«Внешности: Заметки о путешествии»

Но этот критерий, возможно, будет отвергнут. Мораль, могут настаивать оппоненты, а не искусство является пробным камнем цивилизации. Что ж, возьмем мораль. Вопрос обширен, но если суммировать: в чем японцы терпят неудачу по сравнению с западными нациями? Является ли стандартом патриотизм? Какая нация способна соперничать с ними в этом отношении? Смелость? Какой народ храбрее? Трудолюбие? Кто более трудолюбив? Именно их трудолюбие пробудило ревнивые страхи калифорнийцев. Семейная жизнь? Где за пределами Востока встретишь такую сплоченность, как в Японии? Сексуальная чистота? В этом вопросе какая западная нация может держать голову высоко поднятой? Честность? А как насчет честности Запада? Нет; никакой западный человек, знающий факты, не сможет ни на минуту утверждать, что в целом и во всех отношениях мораль японцев уступает европейской или американской. Вероятно, легче было бы доказывать обратное. Если судить по каждому подлинному критерию, японская цивилизация не ниже, а выше таковой у любой из новых стран, отказывающих японцам в праве жить среди них.

Это, признаю я, не решает вопрос. Компетентные и беспристрастные люди, подобные адмиралу Мэхэну, которые признали бы все мои доводы, по-прежнему утверждают, будто японцам не следует позволять селиться на Западе. Данный вывод я здесь не обсуждаю. Я хочу подчеркнуть, что к этому вопросу никогда не удастся подойти беспристрастно, в ясном свете и опираясь исключительно на простые факты, пока не будет разрушен и стерт с лица земли предрассудок о том, что японцы и все прочие ориенталы являются «низшими» расами. Именно этот предрассудок искажает все факты и все ценности, делает калифорнийцев, британских колумбийцев и австралийцев совершенно неразумными и заставляет их хвататься за один довод за другим, каждый из которых фальшивее предыдущего, дабы защитить позицию, которая в глубине души является не чем иным, как ребячливым и невежественным презрением некультурного человека ко всему чужеземному. Если бы у японцев была белая кожа, услыхали ли мы когда-нибудь об экономическом аргументе? И преподнесли ли нам когда-нибудь то новое священное изречение «неассимилируемые»?

VII. ДОМОЙ

Москва, Берлин, Париж, Лондон! Какое крещендо жизни! Какое ускорение течения! Какая сгущающаяся интенсивность! «Что бы мы ни думали о Западе, — сказал я молодому французскому художнику, — он, во всяком случае, является центром жизни». — «Да, — ответил он, — но самое любопытное заключается в том, что эта Жизнь порождает лишь Смерть. Мертвые вещи и мертвых людей». Я задумался. Да! Вещи определенно были мертвы. Взгляните на Лувр! Взгляните на Мадлен! Взгляните на любую улицу! Все это создано людьми-машинами, а не человеческими душами. Значит, и люди тоже мертвы? «Безусловно! — настаивал он. — Их творения служат тому доказательством. Там, где есть жизнь, есть искусство. А в современном мире искусства нет — ни на Востоке, ни на Западе». — «Тогда что же это такое, что выглядит как Жизнь?» — произнес я, глядя на ревущие улицы. Он пожал плечами и ответил: «Пар».

