«Внешности: Заметки о путешествии»

Призыв к действию.

«Как вам эти прекрасные весенние дни для деловой активности? Все находится в движении. Новая жизнь и сила заметны повсюду. Тот, кто может стоять на месте, когда все творение движется, — буквальный и безнадежный покойник.

«Это идеальные дни для страхового агента, работающего "в поле". [187] Погода вроде этой оказывает потрясающе благоприятное воздействие на бизнес. Как в большом городе, так и в маленьком городке наблюдается подлинное оживление дел. Фермер, лавочник, фабрикант начинают работать сверхурочно. Весна чувствуется в поступи амбициозного человека точно так же, как и в победном шествии природы. Это день роста, экспансии, созидания и воссоздания.

«Осознанно или неосознанно каждый откликается на радостный призыв к новой жизни и бодрости. Люди холодные и эгоистичные, которые буквально промерзли всю зиму, поддаются теплому, бодрящему, заряжающему энергией прикосновению весны.

«Господа полевые агенты, сейчас настал психологический момент заставить ваших потенциальных клиентов перейти к действиям, отмеченным пунктирной линией. Как и в природе, некоторые растения и деревья заставить расти труднее, чем другие, так и среди человеческих перспектив некоторые сложнее остальных. Солнечный свет и дождь принесут результаты на ниве страхования жизни.

«Разве не окажется для вас возможным в течение этих пяти оставшихся дней не только увеличить сборы из обычных источников, но и выйти на дороги и изгороди и принудить других подписать их заявления, пусть даже на небольшую сумму?

«Все сейчас идет полным ходом, и мы собираемся закрыть месяц

«В СИЯНИИ СЛАВЫ».

Не могло ли это с тем же успехом быть обращением из штаб-квартиры Армии Спасения? И не является ли следующее точным аналогом обличения нерадивого раба с миссионерской кафедры?

«Несколько дней назад мы услышали об одном главном агенте, чей территориальный участок — один из самых крупных и процветающих в этой стране. Он работает в этом бизнесе уже много лет, и тем не менее этот человек по какой-то неизвестной причине скорее оправдывается за свое призвание. Он сказал, что ему немного стыдно за свое дело. Подобное положение дел — почти преступление, и я уверен, что сотрудники Восточного департамента скажут: этому человеку следует убираться из бизнеса.

«Вместо того чтобы стыдиться своего призвания, он должен до смерти стыдиться отсутствия у него призвания.

«Счастливы ли вы в своей работе? Если нет, бросьте ее и займитесь каким-нибудь делом по душе».

Почему так?

«Столько раз задают вопрос: "Почему и как так получается, что мистер N заключает так много сделок по страхованию? Нет ни единой недели, чтобы он не добыл новых заявлений". Господа, на этот вопрос есть лишь один ответ. Существует огромная пропасть между человеком, который относится к делу серьезно и упорно работает каждый день, и человеком, который лишь кажется серьезным и притворяется, будто упорно работает каждый день.

«Один из самых успешных индивидуальных производителей сказал [189] автору этих строк на днях: "Неудивительно, что некоторые агенты заключают так мало сделок. Я бы тоже не смог добиться многого, если бы не работал дольше них. Некоторые страховые агенты живут как миллионеры и придерживаются банковских часов работы. От таких усилий нельзя ожидать больших результатов"». Этот человек говорит, основываясь на практическом значении бизнеса. Он заключил

$147,500 in personal business in the last six weeks.

«Каким-то странным порой кажется то обстоятельство, что половина людей в Восточном департаменте заключает вдвое больше сделок, чем другая половина. Они представляют одну и ту же компанию; предлагают те же самые условия; предполагается, что они беседуют с практически одинаковым количеством людей; у них те же тарифы, те же гарантии и те же двадцать четыре часа в сутках, и тем не менее они делают вдвое больше бизнеса. Иными словами, зарабатывают больше денег. Что же на самом деле обусловливает эту разницу? Я вам скажу. Они вкладывают душу в свою работу. В них есть энтузиазм и серьезность, которые несут в себе убежденность. Они — бизнес до мозга костей, и все это знают.

«Получаете ли вы свою долю заявлений? Если какой-то другой агент встает рано, бодр и собран, пашет от десяти до пятнадцати часов в день, он неизбежно делает дела, не так ли? Это простой, повседневный факт практического здравого смысла. Ни у кого нет монополии на время или [190] его использование. Работать и преуспевать — общее достояние. Это ваш капитал, и то, как вы им распорядитесь, определит вашу ценность».

Поистине, я полагаю, это один из самых примечательных документов, которые можно предъявить в качестве свидетельства характера американской цивилизации. Здесь налицо весь напор, вся инициатива и предприимчивость, которыми они справедливо гордятся; здесь же присутствует и сведение всех ценностей к понятиям бизнеса, сосредоточение тех сил, которые в другие времена были моральными и религиозными, на единой цели материального прогресса. В такой атмосфере легко понять, как те, кому дороги духовные ценности, доходят до того, что доказывают их материальную природу: так сказать, упаковывают свои товары, будто это бисквиты или свинина, и сбывают их под таким видом ничего не подозревающей публике. В мире, где каждый суетится, церкви чувствуют, что они тоже должны суетиться; когда все фирмы рекламируют себя, они тоже должны рекламировать себя; когда ценится лишь одно — власть, они должны делать вид, что могут предложить власть; они должны идти в бизнес, потому что бизнес идет в религию!

Любопытное зрелище! Как долго оно продлится? Насколько оно реально даже сейчас? Эта иссохшая пара, висящая на стене, — я почти верю в это, — спускается по ночам и бродит по стране, нашептывая всем спящим свое тревожное предостережение; и целыми днями в глубине сознания этих деятельных людей роится чувство дискомфорта, которое, обретя дар речи, могло бы выразиться в древних словах:

"My son, the good you can expect is all forlorn,

Men doe not gather grapes from of a thorn."

VIII РЭД-БЛАДЫ И «МОЛЛИКОДЛЫ»

Я останавливаюсь в приятном месте в Нью-Гэмпшире. Местность холмистая и лесистая, похожая на Суррей — только больше и дичее; и через нее протекает река, которая англичанину кажется большой, — Коннектикут. Повсюду разбросаны очаровательные виллы, прекрасно спроектированные и укрытые в симпатичных садах. Я упоминаю об этом потому, что в моем американском опыте это уникальное явление. Почти везде дома тупо таращатся друг на друга и на общественные дороги — уродливые, незащищенные и бесстыдные, как бы говоря: «Каждый волен видеть, что здесь происходит. Мы добиваемся гласности. Смотрите, как мы едим, пьем и спим. Наша частная жизнь — это достояние американского народа». Впрочем, я начал это письмо не ради описания сельской местности, а чтобы развить обобщение, выработанное моим хозяином и мной в качестве некой самозащиты от культа «энергичности».

