«Аристократия в Америке. Из записной книжки немецкого дворянина. Том 2»

“Значит, вы владеете ею незаконно”.

“Полно! — бросил торговец скобяными изделиями. — Кому до этого дело? Миллионы акров земли в этой стране принадлежат иностранцам”.

“Но вы не можете быть добросовестным владельцем недвижимости в Соединенных Штатах, не будучи гражданином, а гражданином нельзя стать, не отрекшись от всякой верности иностранным государствам. Вы непременно солгали под присягой либо в отношении Англии, либо в отношении Америки”.

“Тьфу! Рассуждать о клятвопреступлении в таких делах! Это своего рода таможенная присяга, которая обязывает человека ровно настолько, насколько и его честное слово. Я не был бы таким глупцом, чтобы отказываться от своих прав британского подданного. Времена могут измениться — неужели вы хотите, чтобы я складывал все яйца в одну корзину?”

“Прекрасный символ веры! — воскликнул фабрикант. — И вот такие люди вершат наши выборы! И вы голосуете точно так же, как все мы?”

“А почему бы мне и нет?”

“Прошу вас, не ссорьтесь, — произнес тот же посредник, который ранее примирил фабриканта с нашим хозяином; — он ведь тоже голосует на вашей стороне. Зачем вы допытываетесь его мотивы, если его поступки совпадают с вашими собственными? Англия и Соединенные Штаты! — говорю я, — их интересы едины; да не будут они никогда разделены партийным духом!”

Этот тост был выпит со всеми почестями, после чего хозяин дома поднялся и произнес, насколько я помню, следующую речь:

“Джентльмены!

Я рад видеть, что вы постепенно приходите в себя. Вы не можете не согласиться со мной, что лучшая политика Соединенных Штатов — взращивать дружбу с Великобританией. Это, уверен, умнейшее из всего, что вы можете сделать после столь глупого шага, как отделение от нас. Что до нас самих, то нам на это отделение наплевать; мы прекрасно обойдемся и без вас”.

“Это американизм, — заметил один из присутствующих, — он поборник Старой Англии, а изъясняется в духе словечек вроде ‘go along’!”

“Признаю себя виновным в этом прегрешении, — ответил хозяин. — Дело в том, что я так долго пробыл в Соединенных Штатах, что почти забыл английский язык”.

“Продолжайте, сэр! Продолжайте! — закричала компания. — Не обращайте внимания на язык”.

“Ну что ж, джентльмены, я сказал, что нам наплевать на это отделение; так оно и есть, ибо наше ежегодное торговое сальдо не в вашу пользу ныне выше, чем когда-либо до революции. Жаль только, что мы не можем избавиться от Канады тем же путем. Что же до вашей независимости, то все это вздор и пустые россказни, как говорится, до тех пор, пока вы занимаете деньги, а мы — те, кто вам их ссужает. Человек в долгу потерял свою свободу, и то же самое справедливо для нации.

“Что касается взаимопонимания между Англией и Соединенными Штатами, то оно зиждется, уверен, на самой рациональной основе: кредитор любит видеть своего должника процветающим, дабы иметь шанс получить расчет, а должник не желает порывать с кредитором, дабы тот не слишком прижимал его и, возможно, доверился снова. Это, полагаю, вся симпатия, существующая ныне между двумя странами, ибо антагонистические принципы их правительств не допускают никакой иной. Что до меня лично, джентльмены, то могу лишь сказать, что как партнер английского дома я всегда находил американцев честным, умным, предприимчивым народом; быть может, чуточку слишком предприимчивым, особенно в отношении мануфактур” (тут он бросил косой взгляд на представителя ‘американской системы’); “но поскольку это принесло больше вреда им, а не нам, я не расположен с ними ссориться. Американцы, без сомнения, наши лучшие клиенты; по каковой причине нам приятно видеть их в Ливерпуле, Манчестере, Лидсе и т. д. точно так же, как мы, англичане, встречаем больше учтивости в Бостоне, Нью-Йорке, Филадельфии и Балтиморе, чем в любой другой части Союза. Все это вполне естественно; и по мере роста торговли наша дружба должна возрастать вместе с ней; а поскольку я, со своей стороны, действительно намерен способствовать последней в меру своих сил, я предлагаю тост: ‘Торговля между Англией и Америкой!’”

Тост за торговлю между Англией и Америкой был осушен до дна, после чего, после ряда покашливаний и отхаркиваний, фабрикант поднялся и изъяснился следующим образом:

“Джентльмены!

Я фабрикант — полагаю, все вы знаете, что это значит; и я горд тем, что являюсь им”. (Обращаясь к хозяину.) “Думаю, сэр, что без мануфактур эта страна оказалась бы полностью зависимой от Великобритании. Наши мануфактуры, сэр, делают нас независимыми; без мануфактур мы по-прежнему оставались бы рабами старой родины”. (“О-го! О-го!” и крики: “Продолжайте, продолжайте!”) “Но, сэр, я пойду дальше; я перейду к сути; я пойду еще дальше! Что, сэр, стало бы с этой страной без мануфактур в случае войны с Англией?” (Несколько джентльменов: “Нам не нужна война; нам нужен мир”.) “Джентльмены, если вы будете меня перебивать, я сяду”.

(“Нет, нет! Продолжайте! Изложите нам все в истинном стиле”.)

“Ну что ж, джентльмены, я задал господину вопрос: что сталось бы с нами без мануфактур в случае войны? Вот так вопрос! Можете ли вы ответить на него? Можете ли вы отрицать, что наши мануфактуры в некий будущий день призваны не только конкурировать с английскими, но и побить их? А что до инсинуации, сэр, будто создание мануфактур нанесло вред этой стране, я смотрю на нее с презрением; и что хуже презрения — с жалостью, более того — с совершеннейшим презрением”.

(Крики: “Это переход на личности!”; “так не пойдет, мистер ***; вы нарушаете регламент”.)

“Если я нарушил порядок, прошу прощения; я не хотел переходить на личности; я лишь желал изложить правду, всю правду и ничего кроме правды. Джентльмен намекнул, что у нас недостаточно капитала или упорства для ведения этой отрасли промышленности; по крайней мере, я так его понял; но, полагаю, он убедится в своем заблуждении. Если у нас и недостает упорства, то у нас по меньшей мере предостаточно ‘упертости’”. (Крики: “Правильно: задай ему!” и смех.) “Но, сэр, я с радостью отвечаю взаимностью; более того, я чувствую себя абсолютно обязанным вам за те любезные чувства, что вы выразили в отношении этой страны. Я надеюсь, дружба между Англией и нашей страной будет вечной; я хочу сказать — верю, что она продлится вовек. Англия не может не извлечь из этого выгоды, равно как и мы. Отчего же нам вечно ссориться друг с другом? Я не вижу от этого никакой пользы ни в каком виде; напротив, весьма изрядную долю зла”.

