«Автобиография Эндрю Карнеги»

«Сколько времени вы отводите нашей Государственной церкви на существование?»

Мой ответ заключался в том, что я не мог назвать дату; у него было больше опыта, чем у меня, в отделении церквей от государства. Он кивнул и улыбнулся.

Когда я распространился об определенном относительном сокращении численности населения Британии, которое неизбежно наступит по сравнению с другими странами с большей территорией, он спросил:

«Какое будущее вы предсказываете для нее?»

Я сослался на Грецию среди древних наций и сказал, что, возможно, неслучайно именно здесь появились Чосер, Шекспир, Спенсер, Милтон, Бернс, Скотт, Стивенсон, Бэкон, Кромвель, Уоллес, Брюс, Юм, Ватт, Спенсер, Дарвин и другие знаменитости. Гениальность не зависела от материальных ресурсов. Задолго до того, как Британия перестанет играть видную роль в качестве промышленной державы — не из-за своего упадка, а вследствие большего роста других, — она, по моему мнению, сможет стать современной Грецией и завоевать среди наций моральное первенство.

Он ухватился за эти слова, задумчиво повторяя их:

«Моральное первенство, моральное первенство, мне это нравится, мне это нравится».

Никогда раньше я не получал такого удовольствия от беседы с человеком. Я навещал его снова в Хавардене, но мой последний визит к нему состоялся у лорда Рэндалла в Каннах зимой 1897 года, когда он сильно страдал. В нем все еще сохранялось прежнее обаяние, и он был особенно внимателен к моей невестке Люси, которая видела его тогда впервые и была глубоко впечатлена. Когда мы отъезжали, она пробормотала: «Больной орел! Больной орел!» Ничто не могло лучше описать этого бледного и изнуренного лидера людей, каким он предстал передо мной в тот день. Он был не просто великим, но поистине добрым человеком, движимым чистейшими побуждениями, возвышенной, властной душой, всегда устремленной ввысь. Он действительно заслужил звание: «Самый выдающийся гражданин мира».

В Британии в 1881 году я вступил в деловые отношения с Самуэлем Стори, членом парламента, очень способным человеком, суровым радикалом и искренним республиканцем. Мы купили несколько британских газет и начали кампанию за политический прогресс на радикальных началах. Пассмор Эдвардс и кое-кто еще присоединились к нам, но результат не обнадеживал. Согласия среди моих британских друзей не было, и в конце концов я решил выйти из дела, что мне к счастью удалось сделать без убытков. [69]

Мое третье литературное предприятие — «Торжествующая демократия» [70] — зародилось из осознания того, сколь мало самый информированный иностранец или даже британец знал об Америке, и насколько искаженными были эти скудные сведения. Поразительно, чего эти выдающиеся англичане тогда не знали о Республике. Мой первый разговор с мистером Гладстоном в 1882 году никогда не будет забыт. Когда мне довелось сказать, что большинство англоязычной расы теперь составляют республиканцы и именно меньшинство монархистов находится в обороне, он сказал:

«Погодите, как же так?»

«Ну, мистер Гладстон, — сказал я, — Республика простирает свое влияние на большее число англоязычных людей, чем население Великобритании и всех ее колоний, даже если англоязычные колонии посчитать дважды».

«Ах! Как так? Каково ваше население?»

«Шестьдесят шесть миллионов, а ваше едва ли составляет половину».

«Ах, да, поразительно!»

Что касается богатства наций, для него было столь же удивительно узнать, что перепись 1880 года доказала: столетняя Республика способна выкупить Великобританию и Ирландию вместе со всем их реализованным капиталом и инвестициями, расплатиться с британским долгом и при этом не исчерпать своего состояния. Но самым поразительным утверждением из всех было то, которое я смог сделать при обсуждении вопроса о свободной торговле. Я указал на то, что Америка теперь является величайшей промышленной державой в мире. [Позже, я помню, лорд-канцлер Холдейн впал в ту же ошибку, назвав Британию величайшей промышленной страной в мире, и поблагодарил меня за то, что я его поправил.] Я процитировал цифры Маллхолла: британская промышленность в 1880 году — восемьсот шестнадцать миллионов фунтов стерлингов; американская промышленность — одиннадцатьсот двадцать шесть миллионов фунтов стерлингов. [71] Его единственным словом было:

«Невероятно!»

Последовали и другие поразительные заявления, и он спросил:

«Почему какой-нибудь писатель не возьмется за эту тему и не представит факты в простой и прямой форме миру?»

Я тогда, по сути, собирал материал для «Торжествующей демократии», в которой намеревался выполнить именно ту услугу, на которую он указал, о чем я ему и сообщил.

«Вокруг света» и «Американский экипаж» не потребовали от меня ни малейших усилий, но подготовка «Торжествующей демократии», которую я начал в 1882 году, была совсем другим делом. Это потребовало стабильной, кропотливой работы. Цифры нужно было изучить и упорядочить, но по мере продвижения вперед это исследование стало увлекательным. В течение нескольких месяцев моя голова, казалось, была забита статистикой. Часы пролетали незаметно. Наступал вечер, когда, как мне казалось, был полдень. Вторая серьезная болезнь в моей жизни датируется напряжением, выпавшим на мою долю из-за этой работы, поскольку мне приходилось заниматься и бизнесом. Я дважды подумаю, прежде чем снова доверюсь чему-то столь увлекательному, как цифры.

ГЛАВА XXV

ГЕРБЕРТ СПЕНСЕР И ЕГО УЧЕНИК

ГЕРБЕРТ СПЕНСЕР вместе со своим другом миром Лотом и мной были попутчиками на пароходе «Сервия» (Servia) из Ливерпуля в Нью-Йорк в 1882 году. У меня было рекомендательное письмо к нему от мистера Морли, но с философом я встречался в Лондоне и до этого. Я был одним из его учеников. Как более опытный путешественник, я взял мистера Лота и его под свою опеку. Во время плавания мы сидели за одним столом.

Однажды зашел разговор о впечатлении, которое производят на нас великие люди при первой встрече. Оправдывают ли они наши ожидания или нет? Каждый поделился своим опытом. Мой заключался в том, что нет ничего более отличного от воображаемого существа, чем то существо, что предстает перед тобой во плоти.

«О! — сказал мистер Спенсер, — неужели в моем случае, например, это было так?»

«Да, — ответил я, — в вашем больше, чем в чьем-либо. Я воображал своего учителя, великого невозмутимого философа, размышляющим, подобно Будде, над всеми вещами, непоколебимым; я и в страшном сне не мог представить, что увижу его взволнованным из-за вопроса о чеширском сыре или чеддере». Днем ранее он раздраженно оттолкнул первый, когда его подал стюард, воскликнув: «Чеддер, Чеддер, а не Чешир; я сказал Чеддер». Раздался взрыв смеха, к которому присоединился сердечнее всех сам мудрец. Он упоминает об этом эпизоде плавания в своей «Автобиографии». [72]

Спенсер любил истории и умел от души посмеяться. Американские истории казались ему приятнее прочих, и из тех, что мне довелось ему рассказать, немало обычно сопровождалось взрывным смехом. Он горел желанием узнать о наших западных территориях, которые тогда привлекали внимание в Европе, и рассказ о Техасе, поведанный мной, показался ему забавным. Когда вернувшегося разочарованного эмигранта из этого штата спросили о той бесплодной тогда земле, он сказал:

«Незнакомец, все, что я могу сказать о Техасе — это то, что если бы я владел Техасом и адом, я бы продал Техас».

