиков, способных поставить технику, необходимую в России, в то время как выходцы из американских школ, обученные методам Корнелла, прислали паровозы и машины всех видов для новой Транссибирской магистрали, восточным конечным пунктом которой был тот самый город Москва, пользовавшийся привилегиями, столь восхваляемыми и превозносимыми бостонскими критиками! Время отменило их суждение: комбинация двух систем, столь искусно и терпеливо разработанная директором Террстоном, оказалась той, что благополучно восторжествовала.

Немногие дни в истории Корнеллского университета были столь насыщены благом, как тот, когда Террстон принял мое приглашение возглавить колледж Сибли. С самого начала он завоевал доверие и благодарность попечителей, профессоров, студентов и, поистине, своей профессии по всей стране благодаря своему поразительному успеху в качестве профессора, автора, а также организатора и администратора этого отделения, которое он сделал не только одним из крупнейших, но и одним из лучших в своем роде в мире. Быстрота и мудрость его решений, масштабы и превосходство его труда, его умение привлекать лучших людей, способность гасить соперничество и вражду, а также мягкая твердость всей его политики вызывали удивление у всех, кто его знал. И в момент его скорбной кончины в 1903 году выяснилось, что он оказал еще одну услугу такого рода, на которую столь сильные люди, как он, зачастую не способны: он воспитал плеяду ассистентов и студентов, достойных продолжить его дело.

Другое отделение, создание которого я давно желал увидеть в нашей стране, теперь стало оформляться. С самого детства я питал любовь к архитектуре. В юношеские годы она развилась благодаря чтению Раскина, а позже — архитектурным поездкам по Европе; и теперь настало время, когда казалось возможным сделать что-то в этом направлении. Я собрал то, что в тот период было, безусловно, одной из крупнейших, если не самой крупной библиотекой по архитектуре в Соединенных Штатах, помимо нескольких тысяч крупных архитектурных фотографий, рисунков, слепков, моделей и других материалов из каждой страны Европы. Это было, по сути, моим любимым баловством; и поскольку теперь выдалось благоприятное время, я предложил попечителям, что если они создадут кафедру архитектуры и пригласят на нее профессора, я передам ей свою специальную библиотеку и коллекции. Это предложение было принято; и так было основано это дополнительное отделение, начавшее свой славный путь под руководством профессора Чарльза Бэбкока, который в настоящее время наслаждается в качестве почетного профессора уважением и признательностью долгой череды потоков студентов, извлекших пользу из его уроков, а также сердечным товариществом своих коллег, которые рады черпать пользу из его юмористических, но тем не менее глубоких наблюдений над проблемами, возникающими в университете и в мире в целом.

Что касается этого иллюстративного материала, я вспоминаю один любопытный случай. Совершая одну из своих архитектурных поездок по крупным городам восточной Франции, я прибыл в Труа. Навещая правительственного агента по фотографированию общественных памятников, я заметил в его комнатах великолепно выполненные образцы резьбы по камню — капители, консоли и тому подобное, — и когда я спросил его, откуда они взялись, он ответил, что их недавно извлекли из собора архитекторы, которые его «реставрируют». После того как мои покупки были сделаны, он пошел со мной в это грандиозное здание, одно из лучших в Европе; и там я обнаружил, что по обе стороны от главного алтаря архитектор извлек несколько кронштейнов, или консолей, лучших образцов средневековой работы и заменил их новыми, разработанными им самим. Одну из таких извлеченных консолей правительственный фотограф имел при себе. Она была очень поразительной, изображая гротескное лицо монаха посреди массы листвы, поддерживающей основание статуи, причем все было вырезано с большим воодушевлением. Помимо своего архитектурного значения, она представляла исторический интерес, поскольку должна была стать свидетелем знаменитого обручения сына и дочери английского и французского королей, упомянутого у Шекспира, не говоря уже о множестве других средневековых празднеств.

Сообщив фотографу о том, что я занят основанием школы архитектуры в Соединенных Штатах и особенно стремлюсь заполучить хороший образец французской работы, он продал мне этот экземпляр, который сейчас находится в музее архитектурного отделения в Корнелле. Я упоминаю об этом мимоходом, чтобы показать, какие чудовищные беззакония (и я мог бы назвать множество других) совершаются в великих средневековых зданиях Европы под предлогом «реставрации».