Мы разделили людей на рэд-бладов и молликодлов. «Рэд-блад» — это выражение, которое говорит само за себя; «молликодл» — его противоположность. Мы заимствовали его из знаменитой речи мистера Рузвельта и переосмыслили — извратили, если хотите, — для иных целей. Несколько примеров прояснят это понятие. Генрих V у Шекспира — типичный рэд-блад; таким был Бисмарк; таким был Палмерстон; таков почти любой делец. С другой стороны, типичными молликодлами были Сократ, Вольтер и Шелли. Эти термины, как вы заметите, всеобъемлют, а типы весьма широки. Вообще говоря, люди действия — это рэд-блады. Не то чтобы молликодл был неспособен действовать, причем действовать эффективно. Но если он действует, то исходит из принципа, а не из инстинкта действия. Рэд-блад же, напротив, действует так, как падает камень, и без разбора делает все, что попадается под руку. Именно он двигает вперед дела этого мира. Он без раздумий шагает на первое попавшееся место и принимается за работу как машина. Идеалы и стандарты своей семьи, своего класса, своего города, своей страны и своего века он проглатывает так же естественно, как еду и питье. Поэтому он всегда «в струе» и непременно «преуспеет», поскольку ставит перед собой достижимое. Вы найдете его повсюду на всех видных постах. В военную эпоху он солдат, в коммерческую — делец. Он ненавидит своих врагов и может любить друзей; но друзья ему для любви не требуются. А вот жена и дети ему необходимы, поскольку инстинкт продолжения рода силен в нем так же, как и все прочие инстинкты. Его семейная жизнь, однако, не всегда счастлива, ибо он редко способен понять свою жену. Это часть его общей неспособности понять любую точку зрения, кроме собственной. Он не способен на идею и презирает принципы. Он — Самсон, слепая сила, любимейшее из чад Природы. Он не оглядывается назад и не заглядывает вперед. Он живет действием в настоящем. И когда он больше не может действовать, он теряет смысл существования. Рэд-блад счастливее всего, если умирает в расцвете сил; в противном случае он легко может кончить самоубийством. Ибо у него нет внутренней жизни; а когда внешняя жизнь рушится, он может только рухнуть вместе с ней. Инстинкт, воодушевлявший его, угас — угасает и он сам. Природа, пронесшаяся сквозь него, дует в другом месте. Его трубы умолкли, он — мертвая древесина на берегу.

Молликодл же, напротив, сплошь состоит из внутренней жизни. Он действительно может действовать, как я уже говорил, но действует, так сказать, случайно — точно так же, как рэд-блад может рефлексировать, но рефлексирует случайно. Молликодл в действии — это чудак-реформатор: именно он совершает перевороты; именно он отменил рабство, например, и реформировал тюрьмы и психиатрические лечебницы. И все же в первую очередь молликодл — критик, а не человек действия. Он бросает вызов всем устоям и всем фактам. Если институт учрежден, это повод его не принимать; если идея циркулирует, это повод ее отвергнуть. Он ставит под сомнение все, включая жизнь и вселенную. И по этой причине Природа ненавидит его. На рэд-блада она изливает свои милости: дарует ему хорошее пищеварение, чистый цвет лица и крепкие нервы. Молликодлу же она отмеряет диспепсию и черную желчь. Во вселенной и в обществе молликодл столь же неизбежно «не при делах», сколь рэд-блад «в ударе». В школе он «зубрилка» или «ботаник», в то время как рэд-блад — капитан команды. В колледже он «интеллектуал», тогда как рэд-блад вращается в «лучшем кругу». В миру он ищет неудачи, пока рэд-блад добивается успеха. Рэд-блад ничего не видит; молликодл же видит насквозь всё. Рэд-блад вступает в общества; молликодл — одиночка. Индивидуалист из индивидуалистов, он способен держаться только в одиночку, в то время как рэд-бладу требуется поддержка толпы. Молликодл порождает идеи, а рэд-блад их эксплуатирует. Молликодл открывает, а рэд-блад изобретает. Вся структура цивилизации покоится на фундаменте, заложенном молликодлами, но само здание целиком строят рэд-блады. Рэд-блад презирает молликодла; но в конечном счете он делает то, что говорит ему молликодл. Молликодл тоже презирает рэд-блада, но он не может без него обойтись. Каждый считает себя господином другого, и в известном смысле каждый прав. При жизни молликодл может быть рабом рэд-блада; но после своей смерти он становится его господином, хотя рэд-блад об этом и не подозревает.

Нации, подобно людям, можно грубо классифицировать на рэд-бладов и молликодлов. К последнему классу явно относятся древние греки, итальянцы, французы и, вероятно, русские; к первому — римляне, немцы и англичане. Но нация рэд-бладов par excellence — это американцы, так что по сравнению с ними Европу в целом можно почти назвать молликодльской. Эта характеристика американцев отражается в преобладающем физическом типе — массивные челюсти и подбородок, огромные зубы и хищный рот; в их речи, где красота и изящество приносятся в жертву силе; в их потребности жить, чувствовать и действовать массами. Родиться молликодлом в Америке — значит быть обреченным на суровую судьбу. Вы должны либо эмигрировать, либо сломаться. По крайней мере, до сих пор практиковалась именно эта альтернатива. Появится ли когда-нибудь молликодл, достаточно сильный, чтобы дышать американской атмосферой и жить, — это ключевой вопрос будущего. Это вопрос о том, будет ли Америка когда-нибудь цивилизованной. Ибо цивилизация, как вы уже поняли, зависит от справедливого баланса рэд-бладов и молликодлов. Без рэд-блада вообще не было бы жизни, никакого материала, так сказать, с которым мог бы работать молликодл; без молликодла материал остался бы бесформенным и хаотичным. Рэд-блад — это материя, молликодл — форма; рэд-блад — тесто, молликодл — дрожжи. На этих двух полюсах вертится шар человеческого общества. И если в этот момент вам захочется заявить, что полюса — это точки и не имеют измерений, что строго говоря, ни молликодлы, ни рэд-блады не существуют, а реальные люди содержат элементы обоих, смешанные в разных пропорциях, — я не стану с вами спорить, разве что из тех соображений, с какими спорят с человеком, изрекающим банальности. Мне достаточно того, что я разделил идеальные крайности, между которыми колеблется Актуальное. Детальное приложение этой концепции я оставляю более терпеливым исследователям.