Какая перемена со времени тех ранних дней! В Техасе сейчас проживает более четырех миллионов человек, и говорят, что тамошняя почва способна произвести больше хлопка, чем весь мир в 1882 году.

Прогулка до дома, когда я принимал философа в Питтсбурге, напомнила мне другую американскую историю о посетителе, который начал подниматься по садовой дорожке. Когда он открыл калитку, огромная собака от дома бросилась на него. Он отступил и затворил садовую калитку как раз вовремя, а хозяин крикнул вслед:

«Он вас не тронет, вы же знаете, лающие собаки не кусаются».

«Да, — дрожащим голосом воскликнул посетитель, — я это знаю, и вы это знаете, но знает ли это собака?»

Однажды моего старшего племянника заметили за тем, что он тихонько приоткрыл дверь и заглянул туда, где мы сидели. Его мать впоследствии спросила его, зачем он это сделал, и одиннадцатилетний мальчик ответил:

«Мама, я хотел посмотреть на человека, который написал в книге, что учить грамматику бесполезно».

Спенсер был чрезвычайно рад, когда услышал эту историю, и часто возвращался к ней. Он верил в этого племянника.

ГЕРБЕРТ СПЕНСЕР В ВОЗРАСТЕ СЕМИДЕСЯТИ ВОСЬМИ ЛЕТ

Когда я заговорил с ним однажды о том, что он подписал протест против строительства туннеля между Кале и Дувром, и это меня удивило, он пояснил, что сам он хотел бы появления туннеля не меньше других и не верит ни в какие возражения против него, но подписал протест потому, что знал, до чего же его соотечественники глупы — военные и военно-морские круги в Великобритании способны запугать массы, напугать их и стимулировать милитаризм. Тогда потребуются увеличение численности армии и флота. Он сослался на панику, которая однажды возникла и повлекла за собой затраты многих миллионов на укрепления, оказавшиеся бесполезными.

Однажды мы сидели в наших номерах в «Гранд-отеле», глядя на Трафальгарскую площадь. Мимо проходили Лейб-гвардейцы, и произошло следующее:

«Мистер Спенсер, я никогда не вижу людей, наряженных как скоморохи, без того, чтобы не испытывать грусти и возмущения от того, что в девятнадцатом веке самая цивилизованная раса, каковой мы себя считаем, до сих пор находит людей, готовых принять в качестве профессии — до недавнего времени единственной профессии для джентльменов — изучение вернейших способов убийства других людей».

Мистер Спенсер сказал: «Я чувствую себя точно так же, но я скажу вам, как я сдерживаю свое возмущение. Всякий раз, когда я чувствую, что оно поднимается во мне, я успокаиваюсь этой историй Эмерсона: его освистали и согнали с трибуны в Фанеул-холле за то, что он осмелился выступить против рабства. Он описывает, как шел домой в ярости, пока, открыв садовую калитку и глядя вверх сквозь ветви высоких вязов, росших между калиткой и его скромным домом, он не увидел сияющие звезды. Они сказали ему: „Что, так горяч, мой маленький сэр?“» Я рассмеялся, рассмеялся и он, и я поблагодарил его за эту историю. Нередко мне приходится повторять про себя: «Что, так горяч, мой маленький сэр?», и этого оказывается достаточно.

Кульминацией визита мистера Спенсера в Америку стал банкет, данный в его честь в Дельмоніко. Я отвез его туда и увидел великого человека в состоянии паники. Он не мог думать ни о чем, кроме речи, которую должен был произнести. [73] Полагаю, до этого ему редко доводилось выступать публично. Его главный страх заключался в том, что он окажется не в состоянии сказать что-то полезное для американского народа, который первым оценил его труды. Возможно, он посетил немало банкетов, но никогда — состоящий из стольких выдающихся людей, как этот. Это было выдающееся собрание. Дани уважения, возданные Спенсеру самыми способными людьми, были уникальны. Кульминация наступила, когда Генри Уорд Бичер, завершая свою речь, обернулся и обратился к мистеру Спенсеру со следующими словами:

«Своим физическим существом я обязан моему отцу и моей матери; своим интеллектуальным существом я обязан вам, сэр. В критический момент вы указали безопасные тропы среди топей и болот; вы были моим учителем».

Эти слова были произнесены медленным, торжественным тоном. Не помню, чтобы мне доводилось замечать большую глубину чувств; очевидно, они исходили от благодарного должника. Мистер Спенсер был тронут этими словами. Они вызвали немало разговоров, и вскоре после этого Бичер прочитал курс проповедей, изложив свои взгляды на эволюцию. Конца этой серии ждали с тревожным нетерпением, поскольку его признание долга перед Спенсером как перед учителем вызвало тревогу в церковных кругах. В заключительной статье, как и в своей речи, если я правильно помню, мистер Бичер сказал, что, хотя он и верит в эволюцию (дарвинизм) до определенного предела, однако, когда человек достигает своего высшего человеческого уровня, Создатель наделяет его (и одного лишь человека из всех живых существ) Святым Духом, тем самым вводя его в круг богоподобных. Так он ответил своим критикам.

Мистер Спенсер проявлял огромный интерес к механическим устройствам. Когда он приезжал со мной на наши заводы, новые приспособления производили на него сильное впечатление, и впоследствии он порой вспоминал об этом, говоря, что его представление об американских изобретениях и предприимчивости полностью оправдалось. Его, естественно, радовало то уважение и внимание, с которым к нему относились в Америке.

Я редко — если вообще когда-либо — бывал в Англии, не навещая его, даже после того как он переехал в Брайтон, чтобы жить с видом на море, которое привлекало и успокаивало его. Я никогда не встречал человека, который казался бы столь тщательно взвешивающим каждое действие, каждое слово — даже самое незначительное, — и столь всецело руководствующимся собственной совестью. Он не был насмешником в религиозных вопросах. Однако в сфере теологии он мало заботился о приличиях. Она представлялась ему крайне несовершенной системой, препятствующей истинному развитию, а идея наград и наказаний казалась ему обращением к весьма низменным натурам. Тем не менее он никогда не доходил до таких крайностей, как Теннисон в одном случае, когда обсуждались старые идеи. Ноулз [74] рассказывал мне, что Теннисон потерял над собой контроль. Ноулз говорил, что был крайне разочарован жизнеописанием поэта, составленным его сыном, поскольку оно не дает истинного представления об отце в его бунте против суровой теологии.