С этими мыслями я переправился в Англию и забыл о критике и размышлениях посреди блеска белых скал, ухоженных живых изгородях и полей, звуков английской речи и вида английских лиц. В Лондоне было то же самое. Мальчики-посыльные с румяными щеками, сдержанно бравые шоферы, тихие, деловитые молодые люди в офисах Сити, успокоившие меня насчет багажа, осеннее солнце над лабиринтом туманных улиц, величайшая живописность Лондона, его красота, подобная горе или морю, буквально сбили меня с ног. Проходя мимо собора Святого Павла — «Мертв», — пробормотал я, глядя на его вторичный фасад, — я зашел перевести дух. Из конца огромного холодного пространства донесся унылый плач, который я так хорошо помнил. Я слышал церковное пение в Москве и знал, каким оно должно быть. Но мощная страсть этого восточного распева оскорбила бы эти сдержанные стены. Я находился в «священном здании» и с уколом сожаления вспомнил деревянные святилища Японии под сенью больших деревьев, торжественных Будд и толпы радостных молящихся. Я прошел по пустому нефу и оказался под куполом. Затем кое-что произошло — то самое, что всегда происходит, когда соприкасаешься с творением гения. А купол Ренна доказывает, что он им был. Я сел, и заиграл орган; вернее, запел сам купол. И по потоку музыки поплыли обломки видений моего путешествия: обнаженные, как бронзовые статуи, индийцы, китайцы в синих кафтанах, белые одежды и обнаженные тела из Японии, равнины кукурузы, равнины риса, равнины выжженной травы; снежные вершины под звездами, вулканы, зеленые и черные; огромные реки, бурлящие потоки, водопады, озера, океан; лачуги и хижины из дерева или сырцового кирпича под соломенными или черепичными крышами; мраморные дворцы и бани; красный лак, золотая черепица; святые, цари, завоеватели и, переживая их или поклоняясь им, мириады поколений крестьян на протяжении долгих тысячелетий, трудящихся, страдающих, верующих в неизменном течении жизни от зари истории досюда и прямо сейчас. Какими они были, такими и остались; и я услышал их звучание, похожее на гул восточной музыки. Затем поверх этого гула возникло нечто новое. Позднее по меркам истории возникла западная история — и, о удивительное зрелище, начала двигаться и меняться! «Послушайте, — сказал я, — что-то пытается произойти! Что это? Неужели будет мелодия?» Ее не было. Но было — слышал ли читатель когда-нибудь вторую — или, может быть, третью? — увертюру к «Леоноре»? Гамма начинает бежать вверх, сначала на скрипках; затем один за другим вступают другие инструменты, пока великие басы не увлекаются в поток и тоже начинают бежать по гамме. Так было и здесь. Запад начал; но Восток подхватил это. Неизменный гул начал двигаться и течь. Все быстрее и быстрее, все громче и громче, все интенсивнее, с криком и пламенем устремляясь к чему? Бетховен знал и вложил это в свою музыку. Мы не можем облечь это в идеи или слова. Мы видим проблему, но не решение; а проблема заключается в следующем. Примирить западный полет сквозь Время с восточным покоем в Вечности; западное многообразие с восточным единством; западную энергию с восточным покоем. Ибо Бог — это не Время и не Вечность, но Время в Вечности; ни Единое, ни Множественное, но Единое во Множественном; ни Дух, ни Материя, но Материя-Дух. Об этом знают великие художники и великие святые; современные художники и современные святые, которые были или еще будут. Гете был одним из них; Бетховен был одним из них; и появятся еще большие, когда контакт между Востоком и Западом станет теснее, а искры от полюса к полюсу станут летать быстрее.

Я погрузился в простое размышление и понял, что орган замолчал. Я вышел из великого собора и оказался позади статуи королевы Анны, что заставило меня рассмеяться. И все же это было вполне религиозно; как и автобусы, и автомобили, и магазины, и офисы, и суды, и цилиндры, и чистильщики улиц. «Дорогие люди, — сказал я, — вы вовсе не мертвы, как и я. Вы думаете, что мертвы, как слишком часто думаю я. Когда вы чувствуете себя мертвыми, вам следует идти в церковь; но не в „священное здание“. Бетховен, даже в Куинс-холле, лучше».

ЧАСТЬ IV АМЕРИКА

I «БОЖЕСТВЕННОЕ СРЕДНЕЕ»

Великие страны Востока обладают каждая своей цивилизацией — самобытной, если не независимой. Индия, Китай, Япония — каждая имеет особый взгляд на мир. Не такова Америка, по крайней мере на севере. Америка, можно сказать, не существует; вместо нее существует ответвление Европы. Не существует и «американского духа»; вместо него существует дух среднего западного человека. Американцы — это иммигранты и потомки иммигрантов. Если не считать негров и горстку выходцев с востока, здесь нет ничего такого, чего нельзя было бы найти в Западной Европе; только здесь процветает не то, что свойственно различным европейским странам, а то, что обще для них всех. Что делает Америка — не в одно мгновение, конечно, а с невероятной быстротой, — так это стирает различия. Шотландец, ирландец, немец, скандинав, итальянец и даже, полагаю, чех сбрасывают свой костюм, свои манеры, свой язык, свои традиции, свои убеждения и сохраняют лишь свою общую западную человечность. Перенесенные на этот континент, все развившиеся в Европе разновидности возвращаются к исходному типу и процветают с беспримерной энергией и силой. Здесь не возникает нового типа; это фундаментальный тип, произрастающий на новой почве в пышном изобилии. Опишите среднего западного человека — и вы опишите американца; с востока на запад, с севера на юг, везде и всегда он одинаков: властный, агрессивный, беспринципный, эгоистичный, одновременно добродушный и жестокий, добрый, если вы ему не переходите дорогу, безжалостный, если переходите, жадный, амбициозный, самоуверенный, активный ради самой активности, умный и неинтеллектуальный, сообразительный и грубый, презирающий идеи, но любящий приспособления, не ценящий ничего, кроме успеха, признающий только реальное, Человек в конкретном проявлении, не тревожимый духовной жизнью, хозяин методов и раб вещей, а потому завоеватель мира, не сомневающийся ни в чем, не ведающий сомнений, ребенок с мускулами мужчины, европеец, обнаженный и представший в своем истинном свете — хищный, бездумный, наивный, преждевременно искушенный зверь.