Еще одно слово перед тем, как я закончу. Эта дихотомия, насколько я вижу, применима только к мужчинам. Женщина предстает своего рода гибридом. Рассматриваемая как создание инстинкта, она напоминает рэд-блада, и именно к нему ее тянет в первую очередь. Герой ее юности — атлет, солдат, успешный делец; и эта ее склонность объясняет многое в человеческой истории и в особенности поддержание военного духа. С другой стороны, как существо, способное к сочувствию и жаждущее его, она обнаруживает сродство с молликодлом. Эта двойственная природа — трагедия ее жизни. Рэд-блад пробуждает ее страсть, но не может ее удовлетворить. Он завоевывает ее своей мужественностью, но не может удержать ее своей проницательностью. Отсюда тот факт, отмеченный циником, что именно молликодл надевает рога на рэд-блада. Ибо женщина, вышедшая замуж за рэд-блада, слишком поздно обнаруживает, что она для него лишь трофей, скальп. Он вешает ее в прихожей и отправляется по своим делам. Тут появляется молликодл, всё постигающий, всё предлагающий. И если рэд-блад — американец, а молликодл — европеец, то ситуация накаляется до предела. Ибо американский рэд-блад в глубине души презирает женщину столь же глубоко, сколь уважает ее во внешних приличиях. Он презирает ее из-за того молликодла, которого угадывает в ней. Поэтому он никогда ее не понимает; и именно поэтому европейские молликодлы уводят американских женщин прямо на глазах у разъяренного рэд-блада. «Разве я не чист? — вопит он. — Разве я не здоров? Разве я не атлетичен и эффективен?» Да, он таков, но это ему не помогает, разве что с юными девушками. Он может завоевать тело; но душу он завоевать не может. Так неужели же верно, что большинство женщин хотели бы иметь двух мужей: одного — рэд-блада, другого — молликодла; одного — чтобы был отцом их детей, другого — чтобы был компаньоном их душ? Только женщины могут ответить на это; и впервые в истории они начинают обретать голос.

IX РЕКЛАМА

Последние двое суток и две ночи я провел в поезде. Мы проезжали через прекрасные места; полагаю, это факт; но мое ощущение таково, будто я вырвался из кошмара. В памяти толчется пестрое видение огромных деревянных коров, вырезанных по контуру и предлагающих из высокóв волокнистое молоко; коробок печенья, изображенных с жутковатым реализмом перспективы и лживо вопящих, что они мне нужны — U-need-a biscuit; гигантских квакеров, размноженных, как в бесконечной серии зеркал, и предлагающих мне мириады трапез из трудноперевариваемого овса; огромных рисованных быков в некоем прерывистом фризе, мычащих небесам вызов произвести табак лучше их; головы джентльмена с розовыми щеками и черными усиками, повторяющейся, как десятичная дробь, ad infinitum на вершине рекламного щита и извещающей, что его красота — результат действия его собственной пудры; бескостной трески — «такой, какую вы всегда покупали»; бекона в стеклянных банках; подтяжек Whiz, средств для горла Sen-Sen, идеально сидящих чулок и всей армии патентных лекарств. Над рекой, лесом и лугом, деревушкой и городом, горой и равниной парит и порхает это одиозное воинство; от него невозможно сбежать, его невозможно забыть, оно с неумолимой решимостью приковывает воображение, готовое, казалось бы, блуждать, к тому единственному фундаментальному факту жизни — отправлению кишечника.

И, конечно же, эти инкубы, эти призрачные эманации Единого Бога Торговли не ограничены американским континентом. Они с той же настойчивостью преследуют прекрасные ландшафты Англии; они тянутся вдоль дороги на Венецию; они восседают на Альпах и реют над Рейном; они начинают занимать самый воздух и с появлением дирижаблей затмят луну и звезды, разбрасывая по каждой уединенной вересковой пустоши и каждой одинокой горной вершине мемориалы желудка, печени и легких. Никогда, по сути, говорит современный бизнес душе человека, никогда и нигде вы не забудете, что вы не более чем тело; что вам требуется есть, выделять слюну, переваривать, испражняться; что вы подвержены артриту, заражению крови, катару, колиту, облысению, запорам, чахотке, диарее, диабету, дисменорее, эпилепсии, экземе, жировому перерождению, подагре, зобу, гастриту, головной боли, кровотечению, истерии, гипертрофии, идиотии, несварению желудка, желтухе, столбняку, меланхолии, невралгии, офтальмии, туберкулезу, ангине, ревматизму, рахиту, ишиасу, сифилису, тонзиллиту, невралгии тройничного нерва и так далее до конца алфавита и обратно к началу. Никогда и нигде вы не забудете, что вы — торговое животное, покупающее на самом дешевом рынке и продающее на самом дорогом. Никогда вы не забудете, что ничто не имеет значения — ничто во всей вселенной, — кроме поддержания и расширения индустрии; что красота, мир, гармония не являются коммерческими ценностями и не могут быть позволены ни на мгновение вставать на пути наступления торговли; что ничто, короче говоря, не имеет значения, кроме богатства, и что нет никакого богатства, кроме денег в кармане. Приходило ли вам когда-нибудь в голову, что это — подлинное общественное воспитание, которое дает каждая страна на каждом рекламном щите и транспаранте своим гражданам любого возраста в каждый момент их жизни? И раз так, не выглядит ли несколько иронией то, что детей учат в школе целых пол-урока читать стихотворение Вордсворта или пьесу Шекспира, в то время как остальные двадцать четыре часа в их сознание вфоторафировывается вездесущая литература Оубриджа и Картера?

Но реклама, конечно, неприкосновенна! Она — жизненная сила нации. Все торговцы, все политики, все журналисты утверждают это. Они порой добавляют, что непредвзятому взгляду она поистине прекрасна и возвышенна. Так, только что сегодня утром я наткнулся на статью в ведущей нью-йоркской газете, где отмечается: «Индивидуальная реклама обычно хорошего вкуса, как в тексте, так и в иллюстрациях. Многие из них просто прекрасны; и, как остроумно заметил один шутник, реклама хлопьев в журналах гораздо интереснее романов с продолжением». Последнее утверждение я легко могу допустить; но когда я читал первое, в моем воображении промелькнул образ легко одетой дамы, дремлющей у открытого окна, вдали над озером поднимается полная луна, а рядом красуется надпись: «Каскарелла — она работает, пока вы спите».