Спенсер всегда оставался спокойным философом. Я верю, что с детства и до старости — когда бег был завершен — он ни разу не совершил аморального поступка и не причинил несправедливости ни одному человеку. Он был, безусловно, одним из самых совестливых людей во всех своих делах, каких только знал свет. Мало кто желал узнать другого человека так сильно, как я — Герберта Спенсера, ибо редко кто был столь глубоко обязан кому-либо, как я ему и Дарвину.

Реакция против теологии прошлых дней приходит ко многим, кто в юности был окружен церковниками, свято верившими, что истина и вера, необходимые для будущего счастья, почерпнуты исключительно из строжайших кальвинистских догматов. Вдумчивый юноша естественно увлекается этим и склонен соглашаться с подобным положением дел. До определенного этапа своего развития он неизбежно думает, что то, во что верят лучшие и наиболее образованные люди вокруг него — те, к кому он обращается за примером и наставлением, — должно быть истиной. Он сопротивляется сомнению, видя в нем внушение Злого Духа, который ищет его душу и непременно завладеет ею, если на помощь не придет вера. К сожалению, он вскоре обнаруживает, что вера подчиняется вовсе не каждому его зову. Первородный грех, думает он, должен быть корнем этой неспособности видеть так, как ему хочется видеть, и верить так, как ему хочется верить. Ему кажется очевидным, что он уже едва ли лучше погибших душ. Избранным он быть точно не может, ибо таковыми должны быть министры, старейшины и строго ортодоксальные люди.

Молодой человек вскоре оказывается в состоянии хронического бунта: он пытается казаться благочестивым наравне с остальными, внешне соглашаясь с догмой и всеми ее учениями, и в то же время в глубине души абсолютно не в силах примирить свое внешнее согласие с внутренним сомнением. Если в человеке есть интеллект и добродетель, возможен лишь один результат; это позиция Карлейля после его страшной борьбы, когда после недель мучений он вышел на свет: «Если это невероятно, во имя Бога, да будет это отвергнуто». С тем разом груз сомнений и страха спал с него навсегда.

Когда я вместе с тремя или четырьмя своими закадычными друзьями находился в подобном периоде сомнений относительно теологии, включая сверхъестественный элемент, и воистину всей системы спасения через заместительную жертву и всей построенной на ней структуры, мне посчастливилось натолкнуться на работы Дарвина и Спенсера «Данные этики», «Первые принципы», «Социальная статика», «Происхождение человека». Дойдя до страниц, объясняющих, как человек усваивал ту пищу для ума, которая была для него благоприятна, сохраняя полезное и отбрасывая пагубное, я помню, что свет хлынул потоком и все стало ясным. Я не только избавился от теологии и сверхъестественного, но и постиг истину эволюции. «Все хорошо, поскольку все становится лучше» стало моим девизом, моим истинным источником утешения. Человек не был создан с инстинктом собственного самоуничтожения, но от низших форм он поднялся к высшим. И нет никакого мыслимого предела его шествию к совершенству. Его лицо обращено к свету; он стоит под солнцем и смотрит ввысь.

Человечество представляет собой организм, по своей природе отвергающий все пагубное, то есть порочное, и после проверки усваивающий все благотворное, то есть правильное. Если бы он того пожелал, Архитектор Вселенной, как мы должны полагать, мог бы составить мир и человека совершенными, свободными от зла и боли, какими, как принято считать, являются ангелы на небесах; но хотя этого не произошло, человеку была дарована сила двигаться вперед, а не назад. Ветхий и Новый Заветы остаются, подобно другим священным писаниям иных земель, ценными свидетельствами прошлого и источниками тех добрых уроков, которые они внушают. Подобно древним авторам Библии, наши мысли должны быть обращены к этой жизни и к нашим обязанностям здесь. «Хорошо выполнять обязанности этого мира, не тревожась о другом — вот высшая мудрость», — говорит Конфуций, великий мудрец и учитель. О потустороннем мире и его обязанностях мы подумаем, когда окажемся в нем.

Я — лишь пылинка на солнце, и даже того меньше в этой торжественной, таинственной, непостижимой вселенной. Я отступаю назад. Одну истину я вижу. Франклин был прав. «Высшее богопочитание — это служение Человеку». Все это, однако, не исключает вечной надежды на бессмертие. Родиться для будущей жизни было бы не большим чудом, чем родиться для жизни в настоящем. Одно уже было создано, почему не быть другому? Следовательно, есть основания надеяться на бессмертие. Будем надеяться. [75]

ГЛАВА XXVI

БЛЕЙН И ХАРРИСОН

ХОТЯ человека узнают по его окружению, верно и то, что его узнают по тем историям, которые он рассказывает. Мистер Блейн был одним из лучших рассказчиков, каких я когда-либо встречал. У него был светлый, солнечный характер, и на каждый случай у него находилась остроумная, меткая история.

Речь мистера Блейна в Йорктауне (я сопровождал его туда) вызвала всеобщее восхищение. В ней особое внимание уделялось сердечной дружбе, возникшей между двумя ветвями англоязычной расы, и она завершалась надеждой на то, что царящие между двумя нациями мир и добрые отношения сохранятся на многие предстоящие столетия. Когда он зачитал ее мне, я помню, что слово «многие» рельнуло слух, и я сказал:

— Мистер Секретарь, могу ли я предложить изменить одно слово? Мне не нравится «многие»; почему бы не сказать «во все» предстоящие столетия?

— Отлично, это прекрасно!

И в речи прозвучало именно так: «на все предстоящие столетия».

Мы провели прекрасную ночь, возвращаясь из Йорктауна, и, сидя на корме корабля при лунном свете, в то время как военный оркестр играл на баке, мы заговорили о воздействии музыки. Мистер Блейн сказал, что его любимым произведением в ту пору была песня «Sweet By and By», которую он в последний раз слышал в исполнении того же оркестра на похоронах президента Гарфилда, и он думал, что в тот момент был тронут прекрасными звуками сильнее, чем когда-либо в жизни. Он попросил сыграть ее в ту ночь последней. И он, и Гладстон любили простую музыку. Они умели наслаждаться Бетховеном и классическими мастерами, но Вагнер оставался для них пока еще закрытой книгой.

В ответ на мой вопрос о самой успешной речи, которую ему доводилось слышать в Конгрессе, он ответил, что это было выступление немца, бывшего губернатора Пенсильвании Риттера. На рассмотрении находился первый законопроект о выделении средств на внутренние пресные воды. Палата разделилась. Сторонники строгого толкования конституции утверждали, что это неконституционно; в ведении Федерального правительства находились лишь гавани на соленом море. Борьба шла ожесточенная, и исход был сомнительным, когда к изумлению Палаты губернатор Риттер медленно поднялся со своего места впервые в жизни. В ту же секунду воцарилась тишина. Что собирался сказать старый немец, бывший губернатор, — он, который до сих пор не произнес ни слова? Только следующее:

— Мистер Спикер, я не слишком много знаю подробностей о конституции, но я знаю вот что: я бы и ломаного цента не дал за конституцию, которая не действует в пресной воде так же хорошо, как в соленой. Палата разразилась буйным, неудержимым смехом, и законопроект был принят.