“У некоторых невежественных англичан вошло в привычку недооценивать американский характер; но, полагаю, английская нация тут была ни при чем и со времен создания лордом Брумом общеобразовательных школ должна была узнать истинный характер нашего народа. Но, как я всегда говорю, джентльмены, между нами нет ни малейшего повода для вражды. Мы оба говорим на одном языке и изначально были одним и тем же народом; мы заключаем браки и торгуем друг с другом; короче говоря, делаем все то, что характеризует нас как цивилизованные нации. По этой причине, джентльмены, и поскольку христианам не подобает (как выразился один из наших ораторов), даже во время войны питать друг к другу какую-либо злобу [9], я предлагаю вам, джентльмены, и надеюсь, это чувство найдет отклик в сердцах каждого из вас: ‘Успеха предприятию обеих стран, и да не забудут они свой общий корень!’”

“Шикарный оратор с предвыборной трибуны [10]!” — заметил один из американцев.

“Правда, чуточку по-кентуккийски, — подметил другой, — но дело в том, что в нашей речи столько тончайших оттенков смысла, что выразить их на каком-либо другом языке просто невозможно”.

Вечером я снова увиделся со своим проводником, пересказал ему слышанный разговор и выразил удивление по поводу непрекращающихся распрей между англичанами и американцами.

“Это не должно вас удивлять, — заметил он: — большинство коммерческих агентов, приезжающих сюда либо на жительство, либо по делам, впервые в жизни оказываются в так называемом ‘первом обществе’, где они по видимости равны нашим наиболее влиятельным, то есть денежным гражданам. Это, разумеется, поражает их воображение и приводит к выводу, будто первое общество в Америке должно кардинально отличаться от общества, именуемого ‘первым’ в Англии или в Европе вообще, куда они никоим образом не смогли бы добиться доступа. Это, как вы можете заметить, должно быть естественным следствием их скромности, в чем вы не должны их винить и за что я, например, склонен отдать им должное; особенно учитывая, что я видел тех же самых лиц, которые в Америке блистали в самых модных кругах, по возвращении в Англию не допускаемыми даже в общество лондонского клуба и довольствующимися местом в конторе своих работодателей и столиком в городской кофейне. Хотя здесь они порой попадали в компанию наших государственных деятелей, у себя на родине они никогда случайно не приближались ни к одному члену парламента; и хотя здесь их почитали за людей способных, дома они вполне довольствовались прозябанием в безвестности”.

“Что касается их политических взглядов, — продолжал он, — то немногие из них, полагаю, получили либеральное образование, достаточное для того, чтобы смотреть на наши институты широким, беспристрастным умом или отделять случайное зло от общего блага, которое они способны приносить широким массам народа. Вместо того чтобы видеть в нашем правительстве практическую иллюстрацию политических доктрин, извлеченных из опыта всех стран и каждой эпохи, они усматривают в нем лишь модификацию английского правления и применяют к нему мерку своей собственной страны”.

“И за это мы можем винить их тем меньше, что многие из наших самых выдающихся государственных деятелей и политиков придерживаются точно такого же взгляда на наши институты, постоянно соотнося их с британским образцом и не признавая законным ничто из того, что нельзя напрямую возвести к аналогичному институту в Великобритании или вывести из него. Если верить им, никакой другой народ, кроме англичан, не рождается с политическим разумением или предвидением: так почему же приезжающим сюда англичанам не применять те же доктрины также и к американцам? И почему им время от времени не присоединяться к нашим собственным модникам в умалении достоинств нашего правительства и не отзываться с неуважением о тех, с кем мы сами привыкли обходиться без лишних церемоний?”

“Когда англичане, приезжающие сюда жить среди нас, объявляют наше правительство простой показухой, а наши институты — разрушительными для целей общества, они лишь повторяют эхом настроения наших первых людей, которым они обязаны подражать, если хотят слыть модными; ибо, поверьте мне, англичанин, который стал бы хвалить наше правительство и в результате попал бы под подозрение в радикализме, был бы бесконечно менее популярен в Бостоне, нежели тот, кто поношением нас доказывает свою принадлежность к модной политической школе своей собственной страны”.

“Великое зло нашего общества заключается в том, что на него непрерывно воздействуют два совершенно разнородных принципа: демократические институты страны толкают наш народ в одну сторону, в то время как аристократические стремления высших классов сообщают ему импульс в противоположном направлении. Результирующее движение, следовательно, не является ни прямолинейным, ни вертикально восходящим, а представляет собой некую компромиссную диагональ, которую на неподражаемом языке нашего народа характерно называют ‘косо-кривой’ (‘slantendicular’)

“Таково великое историческое происхождение доктрины двойных мотивов, которая управляет нашим лучшим обществом и которая, пожалуй, является главной причиной всех несообразностей, противоречий и откровенных абсурдов, за которые нас высмеивают европейцы. Что до меня лично, то скажу вам откровенно: я до крайности не люблю ‘кособокое’ поведение определенных классов. Я предпочитаю прямую аристократию с открытыми мотивами и принципами иезуитскому дворянству ‘влиятельных граждан’. Нельзя не уважать упорство и железную последовательность герцога Веллингтона; но нельзя не презирать раболепную гордыню наших политиков-тори. Если нам суждено иметь искусственные различия, если у нас непременно должна быть аристократия по образцу европейской, то ради бога! — давайте импортируем ее в готовом виде: постепенный процесс ее самостоятельного взращивания слишком томителен, а мельчайшие детали слишком омерзительны, чтобы не вывести из душевного равновесия лучших из нас”.

“Я вовсе не желаю видеть аристократа до тех пор, пока он не готов надеть белые перчатки; наши же ‘неодетые в перчатки’, ‘немытые’ аристократы внушают мне ужас. Никакая тирания не отвратительнее тирании разросшейся буржуазии. Находясь ближе к низшим классам, они сильнее ощущают свою тиранию; а будучи недостаточно возвышены над конкуренцией, они не способны вынашивать высокие, бескорыстные взгляды относительно управления народом, которого они наполовину боятся и наполовину презирают. Подобные пороки, по крайней мере, реже всего встречаются у наследственной аристократии, пока она не низведена до положения, в котором вынуждена вступать с народом в борьбу за власть”.

“Поведав вам столь многое о наших ‘первых людях’, — сказал мой проводник, доставая из шкафа бутылку и наполняя два бокала тем, название чего я сейчас уже не помню, — я в дополнение к этому расскажу вам анекдот, который также прольет некоторый свет на наше второе общество. Только дай нам выпить побыстрее и позволь мне поскорее убрать стаканы: мне бы не хотелось, чтобы мои слуги знали, будто у меня есть привычка употреблять нечто подобное. Знаете ли, ни к чему делать себя непопулярным”.

“Город Бостон, — начал он, — если бы он еще не был примечателен как ‘колыбель свободы’ и место, где состоялось первое американское чаепитие, давно стал бы таковым благодаря гостеприимству и застольным талантам своих обитателей”.