Статья, из которой я процитировал, интересна не только тем, как иллюстрирует разнообразие вкусов, но и тем, какой высокий уровень развития приобрело то, что является одновременно искусством и наукой рекламы. «Изучение рекламы, — начинается она, — похоже, обладает непреходящим очарованием для американской публики. Едва ли проходит месяц, чтобы какой-нибудь журнал не представил своим читателям новую и заманчивую грань этого современного искусства. Солидная литература по рекламе также быстро растет... Техника этого предмета столь же обширна, как и техника научного земледелия. Написаны целые тома об искусстве составления рекламных объявлений. Коммерческие школы и колледжи посвящают этому предмету учебные курсы. Поистине краеугольным камнем учебного плана известного коммерческого колледжа является факультатив по "оформлению витрин"». Чтобы вы не впали в заблуждение, я должен добавить, что эта статья появляется в том, что признается самой серьезной и респектабельной из нью-йоркских газет; и что она написана вовсе не в духе иронии или гиперболы. Для американца реклама — это серьезный, важный и возвышенный раздел бизнеса, и те, кто сделали ее своей специальностью, стараются строить свою работу на глубоком изучении человеческой природы. Один из этих джентльменов изложил в книге, получившей широкое распространение, всю философию своей свободной профессии. Он называет книгу «Воображение в бизнесе»; [4] и я попутно замечу, что использование слова "воображение", как и слова "искусство", в данном контексте показывает, где исследователю следует искать проявление эстетического духа на этом континенте. «Человек с воображением, — говорит автор, — проводит свою мысль через все инстинкты, страсти и предрассудки людей, он знает их желания и их сожаления, он знает каждую человеческую слабость и ее надежную приманку». Именно этот последний пассаж имеет отношение к его теме. Поэты в прежние эпохи писали эпопеи и драмы, они воспевали силу и благородство людей; но поэт современного мира «ловко строит на человеческих слабостях». Главной из них является «неспособность выбросить элемент ценности, даже если его нельзя использовать». На этом великом принципе построены все искусство и наука рекламы. И мой автор переходит к серии иллюстраций, «каждая из которых представляет собой реальный факт либо из моего опыта, либо ставший мне известным». Пространство и авторское право запрещают мне цитировать их. Я должен отослать читателя к первоисточнику. Нигде больше вы не найдете столь ясного выражения всей теории и практики современной торговли. Эту теорию и практику преподают в коммерческих школах по всему Союзу; и есть много людей, полагаю, которые хотели бы видеть ее преподавание в английских университетах. Но неужели кто-то — неужели хоть один делец — считает это образование лучше греческого?

Сноски:

[4] Imagination in Business (Harper & Brothers).

X КУЛЬТУРА

Место действия — клуб в одном из канадских городов; действующие лица: профессор, врач, предприниматель и путешественник (то есть я). Вино, сигары, байки — и вдруг, неожиданно выскочив, словно чёрт из табакерки, несуразно увенчанный плющом, возникает невыносимый вопрос об образовании. Я не помню, с чего всё началось; но знаю, что в какой-то момент, прежде чем я успел опомниться, на меня обрушились с нападками по поводу Оксфорда и Кембриджа. Впрочем, совсем не так, как можно было бы ожидать. Эти древние очаги знаний не клеймили как окаменелые, отжившие и коррумпированные. Напротив, меня умоляли, заклинали, почти со слезами на глазах умоляли... реформировать их? Нет! Оставить их в покое!

— Ради бога, оставьте их такими, какие они есть! Вы понятия не имеете, чем обладаете и что можете потерять! Мы-то знаем! Нам пришлось обходиться без этого! И мы знаем, что без этого всё остальное не имеет никакого значения. Мы здесь, по эту сторону Атлантики, громко хвастаемся и бахвалимся образованием. Но в глубине души мы знаем, что упустили самое главное, а вы, в Англии, сохранили его.

— И что же это самое главное?

— Культура! Да, вопреки Мэтью Арнольду: культура, культура и вечно культура!

— Что именно вы понимаете под культурой?

— Подразумеваю Аристотеля вместо сельского хозяйства, Гомера вместо гигиены, Шекспира вместо фондовой биржи, Бэкона вместо банковского дела, Платона вместо педагогики! Подразумеваю интеллект прежде сообразительности, мысль прежде сноровки, открытие прежде изобретения! Подразумеваю то единственное, что действительно практично — идеи, и то единственное, что действительно человечно — гуманитарные науки!

Несколько извиняясь, я принялся объяснять. В Оксфорде, говорил я, гуманитарные науки, вне сомнений, по-прежнему занимают первое место. Но в Кембридже их уже давно задвинули на второе или третье. Там у нас есть факультеты естественных наук, экономики, инженерного дела, сельского хозяйства. У нас даже есть педагогический колледж. Их лица вытянулись, и они с новой силой возобновили свои страстные мольбы.

— Прекратите это, — вскричали они. — Ради бога, прекратите! Во всех этих областях мы здесь заткнем вас за пояс! Если вам нужно сельское хозяйство — поезжайте в Висконсин! Если вам нужна медицина — поезжайте в Институт Рокфеллера! Если вам нужно инженерное дело — поезжайте в Питтсбург! Но сохраните же для англоязычного мира то, что можете дать только вы! Сохраните либеральную культуру! Сохраните классику! Сохраните математику! Сохраните почву, взращивающую любые практические изобретения и приспособления! Сохраните целостность человеческого ума!

Интересно, не правда ли? Эти господа, несомненно, не были типичными канадцами. Но они были далеко не самыми глупыми людьми из всех, кого я встретил на этом континенте. И когда они наконец проводили меня до спального вагона в поезде и я остался наедине со своими мыслями в этой самой неудобной из всех возможных ситуаций, я начал размышлять о том, как странно, что в вопросах образования мы вечно пытаемся реформировать ту единственную часть нашей системы, которая вызывает восхищение у иностранцев.

Впрочем, я не собираюсь погружаться в эту полемику. Меня интересует точка зрения моих канадских друзей о том, что в Америке нет «культуры». И в том смысле, который они вкладывали в этот термин, я считаю их правыми. В Америке нет культуры. Есть просвещение; есть научные исследования; есть техническая и профессиональная подготовка; есть специализация в науке и промышленности; есть всевозможные прикладные сферы жизни для достижения определенных целей и результатов; но нет жизни ради нее самой. Позвольте проиллюстрировать это. Я читал, что в американском бизнесе существует максима: «Пропал тот человек, который знает две вещи». «Он почти дилетант, — сказали об одном студенте, — он читает Данте и Шекспира!» «Идеальный профессор, — заявил один университетский президент, — должен быть готов упорно работать одиннадцать месяцев в году». Это лишь мелочи, если хотите, но они показывают, куда дует ветер. Опять же, путешествуя по Америке долгое время, вы обнаружите, что страдаете от некоторого рода атрофии. Сначала вы не поймете, в чем дело. Но внезапно вас озарит: вы страдаете от нехватки беседы. Вы не беседуете; вы не можете; вы умеете только разговаривать. Редчайшая удача — встретить человека, который, когда завязывается разговор, желает или способен развить тему во всех ее разветвлениях, поиграть ею, украсить ее пафосом или остроумием, проникнуть в ее корни, проследить ее связи и сродство. Вопрос и ответ, анекдот и шутка составляют основу американской беседы; и, превыше всего, информация. У них есть жажда конкретных фактов. И вы можете часами слушать, как они пересказывают друг другу свои путешествия, свои деловые сделки, свои впечатления в поездах, отелях, на пароходах, пока вам не начинает казаться, что перед вами не остается иного выбора, кроме убийства или самоубийства. Американец, говоря в целом, никогда не отвлекается от личного опыта. Его ум погружен в него; он мыслит сквозь призму фактов. Единственный его выход — в юмор; но даже его юмор — лишь формула преувеличения. Он не предполагает ни воображения, ни подлинного осмысления своего предмета. Он не проясняет тему, а гасит ее, насаждая на каждую тему один и тот же гротескный шаблон. Вот почему англичан это на самом деле не слишком забавляет. Ведь англичане привыкли к Шекспиру и лондонским кэбменам.