Так возникло это новое направление и один из самых благотворных способов расходования государственных средств и привлечения инженеров армейского и военно-морского флота. Малая доля денег, расходуемых правительством, приносит столь большую отдачу. Так расширяется наша гибкая конституция, чтобы отвечать новым запросам растущего населения. Пусть кто угодно создает конституцию, если нам сегодня позволено ее толковать.

Фотография Underwood & Underwood, N.Y.

ДЖЕЙМС Г. БЛЕЙН

Лучшая история мистера Блейна, если можно выбрать одну из стольких превосходных, была, на мой взгляд, следующей:

В дни рабства и «подземных железных дорог» на берегах реки Огайо близ Галлиполиса жил известный демократ по имени судья Френч, который сказал некоторым друзьям движения противников рабства, что хотел бы, чтобы они привели в его офис первого же беглого негра, который переправится через реку, направляясь на север по «подземке». Он не мог понять, почему они хотят бежать. Это было сделано, и состоялся следующий разговор:

Судья: «Итак, вы сбежали из Кентукки. Хозяин, полагаю, был плох?»

Раб: «О нет, судья; очень хороший, добрый хозяин».

Судья: «Он заставлял вас слишком много работать?»

Раб: «Нет, сэр, я отроду себя не перетруждал».

Судья, нерешительно: «Он давал вам недостаточно еды?»

Раб: «Недостаточно еды в Кентукки? О господи, еды было вдоволь».

Судья: «Он плохо вас одевал?»

Раб: «Одежда для меня была достаточно хорошей, судья».

Судья: «У вас не было удобного жилья?»

Раб: «О господи, плакать хочется, когда вспомню мою милую хижину там, в старом Кентукки».

Судья, после паузы: «У вас был хороший, добрый хозяин, вас не перегружали работой, было вдоволь еды, хорошая одежда, отличный дом. Ума не приложу, какого чёрта вам понадобилось бежать».

Раб: «Ну, судья, я оставил это местечко свободным. Можете отправляться прямо туда и занять его».

Судья прозрел.

"Freedom has a thousand charms to show,

That slaves, howe'er contented, never know."

Тот факт, что цветные люди в таком количестве рисковали всем ради свободы, служит наилучшим доказательством того, что они будут неуклонно приближаться к полному статусу граждан в Республике и в конце концов обретут его.

Я никогда не видел мистера Блейна столь счастливым, как во время его пребывания у нас в Клуни. Он снова стал мальчишкой, и мы были дружной, веселой компанией. Он никогда раньше не рыбачил с мушкой. Я взял его с собой на лох Лагган, и поначалу у него получалось неуклюже, как у всех новичков, но он быстро уловил нужный ритм. Я никогда не забуду его первую добычу:

— Друг мой, вы открыли для меня новое жизненное удовольствие. В Майне сотни рыболовных озер, и в будущем свои отпуски я буду проводить там, занимаясь ловлей форели.

В Клуни в июне не бывает ночи, и мы танцевали на лужайке при светлых сумерках до поздна. Миссис Блейн, мисс Додж, мистер Блейн и другие гости пытались танцевать шотландский рил и улюлюкали, как горцы. Те две недели мы были веселыми гуляками. Однажды вечером впоследствии за обедом в нашем доме в Нью-Йорке, состоявшем главным образом из наших гостей по Клуни, мистер Блейн сказал собравшимся, что именно в Клуни он узнал, что такое настоящий отпуск. «Это когда самые сущие пустяки становятся самыми серьезными событиями жизни».

Известие о выдвижении Гаррисона кандидатом в президенты в 1888 году застало мистера Блейна во время поездки с нами в экипаже. Мистер и миссис Блейн, мисс Маргарет Блейн, сенатор и миссис Хейл, мисс Додж и Вальтер Дамрош ехали с нами в омникапе из Лондона в замок Клуни. Приближаясь к Линлитгоу со стороны Эдинбурга, мы обнаружили в отеле провойста и магистратов в парадных мантиях, вышедших встретить нас. Я находился с ними, когда мистер Блейн вошел в комнату с телеграммой в руке, которую он показал мне, спрашивая, что она означает. В ней было написано: «Используйте шифр». Это было послание от сенатора Элкинса с Чикагского съезда. Накануне мистер Блейн отправил телеграмму, в которой отказывался принять выдвижение кандидатом в президенты, если секретарь Шерман из Огайо не даст на это своего согласия, и сенатор Элкинс, несомненно, хотел убедиться, что ведет переписку именно с митером Блейном, а не с каким-то самозванцем.

Я сказал мистеру Блейну, что сенатор заходил ко мне перед отплытием и предложил использовать шифрованные слова для видных кандидатов. Я назвал ему несколько имен и сохранил запись на клочке бумаги, который положил в бумажник. Я заглянул туда и к счастью нашел его. Блейн был «Виктор»; Гаррисон — «Трамп»; Фелпс из Нью-Джерси — «Звезда» и так далее. Я передал телеграммой «Трамп» и «Звезда». [76] Это было вечером.

Мы разошлись по комнатам спать, а на следующий день городские власти в мантиях провели всю нашу процессию по главной улице к территории дворца, которая была красиво украшена флагами. Были произнесены приветственные речи, на которые последовал ответ. Горожане призвали к слову мистера Блейна, и он ответил короткой речью. В этот момент ему вручили телеграмму: «Гаррисон и Мортон выдвинуты». Фелпс взял самоотвод. Так навсегда ушел шанс мистера Блейна занять высший из всех политических постов — пост избранника большинства англоязычной расы. Но ведь однажды он был честно избран на президентский пост и лишен победы в штате Нью-Йорк, что в конце концов было ясно доказано, причем виновные понесли наказание за попытку повторить то же мошенничество на последующих выборах.

Мистер Блейн на посту государственного секретаря в кабинете Гаррисона добился несомненного успеха, а Панамериканский конгресс стал его самым блестящим триумфом. Единственное мое политическое назначение состоялось в это время и заключалось в посте делегата от Соединенных Штатов на этом Конгрессе. Оно подарило мне чрезвычайно интересное представление о южноамериканских республиках и их разнообразных проблемах. Мы сидели вместе — представители всех республик, кроме Бразилии. Однажды утром было объявлено, что ратифицирована новая конституция. Бразилия стала членом этого содружества, составив в общей сложности семнадцать республик — теперь их двадцать одна. Раздались бурные аплодисменты и сердечные приветствия в адрес внезапно возвысившихся представителей Бразилии. Я обнаружил, что южноамериканские представители несколько с подозрением относятся к намерениям своего большого брата. Проявился чуткий дух независимости, который стало нашим долгом признать. В этом, полагаю, мы преуспели, но последующим правительствам придется тщательно уважать национальные чувства наших южных соседей. Мы должны стремиться не к контролю, а к дружественному сотрудничеству на условиях полного равенства.