“На южной окраине города, ровно на том месте, где генерала Вашингтон воздвиг форт, откуда он принудил удалиться британскую армию, ныне стоит не памятник в ознаменование этого деяния, а превосходный отель, где человек может получить лучшие яства и вина, коль скоро он готов за них заплатить. В это место, именуемое ‘отель Маунт-Вашингтон’, немало достойных семейств, вероятно из патриотизма, удаляется летом не только для того, чтобы насладиться морским бризом и спастись от городского шума, но и ради возможности заявить, будто они провел лето на курорте; ведь Ньюпорт, Лонг-Бранч и Саратога-Спрингс куда дороже, а тамошнее общество слишком эксклюзивно, чтобы позволить людям умеренного достатка участвовать в сезонных развлечениях. Поэтому отель Вашингтон посещают джентльмены и дамы, приобретшие состоятельность без богатства, респектабельность без родовой истории древнее одного поколения и заурядную светскую рутину без преимущества поездки в Европу, — короче говоря, те, кто в Бостоне составляет второе общество и с кем первое общество никогда, даже случайно, не обменивается никакими любезностями”.

“Несмотря на эти видимые недостатки, — продолжал мой проводник, — ничего не могло быть прелестнее этого второго общества, если бы его членов удалось заставить ладить между собой. Это, однако, совершенно исключено ввиду многочисленных кружков и подразделений, на которые оно вновь дробится. А именно: наше второе общество имеет свои первый, второй и третий ранги, каждый из которых опять подразделяется на еще более мелкие кружки, кои в свою очередь пронумерованы; так что требуется математическая точность, дабы выяснить, в какой именно компании человек окажется, будучи приглашен на вечер. В силу этого пустякового обстоятельства члены второго общества живут друг с другом почти как кошка с собакой, слишком часто делая иностранцев свидетелями своих скандалов и предоставляя им, как явствует из моей истории, случай временами выступать в роли миротворцев”.

“Подобный случай произошел в прошлом году, когда некий польский джентльмен, прибыв в Бостон и нашел город летом слишком знойным, был склонен поселиться в ‘отеле Вашингтон’, относительно которого ему сказали — и весьма справедливо — , что он предоставляет отличные удобства по умеренным ценам и может похвастаться прекрасным видом на гавань”.

“Едва он туда перебрался, как известие о том, что он ‘граф’, ‘настоящий граф’, ‘граф, который, как доподлинно известно, является графом’ и который привез письма, доказывающие, что он ‘граф с головы до ног’, произвело в доме такой фурор, что дамы отказывались есть, пить и даже разговаривать иначе как в обществе ‘графа’. Граф не мог не быть польщен подобным вниманием и в свою очередь не упускал ничего, чтобы засвидетельствовать свою признательность. Он с предельнейшей терпеливостью выслушивал рассказы об их рыцарственных предках — ибо в Бостоне даже второе общество имеет предков, — сидел не раскрывая рта, когда они взаимно поносили друг друга, и с невероятным искусством умудрялся сохранять хорошие отношения со всевозможными кружками, делениями и подразделениями, чьим повседневным сожалением было то, что они вынуждены ‘в силу нелепого американского обычая’ обедать вместе за одним столом”.

«Наконец приблизился печальный час, когда граф должен был уехать. Когда до них дошла эта скорбная весть, дамы, обладая свойственной их полу нежностью и присущей „второму обществу“ особой щедростью, решили отдать дань уважения графу и собрались на совет, чтобы обсудить, как лучше выразить свои чувства. Сначала собралась первая секция второго общества и решила дать графу бал. Затем последовала вторая, потом третья, а затем снова элита каждой секции; и, о чудо! в этом вопросе они все пришли к согласию».

«Поэтому графу дали понять, что он должен отложить отъезд до окончания бала, на что кавалер охотно согласился, заверив дам, что их доброта останется высеченной в его сердце и что он никогда не забудет радушный прием, встреченный им в Бостоне. Остальная часть моей истории рассказывается легко. Вечер был назначен, „дамы-покровительницы“ выбраны из каждого круга (поскольку граф был любезен со всеми, никого нельзя было опустить), и приглашения были разосланы трем-четыремстам людям, чтобы отдать графу дань, подобающую его рангу и положению».

«Наконец настал назначенный вечер. Бал был великолепным — зал роскошно украшен, музыка изысканной, угощения отменного вкуса и в величайшем изобилии. Был также ужин — правда, не сравнимый с угощениями в клубе Крокфорда, но тем не менее прекрасный, нежный, сочетавший французское и английское кулинарное искусство и устроенный в стиле, достойном принца. Выбор мадеры и хереса соответствовал ужину; а для дам имелось в изобилии охлажденное шампанское. Все прошло успешно, за исключением одной небольшой оплошности, которую, однако, граф обнаружил лишь на следующее утро, когда хозяин отеля, заглянув к нему в комнату, вручил ему небольшой клочок бумаги, содержащий неприятный пункт: —»

“‘To Ball, 1000 dollars.’

«Граф остолбенел, переменился в лице, заявил, что бал был дан в его честь и что он не имеет никакого отношения к оплате счета».

«Хозяин удалился, передал счет „дамам-покровительницам“ и почтительно потребовал объяснений. Тут же было немедленно созвано грандиозное собрание всех кругов, на котором царило полное взаимопонимание, и все собрание пришло к единогласному решению, что „граф — презренный малый“».

«На следующий день граф оплатил счет и покинул отель, не оставив ни единой визитной карточки с аббревиатурой p. p. c. никому из его постояльцев».

На этом мой цицерон осушил свой бокал, тщательно запер бутылку и пустые стаканы в шкаф и, положив ключ в карман, самым торжественным голосом заявил, что в Бостоне не принято засиживаться допоздна и что, дабы не утратить репутацию человека нравственного, он вынужден пожелать мне спокойной ночи.

СНОСКИ:

[9] Мистер Куинси во время последней войны был одним из ведущих членов оппозиции и в этом качестве внес резолюцию о том, что „христианскому народу не пристало ликовать по поводу побед над своими врагами“. Позже было постановлено исключить эту резолюцию из журнала заседаний палаты.

[10] Тот, кто говорит экспромтом; потому что на Западе страны в качестве трибуны используют древесный пень.

ГЛАВА V.

Литературный вечер. — Американская пресса. — Характер редакторов — их становление и развитие. — Влияние рекламы. — Старые и новые федералисты. — Способы воздействия на народ.

«Поле славы — поле для каждого».

«Дунсиада» Попа.