Это может послужить иллюстрацией того, что я имею в виду под отсутствием культуры. Я признаю, разумеется, что англичане тоже не отличаются высокой культурой. Но культура у них присутствует. Они, конечно, не ценят ее; американцы, насколько мне известно, ценят ее больше; но англичане ее производят, а американцы — нет. Я побывал во многих их колледжах и университетах, и везде, кроме, пожалуй, Гарварда — если только мои впечатления мне не изменяют, — я находил одну и ту же атмосферу. Это атмосфера, известная как «дух Йейля», и она очень похожа на атмосферу английской частной школы (Public School). Она мужественная, спортивная, стадная, всепроникающая, всеобъемлющая. Она выгоняет весь университет петь ритмичные песни и скандировать ритмичные речёвки на футбольных матчах. Она превозносит действие и третирует размышления. Она возвеличивает мораль и принижает интеллект. Она с подозрением относится к одиночкам, мечтателям, лентяям, поэтам и педантам. Такая атмосфера, разумеется, существует и в английских университетах. Она занесена туда из частных школ. Но она не охватывает всё и вся. Отдельные люди и клики спасаются от нее. И именно те, кто спасается, обретают культуру. В Америке не спасается никто, или же таких людей слишком мало, чтобы принимать их в расчет. Я знаю культурных американцев, знаю и люблю их; но я чувствую, что они затеряны в море мещанства. Они не могут объединиться, как в Англии, и заквасить это тесто. Тесто больше, а их меньше. Тем больше им чести; и тем больше потеря для Америки.

Следует ли из всего этого какой-либо вывод о том, какой политики надлежит придерживаться в наших университетах — вопрос, который я не стану здесь обсуждать. Культура, как мне кажется, — одна из тех драгоценных вещей, которые возникают случайно и по случайности могут быть уничтожены. То, что мы делаем для ее поддержания, может ее погубить; то, что мы делаем для ее уничтожения, может ее сохранить. Мои канадские друзья могут заблуждаться в своем диагнозе причин, порождающих или разрушающих культуру. Но они правы в своем ощущении ее важности; и интереснейшим следствием имперского единства станет то, если мы к своему изумлению обнаружим, что заморские доминионы сплачиваются именно вокруг тех вещей в Англии, которые мы ожидали объявить отжившими. Стипендиаты Родса едут в Оксфорд, а не в Бирмингем или Ливерпуль. И именно Кембридж снабжает профессорами университеты Империи.

XI АНТЕЙ

Я видел сегодня поистине примечательные пейзажи кисти американского художника. Так, по крайней мере, мне показалось. Во всяком случае, в них есть то качество воображения, которого никак не ожидаешь встретить в этой стране. «Не ожидаешь» — почему нет? Почему в этом отношении Америка столь бесплодна, каковой она, несомненно, и является? Художники должны рождаться здесь точно так же, как и везде. Американская цивилизация, правда, отталкивает людей рефлексирующих и чувствительных точно так же, как привлекает людей действия; так что в том, что касается иммиграции, здесь, вероятнее всего, действует отбор, работающий против художественного типа. Но с другой стороны, у людей действия нередко рождаются сыновья с тягой к искусству; и следует полагать, что в Америке это происходит не реже, чем в любом другом месте. Должно быть, дело в неблагоприятной среде. Художники и поэты принадлежат к роду, который я назвал «молликодлами», а в Америке молликодлу едва разрешают дышать. Нигде на этом континенте, насколько мне удалось заметить, не отыщется класса или кружка людей, уважаемых другими и уважающих самих себя, которые чтили бы не просто искусство, а само призвание художника. В общем и целом, бизнес — единственное респектабельное занятие; включая сюда политику и юриспруденцию, которые в этой стране представляют собой лишь ответвления бизнеса. Бизнес занимает в общественном сознании то место, которое в Германии занимают вооруженные силы, во Франции — словесность, а в Англии — общественная деятельность. Поэтому человек, чье призвание лежит в сфере искусства, не встречает никакой поддержки; повсюду он сталкивается с противоположным. Его отец, его дяди, его братья, его кузены — все заняты в бизнесе. Бизнес — это единственное мужественное занятие для образованных и обеспеченных людей, которые не могут позволить себе стать шоферами. Есть, конечно, профессорская карьера; но принято считать, что ее выбирают лишь люди «без всяких амбиций». Американцы верят в образование, но они не верят в педагогов. В этой профессии не заработать денег, а зарабатывание денег — главный критерий характера. Прирожденный поэт или художник оказывается в столь невыгодных условиях, которые легко могут отбить у него охоту вообще к чему-либо стремиться. В лучшем случае он эмигрирует в Европу, и его достижения приписываются тому континенту. Или же, оставаясь в Америке, он поддается давлению среды, откладывает свои творческие амбиции и идет в бизнес. Недаром американцы — самый деятельный народ в мире. Они платят за это атрофией способностей к рефлексии и созерцанию.

В Европе и даже в Англии дела обстоят иначе. Там художники и люди литературы не просто почитаются в случае успеха — в Америке на этой стадии их, конечно, тоже почитают, — но самое занятие литературой и искусством не считается для молодого человека постыдным. Ровесники блестящего юноши в Оксфорде или Кембридже не станут втайне презирать его, если он откажется идти в бизнес. Человек, окончивший университет с отличием, обычно не стремится начать жизнь с роли коммивояжера. Общественная деятельность и церковь предлагают почетные карьеры; и обе они имеют традиционные связи с литературой. То же касается и юриспруденции, которая в Англии по-прежнему остается профессией, а не ремеслом. Можно даже быть университетским преподавателем или школьным учителем без серьезного урона для репутации. В таких условиях молодой человек может ускользнуть от удушающего давления деловой точки зрения. Он может найти сообщества единомышленников, столь же равнодушных к идеалу успеха в бизнесе, сколь и вдохновленных интеллектуальными или эстетическими устремлениями. Он может позволить себе быть бедным, не опасаясь презрения. Отношение деловых кругов в Англии, бесспорно, во многом схоже с отношением деловых кругов в Америке. Но в Англии существуют иные классы и иные традиции, служащие тихими гаванями, где можно укрыться от преобладающего коммерческого духа. В Америке же пассат дует широко, неуклонно и повсеместно во всю длину и ширину континента.