Я сидел рядом с Мануэлем Кинтаной, который впоследствии стал президентом Аргентины. Он проявлял глубокий интерес к происходящему и однажды выступил с критикой по пустячному вопросу, что привело к оживленной перепалке между ним и председателем Блейном. Полагаю, ее истоки крылись в неверном переводе с одного языка на другой. Я встал, проскользнул за спиной председателя на платформе и шепнул ему на ходу, что если будет предложено перенести заседание, разногласия удастся уладить. Он кивнул в знак согласия. Я вернулся на свое место и предложил перерыв, и в течение этого промежутка времени все было удовлетворительно улажено. Когда мы уже собирались покинуть зал, проходя мимо делегатов, произошел случай, который вспоминается мне сейчас, когда я пишу эти строки. Один делегат обнял меня за плечо, а другой рукой похлопал по груди и воскликнул: «Мистер Карнеги, у вас здесь больше, чем здесь» — показывая на свой карман. Наши южные братья так любовно экспрессивны. Теплый климат и теплые сердца.

В 1891 году президент Гаррисон ехал со мной из Вашингтона в Питтсбург, как я уже упоминал, чтобы открыть Карнеги-холл и библиотеку, которые я преподнес в дар городу Аллегейни. Мы путешествовали по железной дороге Балтимора и Огайо при дневном свете и наслаждались поездкой, причем президент был особенно восхищен пейзажами. Прибыв в Питтсбург в сумерках, он был поражен пылающими коксовальными печами и густыми столбами дыма и огня. Широко известное описание Питтсбурга, видимого с холмов, как «ада со снятой крышкой» показалось ему наиболее точным. Он был первым президентом, когда-либо посетившим Питтсбург. Президент Гаррисон, его дед, однако, пересаживался там с парохода на канал-бот по пути в Вашингтон после выборов.

Церемония открытия собрала множество людей благодаря присутствию Президента, и все прошло благополучно. На следующее утро Президент пожелал осмотреть наши сталелитейные заводы, и его препроводили туда, оказав ему теплый прием со стороны рабочих. По мере того как мы продвигались вперед, я подзывал каждого нового начальника цеха и представлял его. Наконец, когда был представлен мистер Шваб, Президент повернулся ко мне и сказал:

— Как это понимать, мистер Карнеги? Вы представляете мне одних мальчишек.

— Да, господин Президент, но замечаете ли вы, что это за мальчишки?

— Да, дельцы, каждый из них, — таков был его комментарий.

Он был прав. Таких молодых людей для подобной работы нельзя было найти больше нигде в этом мире. Они получили повышение до статуса партнеров без каких-либо затрат или риска. Если прибыль не покрывала их доли, с молодых людей не спрашивали никакой ответственности. Подобное наделение «партнеров» в корне отличается от выплаты жалованья «служащим» в корпорациях.

Визит президента — не в Питтсбург, а в Аллегейни по другую сторону реки — принес один благотворный результат. Члены городского совета Питтсбурга напомнили мне, что сначала я предлагал деньги на библиотеку и зал Питтсбургу, но тот отказался, и тогда Аллегейни спросил, не отдам ли я их ему, что я и сделал. То, что президент приехал в Аллегейни открывать тамошнюю библиотеку и зал, а Питтсбург был проигнорирован, оказалось чересчур. На следующее утро после открытия в Аллегейни городские власти снова пришли ко мне с вопросом, не возобновлю ли я свое предложение Питтсбургу. Если да, город примет его и согласится тратить на содержание больший процент, чем я просил ранее. Я был только рад сделать это и вместо двухсот пятидесяти тысяч предложил миллион долларов. Мои замыслы расширились. Так был положен конец и начало Институту Карнеги.

Ведущие граждане Питтсбурга щедро тратят средства на искусство. В этом центре производства уже несколько лет существует собственный постоянный оркестр — помимо него, в Америке могут похвастаться им лишь Бостон и Чикаго. Возникли общество натуралистов и школа живописи. Успех Библиотеки, Художественной галереи, Музея и Музыкального зала — благородного квартета в огромном здании — является одной из главных радостей моей жизни. Это мой памятник, поскольку здесь прошла моя юность и был положен старт моим делам, и сегодня в душе я остаюсь преданным сыном дорогого старого дымного Питтсбурга.

Находясь с нами в Питтсбурге, Герберт Спенсер услышал кое-какие рассказы об отклонении моего первого предложения о библиотеке Питтсбургу. Когда было сделано второе предложение, он написал мне, что не понимает, как я мог возобновить его; он бы никогда так не поступил; они этого не заслужили. Я написал философу, что если бы я сделал первое предложение Питтсбургу ради получения ее благодарности и признательности, то я заслужил и брошенные в меня личные стрелы, и обвинения в том, что я преследовал лишь собственное прославление и создание памятника своей памяти. Тогда я, вероятно, чувствовал бы то же, что и он. Но поскольку я имел в виду благо жителей Питтсбурга, среди которых сколотил свое состояние, необоснованные подозрения некоторых натур лишь подстегнули мое желание творить им во благо, заронив в их среду мощный источник для высших устремлений. Это Институт, слава добрым небесам, и сделал. Питтсбург сыграл свою роль благородно.

ГЛАВА XXVII

ВАШИНГТОНСКАЯ ДИПЛОМАТИЯ

ПРЕЗИДЕНТ ХАРРИСОН был военным и на посту президента был несколько склонен к драке. Его позиция вызывала беспокойство у некоторых его друзей. Он выступал против арбитражного разбирательства по вопросу Берингова моря, когда лорд Солсбери по указанию Канады был вынужден отвергнуть соглашение Блейна о его урегулировании, и был склонен прибегнуть к крайним мерам. Но восторжествовали более спокойные сокровищницы разума. Он также был полон решимости отстаивать Билль о применении силы против Юга.

Когда возникла ссора с Чили, было время, когда казалось почти невозможным удержать Президента от шагов, которые привели бы к войне. Он имел серьезные личные основания для обиды, поскольку чилийские власти вели себя крайне неблагоразумно в своих заявлениях относительно его действий. Я отправился в Вашингтон, чтобы попытаться сделать что-то для примирения воюющих сторон, поскольку, будучи членом первой Панамериканской конференции, познакомился с представителями наших южных республик-сестер и поддерживал с ними хорошие отношения.

Как на грех, я как раз входил в отель «Шорхэм», когда увидел сенатора Хендерсона из Миссури, бывшего моим товарищем-делегатом на Конференции. Он остановился, поприветствовал меня и, глядя через дорогу, сказал:

— Вон Президент манит вас рукой.

Я перешел через дорогу.

— Привет, Карнеги, когда вы прибыли?

— Только что приехал, господин Президент; я как раз входил в отель.

— Зачем вы здесь?

— Поговорить с вами.

— Ну так пойдемте и поговорим на ходу.