Я провел вечер в доме истинного образца янки — на сорока вроде литературного вечера, куда были приглашены почти все бостонские собратья по перу, причем хозяин дома вполне мог исполнять обязанности председателя. Мои бостонские друзья, читая это, вообразят, будто я имею в виду джентльмена с Б***-стрит; но я могу заверить их, что они ошибаются. Я имею в виду не человека, который благодаря своему богатству и приятным манерам, приобретенным в Европе, сразу вознесся до звания короля литературы, повелителя новоанглийских авторов памфлетов и журналов, а трудолюбивого человека, который прошел ученичество в типографии и благодаря упорству и таланту стал одним из мощнейших органов общественного мнения и грамотным английским писателем. Его политика с самого начала была политика федералистской школы, но честной; его стиль — ясным и текучим, аргументы — логичными и бьющими точно в цель; и он обладал запасом остроумия и юмора, чтобы приправлять творения своего пера. В молодые дни он обрек себя на тяжкий и неблагодарный труд разоблачения некоторых из наиболее вопиющих глупостей своих соотечественников, за что, хотя он в высшей степени стал благодетелем общества, на него часто подавали в суд за клевету и приговаривали к крупным штрафам. Несмотря на эти превратности, он преуспел и стал отцом большого семейства, большинство членов которого отличались большими способностями.

По этому случаю он созвал своих друзей и знакомых, чтобы сообщить им о своем решении добавить новое ежемесячное периодическое издание к списку уже существующих и попросить их внести свой вклад в столь похвальное начинание. Он также сказал им, что по крайней мере в течение одного года готов выпускать его с убытком, щедро вознаграждая лучшие статьи по политике и изящной словесности, которым он предполагал уделять основное внимание.

Предложение было встречено всей компанией с энтузиазмом. Все единогласно сошлись на том, что подобное предприятие крайне патриотично и что нынешнее время особенно благоприятно для начинания такого рода; что состояние страны, а также развитие литературы и науки в Соединенных Штатах „настойчиво требуют такого периодического издания“ и т. д.; а в знак своей искренности они выпили за здоровье хозяина по бокалу рейнского, что, казалось, благоприятно свидетельствовало об их вкусе и рассудительности.

Пока они были заняты выражением сочувствия литературе и искусствам, у меня была возможность понаблюдать за их лицами, в которых сквозила обычная проницательность новоанглийцев, но в остальном они были далеко не примечательны и не поразительны. К счастью для моих демократических чувств, все они являлись представителями вигской или американской торийской прессы, хотя некоторые из английских редакторов того же толка, пожалуй, не сочли бы за честь подобное расширение братства.

Больше всего меня интересовала та неестественность, что царила среди них; казалось, никто не знал своего истинного положения. Они подходили друг к другу с величайшей осторожностью, словно опасаясь злобы друг друга. Я уверен, они не осмелились произнести ни единого выражения, которое им не хотелось бы увидеть в печати. Вдобавок к этому они следили за каждым движением друг друга и за большей или меньшей степенью близости между их хозяином и приглашенными коллегами; короче говоря, им не хватало лишь такта и манер, чтобы сойти за сносный корпус дипломатов при провинциальном дворе в Германии.

Я не мог не предаться размышлениям об этих бедных смертных, которые подобно другим актерам „свой час безумствовали на сцене“, хотя роли их были невелики, а игра слишком часто не стоила свеч. Полагаю, я не совсем ошибусь, утверждая, что американская ежедневная пресса, хотя ее влияние на национальную политику огромно, по своему составу, характеру и моральной силе едва ли может сравниться с массой талантов, задействованных в этой отрасли литературы в Европе.

Почти ни одна газета в крупных городах Соединенных Штатов не имеет определенного политического характера — не отстаивает какой-либо великий исторический принцип и не использует в своей борьбе иные оружия, кроме избитой диалектики и постоянных апелляций к страстям своих подписчиков. Эффект, производимый американскими газетами, обусловлен их количеством; нет ни одной из них, которая могла бы похвастаться тиражом, достаточно большим, чтобы сделать ее истинным выразителем общественного мнения. Их сила объясняется объединением. Никакое крупное центральное учреждение еще не взяло на себя руководящую роль; но они обладают удивительной способностью доносить мысли друг друга либо посредством прямых цитат, либо облачая одну и ту же мысль в самые разные формы. Говорят ведь, что американская газета отредактирована с большим талантом, если в каждом ее номере содержится от половины колонки до колонки оригинального материала; остальное состоит из выписок и рекламы. Последняя составляет денежные ресурсы редактора; подписка же настолько дешева, что без „приличной рекламной поддержки“ издание неизбежно принесет мизерную прибыль или чистый убыток.

Из этого единственного обстоятельства можно сразу сделать вывод о ведущем характере американских газет. Торговая часть общества дает больше всего рекламы — следовательно, их интересы непременно отстаиваются; в то время как принципы, относящиеся к высшим ветвям государственного управления или политической экономии, редко становятся предметом газетной полемики, за исключением, пожалуй, южных штатов. Южане — единственный народ в Союзе, изучающий политику как науку, поскольку у них есть для этого и образование, и досуг. Поэтому южные газеты в среднем гораздо лучше отредактированы, чем северные; хотя из-за более высокого уровня и специфического состава южного общества у них сравнительно небольшое число читателей.

Практичные люди Севера называют южан, и особенно виргинцев, „метафизическими политиками“ в противовес тем, чьей непосредственной целью является развитие торговли и товарооборота. Северные газеты отстаивают каждая лишь определенную часть политической системы: одна — банк на пятьдесят миллионов, другая — на сорок миллионов, одна — банк в Нью-Йорке, другая — в Филадельфии и т. д., в зависимости от того, что удобно их подписчикам. Не пресса ведет за собой общественность — общественность ведет за собой прессу. То, что имеет шансы на успех — тот принцип, который обещает стать популярным, который тешит особую склонность руководящей части общественности, — обязательно отстаивается, если и не с воодушевлением, то с большим упорством; но великая истина, еще не получившая всеобщего признания, встречающая сильное сопротивление со стороны богатства и предрассудков, призванная принести пользу будущим поколениям, а не нынешнему, часто тщетно молит хотя бы о едином упоминании в ежедневной печати. Пословица „Point d’argent, point de Suisses“ в равной степени применима как к господам из прессы, так и к наемным солдатам Гельвеции, с той лишь разницей, что, вступив в бой, они не всегда защищают своих господ с прежней неизменной верой и отвагой.

Дело в том, что истина, идущая вразрез с интересами определенной части общества, редко высказывается людьми, не вполне независимыми в своем материальном положении; и по этой причине мощная аристократия или абсолютная монархия часто делали для освобождения народа больше, чем могли бы совершить разнонаправленные усилия зажиточных средних классов. История всех стран по сей день предоставляет множество доказательств этого утверждения, и состояние самой Америки не составляет исключения из правила.

Южные плантаторы, которых не без оснований упрекают в аристократических принципах и настроениях, тем не менее являются оплотом американской свободы, без которого разнообразие торговых, производственных и сельскохозяйственных интересов вскоре породило бы конфликт принципов, что в конечном счете поставило бы под угрозу Союз. Само противостояние южным интересам вынуждает высшие классы Севера жить в мире с низшими слоями.