Это, полагаю, одна из причин бесплодия Америки в искусстве. Но она не единственная. Литература и искусство в Европе опираются на давнюю традицию, которая не только породила книги и картины, но и оставила свой след на языке, манерах, идеях, архитектуре и физическом облике страны. Книги и картины можно пересадить на другую почву, но все остальное — нет. Таким образом, даже если во всяком искусстве техническая традиция прерывалась, в Европе сохраняется то, что я назову традицией чувства; и именно этого недостает в Америке. Искусство в Европе укоренено; и в современности до сих пор теплится нечто от того духа, что взрастил его в прошлом. Природа здесь не просто прекрасна — она одухотворена творениями человека. Политика смягчена историей, бизнес облагорожен культурой. Общественные слои более обособлены, типы более отчетливы, идеалы и цели более разнообразны. Призрак духовной жизни все еще витает над природой, осеняя ее взмахом торжественных крыл. Чуткое ухо улавливает тончайшие обертоны; радужные переливы там, где брызжет ключевая вода жизни. Все это, правда, исчезает в Европе; но в Америке этого никогда и не было. Чуткий европеец, путешествуя там, чувствует себя одновременно голодным и содранным заживо. Ничто не питает, все причиняет боль. Есть природная красота, но она не увенчана и не доведена до совершенства рукой человека. К чему бы он ни прикоснулся, он прикасался лишь затем, чтобы осквернить. Здесь царит одно стремление — коммерция; один тип — делец; один идеал — приумножение богатства. Монотонность разговоров, монотонность идей, монотонность устремлений, монотонность взгляда на мир. Америка — это индустриализм в чистом, незамутненном виде; Европа — это индустриализм, наложенный на феодализм; и для искусства эта разница имеет жизненно важное значение.

Но эта разница стирается. Дело не в том, что Америка становится похожа на Европу, а в том, что Европа становится похожа на Америку. Это тот случай, когда схожие причины порождают схожие следствия, а не подражание, являющееся формой лести. Болезнь — или скажем, используя нейтральный термин, диатез коммерциализации — нашла в Америке непаханое поле и пронеслась по нему словно пожар. В Европе ее шествие сдерживали структуры более ранней цивилизации. Но она распространяется не менее неуклонно. И возникает вопрос: в будущем, когда европейская среда станет столь же неблагоприятной для искусства, как и американская, останется ли на Западе хоть какое-нибудь искусство вообще? Я не знаю; никто не знает; но вот что примечательно. То, что я называю коммерциализацией, есть детство цивилизации, а не ее зрелость. Революция в морали, манерах, политических и социальных институтах, которая неизбежно должна сопровождать промышленную революцию, едва ли еще начала свой путь. В Европе она зашла дальше, чем в Америке; так что, как ни странно, Европа одновременно и отстает от этого континента, и опережает его, охватывая его, так сказать, с обоих концов. Но даже в Европе она зашла не так далеко; и на протяжении поколений, как мне думается, политические и социальные проблемы будут отвлекать значительную часть того творческого таланта, который мог бы послужить искусству. В конце концов, можно предположить, возникнет нечто вроде устойчивого порядка — порядка, при котором люди почувствуют, что их институты в достаточной мере соответствуют их внутренней жизни, и смогут с чистой душой посвятить себя отражению своей цивилизации в искусстве.

Но будет ли их цивилизация такого рода, чтобы побуждать к подобному отражению? Если нынешнее движение не окажется совсем уж бесплодным, это будет цивилизация безопасности, справедливости и мира, в которой не будет ни нищеты, ни войн, а болезней станет сравнительно мало. Такое общество, безусловно, не предоставит простора для большей части того искусства, что создавалось прежде или создается теперь. Примитивная народная песня, эпос войны, роман или пьеса, вдохновленные социальными распрями, канут в Лету безвозвратно. И более того, иногда утверждают, возникнет такой дефицит тех напряженных моментов, которые одни лишь порождают художественное настроение, что искусство любого рода станет невозможным. Если бы это было так, то, по моему мнению, это не стало бы приговором такому обществу. Искусство важно, но есть вещи еще более важные; и среди них — справедливость и мир. Тем не менее я не разделяю мнения, будто мирное и справедливое общество неизбежно окажется чуждым всякому вдохновению. Подобный взгляд проистекает, как мне кажется, из нашего неискоренимого материализма. Мы полагаем, что нет никаких конфликтов, кроме вооруженных; никакого соперничества, кроме как за кусок хлеба; никаких стремлений, кроме как к деньгам и чинам. Я глубоко убежден, что устранение причин материальной борьбы, в которую сейчасвергнуто большинство людей, высвободит энергию для духовных столкновений; что страсть к познанию, страсть к чувству, страсть к любви наконец займут надлежащее им место в человеческой жизни и породят формы искусства, адекватные их выражению.

Возвращаясь к Америке: я клоню к тому, что у нее может появиться искусство — и великое искусство. Но это произойдет после того, как она переживет свою социальную революцию. Ее искусству сначала нужно коснуться земли, а прежде чем оно сможет это сделать, земля должна стать к этому пригодной. Лишь в десятом веке смогли быть посеяны семена средневекового искусства; лишь в тринадцатом распустился цветок. Так и ныне: наша цивилизация еще не созрела для собственного искусства. То, что Америка импортирует из Европы, для нее бесполезно. Это вырвано с корнями, и бессмысленно пересаживать это заново — оно не приживется. Должен произойти автохтонный рост — не столько даже Америки, сколько всей современной эпохи. Этот рост Америка, подобно Европе, должна возжелать. У нее есть свой пророк этого — Уолт Уитмен. В грядущие века ее задача — воплотить его видение в реальность.

ЗАКЛЮЧИТЕЛЬНОЕ ЭССЕ

Предыдущие страницы были написаны в ходе путешествия и передают впечатления и размышления минуты. Какой бы интерес они ни представляли, он держится именно на этой непосредственности, и по этой причине я перепечатал их в том виде, в каком они появились впервые. Быть может, однако, некоторые заключительные размышления более обдуманного характера окажутся интересны моим читателям. Я излагаю их не в догматическом духе и не как окончательные суждения, а как первые предварительные результаты моих поисков в обширной и сложной теме. Поэтому я попрошу читателя, будь он западным или восточным человеком, следовать за мной в духе одновременно критическом и сочувственном, подвергая мои предположения сомнению сколько угодно, но скорее как соискатель истины, а не как противник, стремящийся опровергнуть сказанное. Ибо я стараюсь скорее постичь, нежели судить, и постичь настолько беспристрастно, насколько это совместимо с наличием собственной позиции вообще.