Президент взял меня под руку, и мы больше часа прогуливались в сумерках по вашингтонским улицам, причем дискуссия была весьма оживленной. Я сказал ему, что он назначил меня делегатом на Панамериканскую конференцию, что при расставании он заверил делегатов из Южной Америки в том, что провел военный смотр в их честь не для того, чтобы показать, будто у нас есть армия, а скорее для того, чтобы продемонстрировать отсутствие таковой и ее ненужность, что мы являемся большим братом в семье республик и что любые споры, если таковые возникнут, будут разрешаться мирным арбитражем. Поэтому я был удивлен и огорчен, обнаружив, что теперь он, по-видимому, выбирает иной путь, угрожая войной из-за ничтожного спора с маленькой Чили.

— Вы житель Нью-Йорка и думаете только о бизнесе и долларах. Таковы все жители Нью-Йорка; их совершенно не волнуют достоинство и честь Республики, — заявил его превосходительство.

— Господин Президент, я принадлежу к тем людям в Соединенных Штатах, которые выиграли бы от войны больше всех; она могла бы принести мне миллионы в качестве крупнейшего производителя стали.

— Ну, в вашем случае это, пожалуй, верно; я забыл.

— Господин Президент, если бы я затеял драку, я бы выбрал кого-нибудь по своему росту.

— Что ж, неужели вы позволили бы любой нации оскорблять и бесчестить вас из-за ее размеров?

— Господин Президент, никто не может оскорбить меня, кроме меня самого. Раны чести человек может нанести себе только сам.

— Вы же видите, наших матросов атаковали на берегу и двух из них убили, и вы стали бы терпеть это? — спросил он.

— Господин Президент, я не считаю, что Соединенные Штаты теряют чести каждый раз, когда происходит потасовка между пьяными матросами; к тому же это были вовсе не американские матросы; судя по их именам, они были иностранцами. Я бы предпочел разжаловать капитана того корабля за то, что он позволил матросам сойти на берег, когда в городе уже бушевали беспорядки и общественный порядок был нарушен.

Дискуссия продолжалась, пока в темноте мы наконец не добрались до дверей Белого дома. Президент сказал мне, что у него назначена вечерняя встреча с обедом вне дома, но пригласил меня пообедать с ним на следующий вечер, когда, по его словам, будет только семья и мы сможем поговорить.

— Для меня это огромная честь, я буду у вас завтра вечером, — ответил я. На том мы и расстались.

На следующее утро я отправился к мистеру Блейну, занимавшему тогда пост госсекретаря. Он поднялся с места и протянул обе руки.

— О, почему вы не обедали с нами вчера вечером? Когда президент сказал миссис Блейн, что вы в городе, она воскликнула: «Только подумать, мистер Карнеги в городе, а у меня было свободное место, которое он мог бы занять».

— Ну, мистер Блейн, я считаю большой удачей, что не видел вас, — ответил я; и тогда я рассказал ему о том, что произошло с Президентом.

— Да, — сказал он, — это действительно было удачно. Президент мог бы подумать, что мы с вами в сговоре.

Сенатор Элкинс из Западной Вирджинии, близкий друг мистера Блейна, а также большой друг Президента, случайно зашел к нам и сказал, что видел Президента, который поведал ему, накануне у него была беседа со мной по чилийскому вопросу и что я явился крайне горячим по этому поводу.

— Ну, господин Президент, — заметил сенатор Элкинс, — вряд ли мистер Карнеги стал бы говорить с вами столь же прямо, как со мной. Он принимает все очень близко к сердцу, но при разговоре с вами он, естественно, проявил некоторую сдержанность.

Президент ответил: «Уверяю вас, я не заметил ни малейших признаков сдержанности».

Дело было улажено благодаря миротворческой политике, столь характерной для мистера Блейна. Не раз он удерживал Соединенные Штаты от неприятностей за рубежом, в чем я лично убеждался. Репутация воинственного американца на самом деле позволяла этому великому человеку идти на уступки, которые, сделай их кто-нибудь другой, могли бы не быть столь легко приняты народом.

В тот вечер за обедом у меня состоялась долгая и дружеская беседа с Президентом, однако выглядел он совсем неважно. Я осмелился сказать ему, что ему необходим отдых. Ему непременно нужно уехать. Он ответил, что собирался отбыть на несколько дней на катере береговой охраны, но судья Верховного суда Брэдли скончался, и он должен найти достойного преемника. Я сказал, что есть кандидат, которого я не могу рекомендовать, поскольку мы рыбачим вместе и являемся столь близкими друзьями, что не можем судить друг друга беспристрастно, но он может навести о нем справки — это мистер Ширас из Питтсбурга. Он так и поступил и назначил его. Мистер Ширас получил мощную поддержку со стороны лучших кругов повсюду. Ни моя рекомендация, ни чья-либо еще не возымели бы для президента Гаррисона ни малейшего веса при назначении, если бы он сам не счел мистера Шираса именно тем человеком, который ему нужен.

В споре о Беринговом море Президент был возмущен тем, что лорд Солсбери отрекся от согласованных условий урегулирования этого вопроса. Президент решил отвергнуть встречное предложение о передаче его на рассмотрение арбитража. Мистер Блейн поддерживал Президента в этом и, вполне естественно, негодовал оттого, что его план, который Солсбери превозносил через своего посла, был отброшен. Я обнаружил, что оба они настроены бескомпромиссно. Однако Президент был гораздо более взволнован из них двоих. Обсуждая это наедине с мистером Блейном, я объяснил ему, что Солсбери бессилен. Против протестов Канады он не мог принудительно провести согласие с условиями, с которыми поспешно согласился. Был и другой фактор. У него шел нерешенный спор с Ньюфаундлендом, настаивавшим на том, чтобы все было урегулировано в ее пользу. Ни одно правительство в Британии не могло прибавить недовольство Канады к недовольству Ньюфаундленда. Солсбери сделал все возможное. Через некоторое время Блейн убедился в этом и сумел вернуть Президента в нужное русло.

Неприятности вокруг Берингова моря привели к ряду довольно забавных ситуаций. Однажды сэр Джон Макдональд, премьер-министр Канады, и его свита прибыли в Вашингтон и попросили мистера Блейна организовать встречу с Президентом по этому вопросу. Мистер Блейн ответил, что переговорит с Президентом и сообщит сэру Джону следующее утро.

— Разумеется, — рассказывал мне мистер Блейн, повествуя об этой истории в Вашингтоне сразу после того, как она произошла, — я прекрасно знал, что Президент не сможет встретиться с сэром Джоном и его друзьями официально, и когда они пришли, я так им и сказал. Сэр Джон заявил, что Канада независима, «столь же суверенна, как штат Нью-Йорк в составе Союза». Мистер Блейн ответил, что опасается: если он когда-либо добьется встречи в качестве премьер-министра Канады со властями штата Нью-Йорк, то вскоре услышит нечто на этот счет из Вашингтона; как и власти штата Нью-Йорк.