У трудолюбивого работяги на Севере нет лучшего союзника, чем южный плантатор, который в силу своего положения более независим, более великодушен и способен защитить его от богатого монополиста лучше, чем простолюдин, являющийся его конкурентом. С Юга исходили все демократические меры вместе с учением о суверенитете народа в том виде, в каком оно сейчас понимается в Соединенных Штатах. Южные государственные деятели отстаивали права бедняков и разрушили монополию торговли и мануфактур, которая грозила обогатить один класс граждан за счет всех остальных.

Существует разновидность республиканизма, способная принять все одиозные черты аристократии; и существует аристократия в истинном смысле этого слова, способная послужить стимулом для свободы и национальной чести. Если есть истина, которую история нового времени доказала вне всякого сомнения, то она такова: зажиточная буржуазия, добившись власти, оказывается более грубым тираном по отношению к низшим классам, чем потомственная знать, которую она лишила политического влияния. Как верно заметил мой друг: чем ближе аристократия к народу, тем невыносимее ее претензии; тем меньше эти качества искуплены изяществом, образованием и тем особым чувством чести, которое даже на худшей стадии коррупции редко полностью покидает тех, кто происходит из длинной череды предков. Если Мишель Шевалье прав, полагая, что природа человека слишком испорчена, чтобы управляться чистой демократией, тогда я, вслед за своим бостонским цицероном, предпочел бы сразу аристократию рода и потомственного имущества с рыцарскими представлениями о чести и справедливости холодному, расчетливому преобладанию денежных тузов, которое, пусть и способно до некоторой степени стимулировать предприимчивость и трудолюбие, тем не менее устанавливает ничтожную количественную шкалу достоинства, самую тягостную из всех для возвышенных устремлений благородных людей.

Аристократическое верховенство в обществе, существующее в Европе и южных штатах Америки, в гораздо меньшей степени склонно ограничивать свободу народа [11], чем демократическое соприкосновение различных рангов и состояний с их непрекращающейся борьбой за индивидуальное отличие. Короче говоря, я предпочитаю демократа с Юга в белых перчатках, с его аристократическими манерами, аристократу с Севера без перчаток, с его республиканским смирением и страстью к популярности и власти.

«Мы сами, Буши, Багот и вот Грин, / Заметили его ухаживанья за простым народом, — / Как он словно проникал в их сердца / С помощью смиренной и фамильярной учтивости; — / Какое почвение он расточал на рабов, / Ухаживая за бедными ремесленниками с искусством улыбок / И терпеливо снося свою участь, / Словно стремясь изгнать их влияние вместе с собой. / Слетает его чепчик перед торговкой устрицами; / Пара ломовиков желает ему счастливого пути! / И он удостаивает дани своего гибкого колена / Со словами: „Спасибо, мои соотечественники, мои любящие друзья!“»

Размышляя таким образом об относительных достоинствах Севера и Юга, я заметил джентльмена, которого однажды встретил в дилижансе; он беседовал с хозяином дома так, что было легко догадаться: предметом их разговора являюсь я. Вскоре после этого он подбежал ко мне и, схватив меня за обе руки,

— Вы меня не помните? — воскликнул он. — Мы ехали вместе в одном дилижансе из Балтимора в Вашингтон.

Я был рад найти собеседника, с которым можно было бы свободно общаться, не будучи останавливаем на каждом третьем слове такими фразами, как: „Ну, сэр! Я точно не знаю“; „Я иногда думаю“; „Я склонен предполагать“; „Я скорее полагаю“; „Клянусь лебедем“ (вместо „клянусь богом“) и т. д.; или не подвергаться перекрестным расспросам о моих намерениях, взглядах, склонностях, вкусах и привычках, которые, как я знал, были бы сочтены абсурдными, если бы полностью не соответствовали стереотипным образцам ведущих моралистов города. Во время моего пребывания в Бостоне я часто испытывал удовлетворение от внимания, оказанного мне многими его жителями, и найдется, пожалуй, немного городов, которые пропорционально своему населению могут похвастаться столь большим числом образованных мужчин и женщин; но я не могу не упомянуть об отсутствии моральной независимости не только в их частных и публичных поступках, но и в их разговорах. Я поделился этими мыслями с жителем Каролины, который, схватив меня за обе руки, воскликнул:

— Вы выразили самую суть моего сердца. Я мог бы прожить в этом городе двадцать лет и не чувствовать себя здесь как дома. В гостеприимстве этих людей присутствует такая степень церемонности, бдительности и осмотрительности, которая разрушает то непринужденное веселье, к которому мы привыкли на Юге. То же самое относится и к женщинам. На прекраснейших лицах Новой Англии лежит печать некоторой суровости — une rigueur poussée trop loin, — которая действует как разочаровывающее средство на энтузиазм. Вы смотрите, вы восхищаетесь, вы уважаете, но вы почти боитесь любить; столь великая дистанция кажется пролегающей между вами и предметом ваших фантазий.

От этих тем наш разговор перешел к литературе и представителям прессы.

— Наши редакторы, — сказал он, — считают себя компетентными в решении любого вопроса, будь то политика или поэзия, освоение западных земель или греческая и римская археология. Вооружившись пером, они не заботятся о том, кого встретят на арене. К счастью, у них заведено без разбору хвалить каждую книгу, памфлет или поэму, экземпляр которых прислан им „на рецензию“, за исключением тех случаев, когда автор нападает на их любимые доктрины или претендует на большую мудрость, чем они сами. В таких случаях они проявляют корпоративный дух, и горе несчастному обидчику, вызвавшему столь грозную силу! Суд над ним будет вынесен не только в редакционной статье, но и в бесконечном числе анонимных материалов, предоставленных легионом литературных болтунов, которые окружают нашу „независимую прессу“ и требуют периодической публикации своих пасквилей в качестве бонуса к размеру их годовой подписки. Этот вид убийства считается вполне законным и практикуется юристами, врачами, священниками, купцами, фабрикантами и всевозможными лавочниками. Каждый, кто подписывается на газету, считает себя покровителем редактора и обязывает последнего предавать гласности свои унылые опусы.

— Чтобы отклонить эти добровольные взносы, редактор должен быть весьма независим в средствах или обладать запасом остроумия и сарказма, чтобы люди боялись его, как, например, в случае с нашим хозяином; но подавляющее большинство рады воспользоваться этими возможностями для заполнения своих колонок без личных усилий и хлопот. Вы знаете, как в наших печатных изданиях обошлись с демократической направленностью романов Купера, как молодежь наших колледжей и приказчики торговцев мануфактурой изо всех сил старались противодействовать их пагубной тенденции. [12]

— Я не помню многих из тех газетных пасквилей, — сказал я, — но думаю, что Купер проявил очень мало вкуса и здравого смысла, отвечая на них пространно в „Письме к моим соотечественникам“.