С тех пор как мистер Редьярд Киплинг написал свою знаменитую строку, в Англии и Америке стало общим местом мнение о том, что существуют Восток и Запад и между ними пролегает непреодолимая пропасть. Но мистер Киплинг думал об Индии, а Индия — это еще не весь Восток; он думал об Англии, а Англия — это еще не весь Запад. Как только подходишь к этому вопросу более детально, становится сложно решить, существуют ли в действительности Восток и Запад и что каждый из них представляет. Что Запад существует в реальном смысле, обладая собственным единством, — это, я полагаю, верно. Но его следует ограничить во времени последними двумя столетиями, а в пространстве — странами Западной Европы и континентом Америки. Понятый таким образом Запад представляет собой во всех важнейших отношениях однородную систему. Правда, он разделен на разные нации, говорящие на разных языках и проводящие разную, зачастую противоречащую друг другу политику; и эти различия до сих пор столь значительны, что они окрашивают наши страхи, надежды и симпатии, воплощаясь в бременем ложащихся вооружениях и угрозе войны. И тем не менее, в исторической перспективе они являются пережитками, которые атрофируются и исчезают. Позади них и вопреки им существуют общие западноевропейское сознание и общая западная организация. Финансы космополитичны; промышленность космополитична; торговля космополитична. Существует единый научный метод, и достигаемые с его помощью результаты общие для всех. Существует единая индустриальная система, известная как капитализм; и порождаемые ею проблемы, равно как и предлагаемые решения, выглядят одинаково в каждой нации. Существует единая политическая тенденция или реальность — народное правление. Налицо родственные устремления и схожие достижения в литературе и искусстве. Короче говоря, существуют западное движение, западная проблема, западная ментальность; и частные события отдельных наций суть части этого единого процесса. И это еще не все. На Западе существует общая религия. Я не имею в виду христианство, ибо религия, которую я имею в виду, разделяется сотнями тысяч людей, не являющихся христианами, и поистине не слишком легко находит в христианстве выражение одновременно связное и чистое. Она не была сформулирована в символе веры; но ее можно ощутить и услышать во всей серьезной работе и во всей серьезной мысли Запада. Это религия Добра и Зла, Времени и процесса во Времени. Если бы она попыталась составить исповедание веры, то, пожалуй, выдала бы с первой попытки нечто в таком роде:

«Я верю в изначальное различие между Добром и Злом и в реальный процесс в реальном Времени. Я верю, что мой долг — приумножать Добро и уменьшать Зло; я верю, что, совершая это, я служу замыслу мира. Я знаю это; я больше ничего не знаю; и я не хочу задавать вопросы, на которые у меня нет ответа и на которые, как я считаю, ни у кого нет ответа. Действие, определенное выше, — вот мой символ веры. Мысль ослабляет действие. Я не желаю философствовать, я желаю жить. И я верю, что истинная жизнь — это та жизнь, которую я описал».

Утверждая, что это и есть истинный символ веры современного западного человека, я не делаю вид, будто он всегда осознает это или готов признать таковое. Но если его поступки, слова и мысли истолковать с сочувствием, там, где все они проявляются с лучшей стороны, я думаю, обнаружится, что они подразумевают нечто подобное. И это отношение я называю религиозным, а не чисто этическим, ввиду убежденности в том, что импульс к Добру составляет саму суть Мира, а не только людей или Человека. Верить в это — акт веры, а не разума; хотя это и не противоречит разуму, как никакая вера не должна и долго не может противоречить. Многие люди не верят в это, ибо многие нерелигиозны; другие же, веря в это, могут также верить во многое другое. Но это — несократимый минимум религии на современном Западе, оправдание нашей жизни, вера наших дел. Я называю это Религией Времени и таким образом отличаю ее от Религии Вечности.

В этом смысле, глубоком смысле общей цели и общего побуждения, Запад действительно существует. Существует ли также Восток? Это не столь очевидно. В некоторых важных отношениях восточные цивилизации, несомненно, схожи. Они по-прежнему преимущественно аграрны. Их промышленность ручная, а не машинная. Их социальная единица — большая семья. Путешествовать по Востоку — значит осознать, что жизнь на земле и в деревне остается там нормальной жизнью, каковой она почти везде и всегда была на протяжении всей цивилизации вплоть до последнего столетия на Западе. Но хотя на Востоке и существует общий уклад жизни, там нет ни общей организации, ни общего духа. Экономически великие восточные страны по-прежнему независимы друг от друга. Каждая живет по большей части за свой счет и сама по себе. А их интеллектуальное и духовное общение ныне (хотя так было не в прошлом) столь же ничтожно, как и их экономическая торговля. Влияние, которое начинает сильно сказываться на всех них, — это влияние западной культуры; и если они станут похожи друг на друга в своем взгляде на жизнь, то лишь путем ассимиляции этого влияния. Но в настоящее время они не похожи друг на друга. В этом вопросе легко поддаться обману внешних форм религии. Поскольку буддизм зародился в Индии и распространился на Китай и Японию, поскольку Япония восприняла конфуцианские идеалы из Китая, естественно сделать вывод о существовании общего религиозного духа на всем Востоке или Дальнем Востоке. Но с тем же успехом можно было бы заключить, что дух христианизированных германцев был тождественен духу иудеев или восточных христиан. Нации заимствуют религии, но формируют их в соответствии со своим собственным гением. И если я не сильно ошибаюсь, мировоззрение Индии радикально отлично от мировоззрения Китая или Японии и даже противостоит ему, каковое положение сохранялось всегда. Последние страны, воистину, намного ближе к Западу, чем к Индии, как мне представляется. Позвольте мне пояснить.

Индия — истинный исток и родина того, что я назвал религией Вечности. Эта идея, судя по всему, исходила от нее для остального мира. Но нигде больше ее не принимали с такой чистотой и страстью. Всюду за пределами Индии требования Времени преобладали. В Индии же они оказались подчиненными. Это, несомненно, вопрос расстановки акцентов. Ни одно общество в целом не могло бы верить и действовать исходя из веры в то, что активность во Времени — лишь пустая трата времени, а растворение в Вечности — прямая и непосредственная цель жизни. Такой взгляд при практическом воплощении быстро привел бы общество к гибели. Это означало бы угасание самого физического инстинкта к жизни. Но подобно тому как Вечность была впервые задумана благодаря поразительной оригинальности Индии, так и страсть к ее реализации здесь и теперь служила мотивом для ее святых со времен Упанишад до двадцатого века. И предлагаемый и испробованный метод реализации заключался вовсе не в проживании временной жизни в определенном духе, а в ее превосхождении посредством особого опыта. Индийские святые всегда верили, что посредством медитации и аскетической дисциплины, воздержания от активной жизни и всех ее требований, культивирования уединения и умерщвления плоти они могут через прямой опыт достичь единения с Бесконечным. Это в такой же мере справедливо для новейших святых, в какой и для древнейших — если и поскольку западные влияния были исключены. Проиллюстрируем это словами Шри Рамакришны, одного из самых типичных индийских святых, ушедшего из жизни в конце девятнадцатого века.

Сначала о претензии на прямой переход к единению с Вечностью:

«Я поистине вижу это Бытие как Реальность перед своими глазами! К чему тогда рассуждать? Я воочию вижу [224] , что именно Абсолют стал всеми этими вещами вокруг нас; именно Он предстает как конечная душа и феноменальный мир. Нужно обрести такое пробуждение Духа внутри себя, чтобы узреть эту Реальность... За духовным пробуждением должно следовать самадхи. В этом состоянии забываешь, что у тебя есть тело; теряешь всякую привязанность к вещам этого мира» [5].