Именно потому, что Президент и мистер Блейн были убеждены в неспособности британского правительства на родине выполнить согласованные условия, они приняли предложение Солсбери об арбитраже, веря, что тот сделал все от него зависящее. Для мистера Блейна это стало горьким разочарованием. Он предлагал, чтобы Британия и Америка разместили по два небольших судна в Беринговом море с равными правами на досмотр или задержание рыболовных судов под любым флагом — фактически совместные полицейские силы. Отдавая должное Солсбери, он направил по телеграфу британскому послу сэру Джулиану Пансефоту послание с поздравлением мистера Блейна с этим «блестящим предложением». Это впервые в истории дало бы равные права каждой из сторон под любым флагом или под обоими флагами сразу — справедливый и братский договор. Сэр Джулиан показал эту телеграмму мистеру Блейну. Я упоминаю об этом здесь, чтобы намекнуть, что способные и готовые к сотрудничеству государственные деятели порой оказываются не в состоянии воплотить его в жизнь.

Мистер Блейн был поистине великим государственным деятелем, человеком широких взглядов, здравого суждения и всегда выступавшим за мир. В вопросах войны с чилийцами, Билля о применении силы и проблемы Берингова моря он сохранял спокойствие, мудрость и миролюбие. Особенно благосклонно он относился к сближению с нашей собственной англоязычной расой. К Франции он испытывал безграничную благодарность за ту роль, которую она сыграла в нашей Войне за независимость, но это не заставляло его терять голову.

Однажды вечером за обедом в Лондоне мистер Блейн на мгновение оказался прижат к стенке. Зашел разговор о договоре Клейтона — Булвера. Один из присутствовавших видных государственных деятелей заявил, что у них сложилось впечатление, будто мистер Блейн всегда был враждебно настроен к Метрополии. Мистер Блейн отверг это обвинение, и вполне справедливо, насколько мне были известны его настроения. В пример была приведена его переписка по договору Клейтона — Булвера. Мистер Блейн ответил:

— Когда я стал государственным секретарем и мне пришлось заняться этим вопросом, я с удивлением обнаружил, что ваш министр иностранных дел постоянно сообщает нам о том, чего «ожидает» Ее Величество, в то время как наш госсекретарь рассказывал вам о том, на что «осмеливается надеяться» наш Президент. Когда я получил депешу, сообщавшую о том, чего ожидает Ее Величество, я ответил, сообщив вам о том, чего «ожидает» наш Президент.

— Что ж, вы признаете, что изменили характер переписки? — бросили ему.

Быстро, как молния, последовал ответ: «Не больше, чем изменились условия. Соединенные Штаты миновали стадию „осмеливания надеяться“ с любой державой, которая „ожидает“. Я лишь последовал вашему примеру, и если Ее Величество когда-либо „осмелится надеяться“, Президент всегда поступит точно так же. Боюсь, пока вы „ожидаете“, Соединенные Штаты будут также „ожидать“ в ответ».

Однажды вечером состоялся обед, среди гостей которого были мистер Джозеф Чемберлен и сэр Чарльз Теннант, президент Scotland Steel Company. Заведя разговор, первый заметил, что его друг Карнеги — славный малый и все они рады видеть его успехи, но он не понимает, почему Соединенные Штаты должны предоставлять ему защиту стоимостью в миллион фунтов стерлингов в год или больше за то, что он снисходит до производства стальных рельсов.

— Ну, — сказал мистер Блейн, — мы смотрим на это иначе. Я имею отношение к железным дорогам, и раньше мы платили вам за стальные рельсы по девяносто долларов за каждую тонну, которую получали, — ни центом меньше. Теперь, как раз перед моим отплытием из дома, наши люди заключили крупный контракт с нашим другом Карнеги по тридцати долларов за тонну. У меня есть некоторое подозрение, что если бы Карнеги и другие не рискнули своим капиталом ради развития этого производства на нашей стороне Атлантики, мы бы и по сей день платили вам по девяносто долларов за тонну.

Тут вмешался сэр Чарльз: «Можете не сомневаться, так оно и было бы. Девяносто долларов — это наша согласованная цена для вас, иностранцев».

Мистер Блейн с улыбкой заметил: «Мистер Чемберлен, не думаю, что вам удалось составить убедительное обвинение против нашего друга Карнеги».

— Да уж, — ответил тот, — как я мог, раз сэр Чарльз меня сдал? — и раздался общий смех.

Блейн был редким рассказчиком, и его беседы обладали главным достоинством: я никогда не слышал от него истории или слова, которые были бы неуместны для слуха кого бы то ни было, даже самого разборчивого общества. Он был сонят, как капкан, восхитителен в общении и мог бы стать отличным и при этом надежным Президентом. Я находил его истинно консервативным и твердо выступающим за мир во всех международных вопросах.

ЗАМОК СКИБО

ГЛАВА XXVIII

ХЕЙ И МКИНЛИ

ДЖОН ХЕЙ был частым гостем в нашем доме в Англии и Шотландии и уже собирался приехать к нам в Скибо в 1898 году, когда президент Маккинли отозвал его домой, чтобы он занял пост государственного секретаря. Мало кто оставлял столь яркий след на этой должности. Он внушал людям абсолютную уверенность в своей искренности, и его устремления всегда были высоки. Он ненавидел войну и имел в виду именно то, что говорил, называя ее «самым свирепым и в то же время самым бессмысленным безумием человечества».

Аннексия Филиппин была животрепещущим вопросом, когда я встретился с ним и Генри Вайтом (секретарем мигации, а впоследствии послом во Франции) в Лондоне по пути в Нью-Йорк. Мне было приятно обнаружить, что наши взгляды совпадают по поводу этого предполагаемого серьезного отступления от нашей традиционной политики избегания отдаленных и несвязанных владений и удержания нашей империи в пределах континента, а главное — ограждения ее от водоворота милитаризма. Мы с Хеем и Вайтом обменялись рукопожатиями в кабинете Хея в Лондоне, сойдясь в этом вопросе. Перед тем он написал мне следующую записку:

London, August 22, 1898

Дорогой Карнеги:

Благодарю вас за скибскую куропатку, а также за ваше доброе письмо. Это торжественное и поглощающее чувство — слышать столько добрых и незаслуженных слов, какие мне довелось услышать и прочесть на этой неделе. Мне кажется, будто говорят о каком-то другом человеке, в то время как работать предстоит мне. Хотелось бы, чтобы хоть малая доля этой доброты сохранилась до тех пор, пока я окончательно не покину свой пост.

Я с интересом прочитал вашу статью в «Норт Америкэн» [77]. Мое нынешнее положение не позволяет мне высказать, до какой степени я с вами согласен. Единственный волнующий меня вопрос заключается в том, насколько для нас сейчас возможно уйти с Филиппин. Я даже рад, что решать этот важнейший вопрос выпало не мне. [78]

Странная судьба возложила на него именно ту задачу, в отношении которой он утешал себя тем, что она никогда не станет его уделом.

Сначала он в одиночестве выступал другом Китая во время боксерских волнений и преуспел в том, чтобы обеспечить ей справедливые условия мира. Его уважение к Британии как части нашей собственной расы было глубоким, и здесь Президент полностью разделял его позицию, испытывая безмерную благодарность к Британии за то, что она выступила против других европейских держав, склонных благоволить Испании в Кубинской войне.