ГЛАВА XXII

ДАЛЬНЕЙШЕЕ РАЗВИТИЕ УНИВЕРСИТЕТСКИХ КУРСОВ — 1870-1872 В тесной связи с техническими отделениями находились различные лаборатории. Для них поначалу находилось место то тут, то там в подвалах и сараях; но наконец мы смогли возвести для них крупные и полноценные здания, и на открытие первого из них прибыл мистер Кливленд, тогдашний губернатор Нью-Йорка, а впоследствии — президент Соединенных Штатов. Заложив краеугольный камень Мемориальной капеллы и произнеся превосходную речь, которая всех нас воодушевила, он сопровождал меня в новое здание, посвященное химии и физике, которое тогда открывалось впервые. Войдя в него, он выразил удивление его оснащением и показал, что ничего подобного раньше не видел. Позднее я узнал, что он получил основательную подготовку по классическим языкам и математике для поступления в колледж, но из-за недостаточных средств отца был вынужден бросить университетский курс; и по его высказываниям в то время, а также во время посещения других колледжей и университетов было очевидно, что он сожалеет об этом.

Из этой открытой таким образом лаборатории впоследствии развилось новое техническое отделение. Одними из самых счастливых моих часов были те, что проводились в посещении различных зданий, коллекций и лекционных залов после утренней работы, чтобы посмотреть, как все продвигается; и во время различных визитов в новую лабораторию я заметил, что большинство студентов так или иначе уделяют внимание вопросам, связанным с электричеством. В механических мастерских под руководством профессора Энтони уже была построена динамо-машина, использовавшаяся для освещения нашей территории, причем это был один из первых примеров электрического освещения в Соединенных Штатах; и во время одного из моих визитов я сказал ему: «Похоже на то, что в связи с быстрым распространением по всей стране телеграфа, телефона, электрического освещения и электрических железных дорог нас скоро призовут готовить специалистов для новой профессии, связанной с ними». Поскольку он согласился с этим, я попросил его набросать план «Отделения электротехники», и в свое время он представил его исполнительному комитету попечителей. Но он встретил сильное сопротивление со стороны одного из старейших наших членов, который по складу характера противился тому, что считал новомодным образованием, частично из консерватизма, частично из соображений расходов; и это сопротивление было столь угрожающим, что ради спасения предложенного отделения я был вынужден взять на себя обязательство нести ответственность за любые дополнительные расходы, вызванные им в течение первого года. Под это обязательство оно и было создано. Так было создано, как я полагаю, первое отделение электротехники из всех когда-либо известных в Соединенных Штатах и, насколько мне известно, первое из всех когда-либо известных в любой стране.

Но хотя мы таким образом стремились строго соблюдать те положения нашего устава, которые учреждали техническое обучение, были и другие разделы, к которым я лично испытывал еще более глубокий интерес. В своих политических воспоминаниях я уже признавал нехватку подготовки в практических вопросах общественной жизни, которая мешала мне в бытность членом сената штата. Обдумав этот вопрос в течение довольно долгого времени, я во время исполнения обязанностей комиссара на Парижской выставке 1878 года тщательно изучил учебные планы по политическим и экономическим наукам в европейских университетах и по возвращении посвятил этому вопросу свой официальный отчет. Подобно подобным отчетам вообще, он долго пролежал в Правительственной типографии, был встречен сдержанной похвалой, и ничего более из этого не вышло до следующего года, когда меня пригласили выступить с ежегодной речью в Университете Джонса Хопкинса, и я объединил его главные положения в призыв к образованию применительно к политике. Этот труд получил широкое распространение и возымел определенный эффект, и теперь я вынес скромное предложение по этому вопросу на рассмотрение наших попечителей. Его главная идея заключалась в том, чтобы г-на Фрэнка Б. Санборна, выпускника Гарварда, секретаря Совета по делам благотворительности штата Массачусетс и Ассоциации социальных наук Соединенных Штатов, пригласили прочитать курс практических лекций для старшекурсников в течение по меньшей мере одного семестра; его темы должны были касаться таких вопросов, как пауперизм, преступность (зарождающаяся и хроническая), пристрастие к алкоголю, безумие и лучшие методы борьбы современных государств с этими явлениями; а также чтобы его наставления давались не только в форме лекций, но и путем практических визитов вместе с его студентами в великие благотворительные и исправительные заведения штата, которых немало находилось в пределах легкой досягаемости от университета. В течение нескольких лет, и до тех пор, пока кафедра не приобрела иную форму, этот план осуществлялся с прекрасными результатами. Профессор Санборн и его студенты, начиная с окружной богадельни и тюрьмы, посещали исправительные учреждения, тюрьмы, пенитенциарные заведения и приюты различного рода в штате; проводили их тщательный осмотр; составляли по ним отчеты, которые становились предметом обсуждений, в коих профессор и студенты принимали самое живое участие; и целый ряд молодых людей, занявших впоследствии влиятельные места в легислатуре штата, таким образом получили наставления относительно наилучших практических и возможных способов решения всех этих вопросов. Я по-прежнему считаю, что во всех наших университетах следует делать больше для подготовки людей этим методом к государственной службе в этой важнейшей и интереснейшей сфере, а также в вопросах, касающихся в целом управления штатом, округом и городом.