— И переиздав это письмо в Англии, — добавил житель Каролины, — заставив английскую общественность судить между ним и американским народом.

— И все же какое средство есть у американского автора в таком случае, кроме как апеллировать от небольшой и предвзятой публики к широкой и либеральной?

— Не думаю, — возразил житель Каролины, — чтобы английская публика была намного либеральнее нашей собственной. Но зато в Англии каждый занимается своим ремеслом, так что критика периодической прессы и даже ежедневных газет исходит по крайней мере от лиц, компетентных судить и сделавших литературу своим главным занятием в жизни. Если бы не английские критики, мы бы не знали и не ценили наших собственных поэтов; ибо только после того, как они завоевали авторитет там, их допускают в общество в этой стране. Я помню, что одна американская дама из этого самого города сказала джентльмену в Париже, когда услышала, что некий бард посещает высшее общество в Англии: „Я не могу этого постичь, — сказала она, — он никогда не бывал в первом обществе у нас“. — „Тогда, — заметил саркастичный шотландец, — первое общество в Англии должно быть устроено совсем иначе, чем первое общество в Америке“.

— Вы слишком суровы к своим соотечественникам, — сказал я.

— Я привык высказывать свое мнение откровенно, — ответил южанин. — Как вы думаете, сколько из присутствующих здесь джентльменов способны редактировать респектабельную газету в Англии?

— Это сложный вопрос.

— О, вовсе нет, сэр! Я отвечу на него за вас. Едва ли найдется кто-то, кроме нашего хозяина, который, хотя, возможно, уже не равен тому, кем был прежде, обладает тем не менее большей деловой хваткой и пишет по-английски лучше любого из своих коллег. И тем не менее все эти люди претендуют на литературность и воображают себя способными судить о литературных произведениях других. Какой талантливый человек при таких обстоятельствах не предпочтет обратиться к Англии и быть судимым своими равными, чем доверяться решениям своих соотечественников? Высшая похвала американской прессы в конце концов — лишь сомнительное свидетельство заслуг автора даже для значительной части американской публики; в то время как ее порицание становится вдвойне суровым из-за того обстоятельства, что оно случается редко и его можно легко избежать. Я помню случай, когда один из представителей этого доблестного редакторского корпуса „разнес“ книгу — и притом такую, которая впоследствии была переиздана в Англии, — только потому, что автор забыл прислать ему экземпляр; дань, которую никакой бедный дьявол-писатель не должен забывать платить этим суверенным князьям литературы, если он не хочет быть проклятым. Но если книга уже выдержала издание в Англии, все погружается в тишину; ибо, хотя мы постоянно декламируем против британского влияния, у нас едва ли найдется хоть один редактор, который осмелился бы придерживаться мнения, отличного от мнения английской общественности. Любовь к независимости действительно присуща им; но в таких делах простая декларация не помогает.

— И какова обычная карьера одного из ваших редакторов? — поинтересовался я.

— Это легко рассказать, — ответил он. — Человек терпит крах в бизнесе или претерпевает иную неудачу; у него не клеится в профессии или случается еще какая-то размолвка с миром. Тогда он становится политиком и начинает обычно с того, что оказывается демократом. Демократия — это самое легкое и лучшее начало для политика. Он проходит свое ученичество у народа, подобно тому как молодой врач сначала практикует на бедняках, прежде чем испытать свое искусство на тех, кто в состоянии ему заплатить. Большинство наших „самых респектабельных редакторов“ начинали именно так, выступая за „величайшее благо для наибольшего числа людей“; но, оказавшись на виду, переход от радикализма к вигизму и от него к торизму совершается с небольшим трудом.

— Всегда можно сомневаться в искренности демократического редактора, когда его реклама начинает увеличиваться. Тогда он наверняка становится приятным для определенной части торгового сообщества и вскоре получает должное вознаграждение за свою новую политическую веру. Тогда вы можете ожидать, что он продвинется в обществе и на бирже; и десять против одного, что он сможет рассчитаться со своими кредиторами. После этого он начинает расходиться в том или ином пункте с ведущими принципами демократической партии (ибо редко бывает так, чтобы человек сразу изменил взгляды с демократа на вига), пока постепенно не отречется от всего учения как недостойного „джентльмена и ученого“. Затем он начинает изливать ругань на толпу, громко декламируя против анархии и узурпации, потому что новые новообращенные в учение должны проявлять больше усердия, чем те, кто был воспитан в нем, а также чтобы продемонстрировать свое презрение к тому классу общества, из которого они сами вышли. Эти оскорбления впоследствии возвращаются с процентами теми, кто остался верен своему делу или еще не имел шанса на продвижение. Отсюда возникает газетная полемика, которая не рассчитана ни на то, чтобы возвысить стиль наших писателей, ни на то, чтобы пролить много света на великие принципы, за которые они борются. Если вычесть личные оскорбления и обычный партийный жаргон наших газет, едва ли останется достаточно материала, чтобы вызвать хотя бы одну благородную мысль или единую истину, способную пополнить наши политические знания.

— Наши редакторы настолько увлечены обсуждением людей и характеров, что у них почти никогда не остается времени для рассмотрения принципа; и именно поэтому иностранцы, не знакомые с нашими общественными деятелями, не могут составить правильного представления о нашей политике. Мы хвастаем тем, что европейцы не понимают наши институты, но я полагаю, что тот же упрек применим и к нам самим, и в особенности к нашим редакторам. Сколько из них, я бы спросил, понимают истинное значение аристократии и демократии? И какую историческую идею они связывают с этими терминами?

— Сразу после Войны за независимость у нас были виги и тори, то есть люди, достаточно честные, чтобы открыто заявлять о своих взглядах. У них была политическая система, и они логически защищали ее с помощью философских аргументов. И я буду с вами откровенен: значительная часть наших публичных деятелей тогда склонялась к вигизму или скорее к умеренному торизму, чего и следовало ожидать от народа, происходящего главным образом из Англии и сведущего только в британской школе политики. Однако эти люди вскоре обнаружили невозможность установить в Америке правительство по английскому образцу. Их принципы и доктрины стали непопулярными, пока, наконец, их мотивы не стали вызывать подозрений, а их самих не объявили предателями родины.

— Французская революция придала новый импульс демократии в стране, и поборники старой школы — федералисты, как их называли, — были вынуждены уступить поле боя своим победоносным противникам. С того периода их партия пыталась протащить себя к власти обманным путем. Они принимали множество незнакомых имен, чтобы обмануть массу, и в последние несколько лет плыли под чужими флагами. Они больше не те простые честные люди, которые выходят со своими принципами средь бела дня; они не отстаивают открыто и мужественно систему, которой некогда гордились, а лишь ее отдельные фрагменты. Они преподносят свою политику народу, как какое-то неприятное лекарство, в чрезвычайно малых дозах, чтобы не вызвать отвращения у общественного желудка.