И не следует полагать, что состояние, именуемое самадхи, есть лишь состояние интенсивной медитации. Это нечто гораздо более анормальное или сверхнормальное. Книга, из которой я цитирую, содержит множество описаний его воздействия на Шри Рамакришну. Вот одно из них:

«Сейчас он находится в состоянии самадхи, сверхсознательном или богосознательном состоянии. Тело снова неподвижно. Глаза снова неподвижно устремлены в одну точку! Еще мгновение назад мальчики смеялись и веселились! Теперь все они выглядят серьезными. Их взгляды прикованы к лицу учителя. Они изумлены чудесной переменой, произошедшей с ним. Ему требуется немало времени, чтобы вернуться в мир чувств. Его конечности начинают терять оцепенение. Лицо сияет улыбками, органы чувств возвращаются каждый к своей работе. Радостные слезы застывают в уголках его глаз. Он напевает священное имя Рамы» [6].

Итак, цель этого святого — и он утверждает, что достиг ее — состоит в том, чтобы войти в единение с Бесконечным посредством процесса, который полностью выводит его из контакта с этим миром и лишает всякой возможности действовать в нем. Этот мир, по сути, является для него, как и для всех индийских святых и большинства индийских философов, феноменальным и нереальным. О спекулятивных проблемах, поднимаемых этой концепцией, я здесь распространяться не буду. Но к моим целям относится выявление ее отношения к поведению. Любое поведение опирается на представление о Добре и Зле. Антиморалисты, вроде Ницше, принимают и требуют эти идеи точно так же, как и моралисты; они лишь пытаются наполнить их новым содержанием. Если поведение должно иметь хоть какой-то смысл, Добро и Зло должны быть реальны в реальном мире. Если же считать их видимостями, поведение становится бессмысленным. Каков же взгляд Шри Рамакришны на этот предмет? Вся жизнь, которую мы, западные люди, называем реальной, представляется ему лишь игрой, которую ведет Бог или — используя его выражение — Божественная Мать, и которая ведется ради Нее самой. Ради Своего удовольствия Она держит людей привязанными ко Времени, а не свободными в Вечности. Ради Своего удовольствия, следовательно, Она создает и поддерживает Зло. Цитирую этот отрывок:

«Моя Божественная Мать всегда пребывает в игривом настроении. Мир ведь — Ее игрушка. Она поступает по-своему. Ее угодье — вызволить из темницы и даровать свободу лишь одному или двоим из сотни тысяч Своих детей!»

«Брахмо [226] : Госпожа моя, если Ей угодно, Она может освободить каждого. Почему же тогда Она связала нас по рукам и ногам цепями мира?»

«Шри Рамакришна: Что ж, полагаю, на то Ее воля. Ей угодно продолжать Свою игру со всеми этими существами, которых Она призвала к бытию. Тот из детей, кто дотронулся до Бабушки, тому больше незачем бегать вокруг. Он уже не может принимать дальнейшего участия в захватывающей игре в прятки, которая продолжается.»

«Остальные же, кто не достиг заветной черты, должны бегать и играть к величайшему удовольствию Бабушки» [7].

Таков индийский святой. Попробуем теперь соотнести его концепцию с тем, что мы на Западе считаем реальным опытом. Во время железнодорожной катастрофы машинист оказывается прижатым к топке и медленно сгорает заживо, тщетно умоляя зевак избавить его от мучений. Что это такое? Это игра Бога! В Путумайо невинных туземцев лишают земель, обращают в рабство, пытают и убивают ради того, чтобы акционеры в Европе получали высокие дивиденды. Что это такое? Игра Бога! В богатейших странах Запада значительная часть тех, кто производит богатство, получает меньше заработной платы, которой хватило бы лишь на поддержание элементарного физического здоровья. Что это такое? Снова игра Бога! Можно было бы приумножить примеры, но это было бы праздным занятием. Ни один западный человек не смог бы ни на мгновение принять точку зрения Шри Рамакришны. Такой Бог показался бы ему сущим дьяволом. Индийская позиция, несомненно, является формой идеализма; но идеализма, обусловленного ущербным опытом жизни во Времени. Святой избрал иной опыт. Но очевидно, что он не превзошел наш, а попросту отбросил его.

Я отдаю себе отчет в том, что некоторые из самых искренних представителей религии в Индии станут утверждать, будто Шри Рамакришна не олицетворяет собой индийский подход. Возможно, и так, если брать современную Индию. Но ведь современная Индия испытала глубочайшее влияние западной мысли; такие современные индийцы, как Раджа Рам Мохан Рой, Кешуб Чанндер Сен, Рабиндранат Тагор, вряд ли могли бы мыслить и чувствовать так, как они это делали и делают, если бы не это влияние. Следующее стихотворение Рабиндраната Тагора может послужить удачным символом этого вторжения Запада на Восток, хотя я не знаю, входило ли это в намерения автора:

"With days of hard travail I raised a temple. It had no doors or windows, its walls were thickly built with massive stones.

I forgot all else, I shunned all the world, I gazed in rapt contemplation at the image I had set upon the altar.

It was always night inside, and lit by the lamps of perfumed oil. The ceaseless smoke of incense wound my heart in its heavy coils.

Sleepless, I carved on the walls fantastic figures in mazy bewildering lines—winged horses, flowers with human faces, women with limbs like serpents.

[228]

No passage was left anywhere through which could enter the song of birds, the murmur of leaves, or the hum of the busy village.

The only sound that echoed in its dark dome was that of incantations which I chanted.

My mind became keen and still like a pointed flame, my senses swooned in ecstasy.

I knew not how time passed till the thunderstone had struck the temple, and a pain stung me through the heart.

The lamp looked pale and ashamed; the carvings on the walls, like chained dreams, stared meaningless in the light, as they would fain hide themselves.

I looked at the image on the altar. I saw it smiling and alive with the living touch of God. The night I had imprisoned spread its wings and vanished."[8]

Закрытый храм, полагаю, представляет собой верный образ духовной жизни Индии — если не во все времена, то во всяком случае на протяжении многих столетий, предшествовавших приходу англичан. Всё указывает на это: символический характер индийского искусства; отсутствие истории и господство религиозной легенды; культ факира и странствующего аскета. В Индии религию чувствуешь так, как нигде больше, разве что в России. Но религия эта своеобразна. Это религия, отрицающая ценность опыта во Времени. Это религия Вечности.

Но как же такое может быть, возразят мне, когда Индия продолжает производить свои несметные миллионы; когда эти люди вынуждены проживать свои короткие жизни в непрерывной и зачастую тщетной борьбе за скудный кусок хлеба; когда для того, чтобы вообще жить, необходимо на каждом шагу напрягать жизненные силы в погоне за временными благами или избегании временных зол?