Договор Хея — Пансефота относительно Панамского канала казался многим из нас неудовлетворительным. Сенатор Элкинс сказал мне, что мои возражения, опубликованные в «New York Tribune», дошли до него в день, когда ему предстояло выступать по этому вопросу, и оказались полезны. Посетив Вашингтон вскоре после выхода статьи, я ранним утром отправился с сенатором Ханной в Белый дом и застал Президента крайне взволнованным поправками Сената к договору. Я не сомневался в быстром согласии Британии с требованиями Сената и заявил об этом. Она уступила бы все в разумных пределах, поскольку именно нам приходилось выделять средства на работы, от которых она выиграла бы больше всех после нас самих.

Сенатор Ханна спросил, видел ли я «Джона», как они с президентом Маккинли всегда называли мистера Хея. Я ответил, что нет. Тогда он попросил меня пойти и приободрить его, ибо тот был безутешен из-за поправок. Я так и сделал. Я указал мистеру Хею, что договор Клейтона — Булвера был изменен Сенатом, но теперь об этом почти никто не помнит и никому нет дела. Договор Хея — Пансефота будет выполнен в отредактированном виде, и никому и в грош не станется, был ли он в первоначальной форме или нет. Он сомневался в этом и полагал, что Британия не захочет отступать. Вскоре после этого, обедая с ним, он сказал, что я оказался истинным пророком и все обернулось наилучшим образом.

Конечно же, так оно и было. Британия фактически дала нам понять, что желает строительства канала и поступит так, как потребуется. Канал сейчас выглядит так, как должен — то есть полностью американский, без каких-либо возможных международных осложнений. Строить его в то время, пожалуй, не стоило, но было лучше потратить на него триста-четыреста миллионов, чем на строительство морских чудищ-разрушителей для борьбы с воображаемыми врагами. Одно может обернуться убытком и на том конец; другое могло стать источником войны, ибо

"Oft the sight of means to do ill deeds

Make deeds ill done."

главным пугалом для мистера Хея был Сенат. Только в этом отношении он пренебрегал приличиями. Когда тот дерзнул изменить хотя бы одно слово, заменив «договор» на «соглашение», которое встречалось лишь в одном месте в предлагаемом Арбитражном договоре 1905 года, он чрезмерно рассердился. Полагаю, в значительной степени это объяснялось слабым здоровьем, ибо к тому времени близким друзьям было очевидно: его здоровье серьезно подорвано.

В последний раз я видел его за обедом в его доме, когда Арбитражный договор в редакции Сената рассматривался президентом Рузвельтом. Сторонники арбитража во главе с бывшим госсекретарем Фостером настоятельно призывали Президента принять измененный договор. Нам казалось, что он к этому благоволит, но из моей последующей беседы с госсекретарем Хеем я понял, что согласие Президента будет воспринято им крайне болезненно. Я не удивлюсь, если отклонение Рузвельтом договора было решено главным образом ради того, чтобы успокоить его дорогого друга Джона Хея во время его болезни. Уверен, я чувствовал, что лишь с величайшим трудом смог бы заставить себя сделать что-либо, что огорчило бы эту благородную душу. Но в этом вопросе Хэй был непреклонен: никаких уступок Сенату. Покидая его дом, я сказал миссис Карнеги, что сомневаюсь, доведется ли нам еще когда-нибудь встретиться с нашим другом. Больше мы не виделись.

Институт Карнеги в Вашингтоне, председателем и попечителем которого Хей являлся с самого начала, неизменно получал его одобрение и пристальное внимание, и мы были во многом обязаны ему мудрыми советами. Как государственный деятель он создал себе репутацию быстрее и с большей уверенностью, чем кто-либо из известных мне людей. И вряд ли найдется общественный деятель, у которого было бы больше глубоко преданных друзей. Одну из его записок я храню долгое время. Она польстила бы моему литературному тщеславию больше любой другой, если бы не мое знание его преисполненной любви натуры и избыточного тепла по отношению к друзьям. Сегодня, когда я пишу эти строки и он покинул этот мир, он кажется мне беднее.

Испанская война стала результатом волны страстей, порожденной сообщениями об ужасах Кубинской революции. Президент Маккинли изо всех сил старался ее избежать. Когда испанский министр покинул Вашингтон, французский посол стал представителем Испании, и мирные переговоры продолжились. Испания предложила Кубе автономию. Президент ответил, что не совсем понимает значение слова «автономия». Он хотел бы для Кубы тех прав, которыми обладала Канада. Их он понимал. Французский министр показал Президенту телеграмму, в которой говорилось, что Испания дарует это право, и он, дорогой человек, решил, что все улажено. По-видимому, так оно и было.

Спикер Рид обычно заходил ко мне по воскресеньям утром, когда бывал в Нью-Йорке, и как раз после моего возвращения из Европы в том году он заглянул и сказал, что еще никогда не терял контроля над Палатой. На мгновение он подумывал покинуть кресло председателя и выйти к трибуне, чтобы обратиться к Палате и попытаться ее успокоить. Напрасно объясняли, что Президент получил от Испании гарантию самоуправления для Кубы. Увы, было слишком поздно, слишком поздно!

«Что вообще Испания забыла здесь?» — властно вопрошал Конгресс. Достаточное число республиканцев согласилось голосовать в Конгрессе вместе с демократами за войну. Вихрь страстей пронесся по Палате, несомненно усилившись из-за несчастного взрыва военного корабля «Мэн» в гавани Гаваны, который некоторые сочли делом рук Испании. Это предположение делало Испании слишком большую честь в плане мастерства и расторопности.

Была объявлена война — Сенат был потрясен заявлением сенатора Проктора о концентрационных лагерях, которые тот видел на Кубе. Страна откликнулась на крик: «Что все-таки Испания забыла здесь?» Президент Маккинли и его политика мира оказались у разбитого корыта, и ему не оставалось ничего иного, как следовать за страной. Затем правительство объявило, что война затевается не ради территориальных приобретений, и Кубе была обещана независимость — обещание, которое неукоснительно выполнялось. Мы не должны забывать об этом, ибо это единственная отрадная черта той войны.

Владение Филиппинами оставило пятно. Они были не просто территориальным приобретением; их отторгли у сопротивлявшейся Испании, заплатив за них двадцать миллионов долларов. Филиппинцы были нашими союзниками в борьбе с Испанией. Кабинет министров под руководством президента согласился просить лишь угольную станцию на Филиппинах, и говорят, что таковы были инструкции, данные по телеграфу сначала мирным комиссарам в Париже. Президент Мак-Кинли затем совершил поездку по Западу и, конечно, удостоился оваций, когда говорил о флаге и победе Дьюи. Он вернулся под впечатлением, что отвод войск будет непопулярен, и изменил свою прежнюю политику. Один из членов его кабинета рассказал мне, что каждый из них выступал против этого поворота. Один сенатор рассказал мне, что судья Дэй, один из мирных комиссаров, написал из Парижа протест, который, если бы его когда-либо опубликовали, встал бы в один ряд с Прощальным обращением Вашингтона, до того он был прекрасен.