— Подавляющее большинство редакторов во всех отношениях являются простыми орудиями партии. Они не устанавливают и не поддерживают принцип, они лишь распространяют его на большую поверхность. Их modus operandi заключается в апелляции к страстям толпы, от решения которой в основном зависит их успех; то же самое происходит и с нашими государственными деятелями. Демократы могут поступать так без видимой непоследовательности; они признают народ своим сувереном и могут воздавать ему почести; но когда партия, которая ни в чем не согласна, кроме убеждения в том, что народ не пригоден к управлению, преклоняет колени перед этим самым народом, чтобы смиренно выпросить у него какие-то должности и отличия, находящиеся в его распоряжении, тогда я больше не могу оставаться равнодушным зрительным; я возмущен подлым поведением этих лукавых льстецов и стыжусь принципов той партии, к которой всегда принадлежали я сам и все мое семейство.

— Значит, вы федералист? — спросил я.

— Да, сэр, старой школы; ибо я считаю, что аристократия, не связанная с народом, а напротив, отделенная от него и противостоящая ему, навсегда останется бессильной; и что народ ни одной страны нельзя покорить пустыми похвалами и угодничеством, но лишь оказанием какого-то реального блага.

— Наши богатые люди даже не понимают, как поразить низшие классы демонстрацией богатства и великолепия; практика, которая редко бывает полностью безрезультатной, когда эта демонстрация приносит пользу большому числу лавочников. Вместо того чтобы стремиться к видимости либеральности, они копят деньги самым скаредным образом, словно одно лишь обладание богатством, а не его умелое применение способно обеспечить им политическое влияние. Нет ни одной отрасли промышленности, в которой они не стремились бы притеснять бедняков, и при этом они ожидают, что последние будут продвигать их интересы! Ничто, кроме полного отупения народа, не сможет заставить их достичь своей цели. Народ ничего не дает без эквивалента и лишь становится еще более упрямым от красивых речей и лести тех, кто претендует на роль их превосходительств. Одним словом, наши аристократы любят власть и отличия, но не хотят за них платить. Деньги были и остаются их высшим соображением, а их приобретение — главной целью их жизни. Отсюда привилегия делать деньги, занимать и ссужать их стала пунктом сбора их партии. Насколько это им поможет, сейчас сказать трудно; но на одно они могут рассчитывать с уверенностью — на то, что народ, хотя на время и приняв их сторону, снова покинет их при первом же столкновении интересов.

— Среди западных охотников и воинов сыщется лучший материал для будущей аристократии, чем тот, что можно найти в атлантических городах. Они по крайней мере являются собственниками недвижимости и владеют землей, на которой разыгрывают из себя лордов. Короче говоря, лицам, которых сейчас называют „аристократией северных штатов“, придется изменить свои манеры, привычки, принципы и образование, прежде чем они смогут рассчитывать на завоевание симпатий народа.

— Но почему вы остаетесь с партией, к которой испытываете столь мало симпатии? — спросил я.

— Потому что я не хочу, чтобы меня называли „отступником“. Я до такой степени разочарован в политике, что впредь не буду иметь с ней ничего общего. Великие интересы демократии требуют в каждой стране, даже в абсолютных монархиях, предельного внимания законодателя. Все мудрые государственные деятели, будь то короли или сенаторы, были привязаны к ее ведущим принципам; но люди всегда были слишком испорчены, чтобы дать ей систематическое развитие. Это обстоятельство заставляет меня иногда сомневаться в ее успехе среди нас, хотя лично я уже не противлюсь этому эксперименту.

— Пресса! — закричала компания. — Пресса! — и редакторы выпили за нее по бокалу.

СНОСКИ:

[11] Эти замечания, разумеется, могут пониматься только как относящиеся к белому населению этих штатов.

[12] После последних публикаций мистера Купера о Франции, Италии, Швейцарии и т. д. соотечественники бранят его меньше. Те приятные вещи, которые он рассказывает им о европейских дворцах и обществе принцев, куда он сам был приглашен, расположили критиков к автору благодушно.

ГЛАВА VI.

Унитарианская проповедь. — Доктор Ченнинг. — Характер его аудитории. — Религиозная вечеринка в субботу. — Обсуждение достоинств доктора Ченнинга. — Нравственное лицемерие. — Общая характеристика общества Новой Англии. — Женщины как единственная аристократия.

«Любовь и кротость, милорд, / Духовному лицу к лицу больше, чем амбиции».

«Король Генрих VIII», действие V, сцена 2.

«Религия и философия требуют каждая энергичной воли и спокойного суждения, и без этих соединенных условий нет ни справедливости, ни достоинства, ни твердых принципов».

Сильвио Пеллико. — «Мои темницы».

Поскольку была суббота и это был последний день моего пребывания в Бостоне, я отправился в «первую унитарианскую церковь», чтобы послушать доктора Ченнинга, джентльмена с широкой репутацией в Америке, а в последнее время также весьма известного и в Англии. Он считается пророком унитарианства в Соединенных Штатах, и я не склонен умалять его репутацию. Он, несомненно, внес большой вклад в популярность этой секты в Бостоне и в ее распространение в нескольких частях Союза, где большая часть населения состоит из новоанглийцев.

Однажды я слышал, как один умный человек утверждал, что мир находится в ожидании великого мужа, который объединит три главные религии — христианство, иудаизм и ислам — в одну и тем самым принесет единство и согласие среди различных верующих в единого Бога. Должен ли такой человек облачать свои доктрины в благочестивый мистицизм, чтобы воздействовать как на сердце, так и на разум, и охватить все особенности этих вероучений, он не говорил; но с тех пор как я услышал доктора Ченнинга, я склонен думать, что он и есть тот самый человек и что он намерен разрешить великую проблему посредством философского анализа. А именно, вместо того чтобы изобретать форму, которая содержала бы каждое из этих вероучений в качестве равноправной части, можно воспользоваться хирургическим скальпелем, чтобы отсечь все, что не является абсолютно однородным: оставшиеся стволы с их „возвышенной моралью“ тогда будут столь мало отличаться друг от друга, что один из них можно будет смело заменить другим, и наоборот. Сколько мир выиграет от такого упрощения, я оставляю судить политэкономам и женщинам-философам, которые, пожалуй, лучше всех способны оценить преимущества и красоту подобной системы.

Прослушанная мной проповедь была одной из лучших у доктора. Она была „о характере Христа“, и я должен отдать ему должное: он справился со своей темой с большим мастерством. Это была настоящая эпопея — почти равная „Генриаде“, только написанная прозой. Эффект на аудиторию был произведен электрический. Вместо того чтобы дамы обмахивались веерами, а джентльмены спали, как они обычно делают в это время года, все они смотрели „на доктора“ и друг на друга, словно сомневаясь в реальности столь необычайного усилия. Я каждую минуту ожидал публичного проявления их чувств, но был разочарован; ибо едва он закончил, и хор пропел псалом, как его слушатели, которые, как мне сказали, состояли из „самой утонченной“ и „самой модной части общества“, покинули церковь с тем специфическим английским приличием и невозмутимым выражением лица, которое заставило бы европейца с континента предположить, что они вовсе не были тронуты.

В Бостоне принято превращать проповеди в особую отрасль литературы и обсуждать их вместо других литературных тем за обедом или чаем, особенно по воскресеньям. Жертвой этой практики, от которой немало европейцев, несомненно, получили назидание, суждено было стать сегодня и мне — в одной весьма милой семье. Я пил чай в доме джентльмена, который, хотя и повидал виды на своем веку, тем не менее считал благоразумным подчиняться обычаям общества, особенно учитывая наличие у него взрослых дочерей, чьи перспективы в жизни могли пострадать от открытого признания либеральности его принципов. Придя к убеждению, что религия абсолютно необходима для нравственного и политического благополучия общества и что она является мощным средством пресечения пороков и страстей толпы, он по возвращении в Америку принял то вероисповедание, которое наиболее близко подходило к его образу мыслей и налагало наименьшие ограничения на его привычки. Его семья склонялась к ортодоксии, но поскольку отец посещал унитарианскую церковь, дочери последовали его примеру и слушали красноречивые речи доктора Ченнинга.

Едва я вошел в комнату и, по доброй новоанглийской привычке, поклонился каждой даме в отдельности и пожал руку каждому из присутствующих джентльменов, как старшая дочь — прекрасная черноглазая девушка с черными волосами и рубиновыми губами — обратилась ко мне самым торжественным образом со следующими словами:

— Ну что ж, мистер ***, кого вы сегодня слушали? [13]

— Я слушал доктора Ченнинга, — ответил я.

— Разве вы не в восторге?

Я немного замялся с ответом.

— Это, безусловно, было великое усилие, — произнес джентльмен, заметив мое смущение.

— Но разве он не очаровательный проповедник? — то есть разве у него не прекрасный стиль? — поинтересовалась девушка.

— Это великолепно, великолепно, великолепно! — вторили женщины.

— И доктор — не только один из наших величайших проповедников, но и один из наших ведущих литераторов, — возобновила молодая леди. — Он написал прекрасную проповедь против генерала Джексона и самую великолепную статью против Наполеона в „Североамериканском обозрении“.

— Разве он еще и политик? — спросил я.

— Да, сэр, и самый великолепный; он писал против тарифов, а в последнее время также против рабства.

— Почему же он не писал против него раньше?

— Потому что он ждал подходящего времени, как раз после того, как этот вопрос подняли в Англии.

— А вы аболиционистка, мисс ***?

— Меня учили никогда об этом не говорить, — покраснев, произнесла девушка. — Это вопрос, в котором мы не смеем действовать, как нам говорит наш пастор.

— Ради бога! — воскликнул старый джентльмен. — Только не надо нам „аболиционизма“ (bobolition). Эти негодяи и так баламутят всю страну во всех направлениях и не успокоятся, пока не добьются распада Союза. По-моему, доктору Ченнингу лучше бы обратить свой ум на что-нибудь другое.

— Но что побудило его проповедовать против генерала Джексона? — спросил я.

— Тем, что генерал Джексон был близок к тому, чтобы втянуть страну в войну с Францией, а доктор Ченнинг выступает против войны из-за ее греховности. Она полностью затмевает „нравственное величие“ и ставит высокую цену на низшие качества ума, такие как мужество, патриотизм и им подобные. Он в целом выступает против „военного величия“ и столь же суров к Наполеону, Нельсону, Веллингтону и Джексону, сколь Поп был суров к женщинам, только он не столь сатиричен, — заметил старый джентльмен. — Он считает, что у этих людей будет „очень низкое положение“ на том свете. Не так ли, дитя мое?

— Совершенно верно, отец; доктор Ченнинг всегда говорит о Наполеоне как о „так называемом великом человеке“.

— Тогда французы были правы, называя его le PETIT caporal.

— Ну что вы, доктор называет Наполеона всего лишь человеком третьего сорта!

— Тогда, уверяю вас, он опускается до батоса самым профессиональным образом. Подобная речь могла бы быть пикантной лет двадцать пять или тридцать назад за столом какого-нибудь дворянина; но сейчас никто не осмелится произнести ее, не выдав одновременно глубочайшего невежества в истории и смехотворного самомнения. Никто, кроме великих людей, не совершает великих дел; изрекать их и писать о них предоставлено умам низшим, а зачастую и простым писакам. Наполеон укротил революцию, он изменил ее разъедающую природу, что уже само по себе должно было бы заслужить ему уважение тори.

— Несчастье нашего народа в том, — продолжал старый джентльмен, — что они все подряд подгоняют под рубрику морали. Моральность — это лицемерие и излюбленное словечко здешних мест. Если вы отправитесь в наши модные церкви, вы услышите, как модный священник проповедует „мораль“; если вы посетите дом частного джентльмена, он непременно займет вас „моралью“; если вы посетите публичное собрание, „моральный“ оратор обратится к своим „моральным“ согражданам на тему „общественной морали“; если вы послушаете партийные речи наших профессиональных политиков, они станут заклинать народ „во имя морали“ переголосовать распутную враждебную фракцию и т. д. Мораль кажется великим рычагом общества; сложность заключается лишь в том, чтобы найти ее точку опоры.

— Полагаю, доктор Ченнинг очень популярен в Англии, — заметил один из гостей.

— По крайней мере среди унитариев, — ответил хозяин дома; — но утверждение некоторых из его здешних друзей о том, что он лучший из ныне живущих английских писателей, могу вас уверить, совершенно безосновательно. Мы склонны перебарщивать по эту сторону Атлантики и либо слишком расточительны в похвалах, либо слишком суровы в порицаниях. Мы всегда оперируем превосходными степенями, даже в обычной беседе, что является вернейшим признаком того, что наше воображение лишено образов. Все у нас „прекраснейшее“, „возвышеннейшее“, „славнейшее“ — от репы до наших министров, юристов и государственных деятелей; так что в те моменты, когда мы действительно взволнованы, у нас не находится других терминов для выражения своих чувств, кроме тех, чье значение уже износилось от повседневного употребления.

— Что касается достоинств доктора Ченнинга как автора, то никто, полагаю, не станет отрицать, что он корректный и обладающий вкусом писатель, хотя отнюдь не сильный. Во всех его произведениях заметно отсутствие оригинальности и силы, которые искусная риторика и тщательный подбор терминов не способны скрыть даже от рядовых читателей. Его идеи менее поразительны, чем облачение, в которое они одеты, и постоянно напоминают какую-нибудь миловидную миниатюрную живопись, где художник более преуспел в драпировке, чем в лице. Вдобавок к этому он, как и все новоанглийцы, склонен к спорам и в ходе их слишком часто обнаруживает нехватку логики и основательной образованности.