В Америке не найдешь поэтому ничего такого, чего не найдешь в Европе; но в Европе находишь то, чего не найдешь в Америке. Там обнаруживаешь, помимо среднего уровня, то, что лежит ниже и выше него. В Америке, грубо говоря, нет отходов. Обломки, повсюду заметные в Европе, там не заметны. Люди не теряют самоуважения, они обретают его; они не выбывают из игры, они вливаются в нее. Это великий результат не американских институтов или идей, а американских возможностей. Именно бедный иммигрант должен воспевать хвалу этому континенту. Только у него есть правильная точка зрения; и он, к сожалению, нем. Но часто, когда я со смакующим тошноту унынием созерцал на окраинах Нью-Йрока безобразные деревянные лачуги, воткнутые вкрест-накрест среди гор мусора, и вспоминал Неаполь, Геную или Венецию, до меня вдруг доходило, что живущие там итальянцы чувствуют: они поставили ногу на лестницу, ведущую в рай; что впервые перед ними открываются перспектива и надежда; и что, хотя они потеряли или теряют свои манеры, свою красоту и свое очарование, они приобрели нечто такое, что в их глазах, а возможно, и на самом деле более чем компенсирует потери, которых они, кажется, не замечают: они приобрели самоуважение, независимость и манящий простор открытого горизонта. «Видение Америки, — пишет один мой друг, — это видение возвышения миллионов». Это, я верю, правда, и это великий вклад Америки в цивилизацию. Я не забываю об этом; но и не буду задерживаться на этом; ибо хотя это, полагаю, самое важное в Америке, это не то, с чем я сталкиваюсь в собственном опыте. То, что бьет чаще и прямее по мне, — это другой факт: в Америке, если она не обременена массами, лежащими ниже среднего уровня, нет и вдохновения со стороны элиты, поднимающейся над ним. Ее отличительная черта — отсутствие отличительных черт. Неудивительно, что Уолт Уитмен воспел «Божественное Среднее». Больше в Америке ему было нечего воспевать. Но он не должен был называть его божественным; ему следовало назвать его «человеческим, слишком человеческим».

Или оно божественно? Божественно в своих потенциальных возможностях? Божественно для более глубокого взгляда, чем мой? Я писал это в Бруклине, в комнате, окна которой выходят через Ист-Ривер на Нью-Йорк. И, написав эти слова — «человеческое, слишком человеческое», — я вышел на террасу. Через бездну передо мной взад и вперед сновали бесконечные ряды огненных челноков; а на ее поверхности казались плывущими пылающие базилики. Вдалеке во тьму устремлялась ослепительная башня света, темнеющая и мерцающая тональностями примулы и зелени, вплоть до золотой диадемы. Вокруг нее висели галактики и созвездия, затмевающие звездный небосвод; и весь воздух был полон странных голосов, нечеловеческих, изрекающих вавилонские оракулы из недр ночи. Это Нью-Йорк. Вот что сделал средний человек, сам не зная зачем; это символ его труда, столь превосходящего его самого, столь превосходящего то, чем оно кажется при обычном дневном свете. Америка не знает, что она делает, не знаю этого ни я, ни какой-либо другой человек. Но импульс, движущий ею — столь мелкий и убогий в глазах критика, — возможно, имеет большее значение в глазах Бога; и оптимизм этого континента, кажущийся столь легкомысленным, оправдан, быть может, причинами, лежащими за пределами его понимания.

II КОНТИНЕНТ ПИОНЕРОВ

Американец, как я говорил в предыдущем письме, — это средний западный человек. Следует добавить: он средний человек в обличье пионера. Множество вещей, которые удивляют или шокируют европейцев в американском характере, объясняются, как мне кажется, этим фактом. Среди пионеров индивид — это все, а общество — ничто. Каждый человек полагается на себя и на свои личные связи. Он друг и враг; он никогда не гражданин. Справедливость, порядок, уважение к закону, даже честность и честь — для него пустые абстрактные имена; реальностью являются интеллект и сила, оказанная услуга или нанесенное оскорбление, непосредственная эмоциональная реакция на людей и поступки. И до сих пор, как кажется внешнему наблюдателю, даже на давно освоенном востоке, а тем более на западе, это отношение преобладает. Для американского политика или бизнесмена то, что нечто правильно или неправильно, законно или незаконно, представляется блеклым и неуместным соображением. Настоящий вопрос таков: принесет ли это прибыль? понравится ли это Теофилусу П. Полксу или расстроит ли Гарримана К. Кунца? Если это незаконно, будет ли это обнаружено? Если будет обнаружено, будет ли судебное преследование? Каковы наши ресурсы для обхода или сокрушения закона? И все это с хорошим настроением и чистой совестью. То, что стоит на пути, говорит пионер, должно быть сметено с него; неважно, будь то закон моральный или гражданский, государственная власть или конкурент в бизнесе. «Сильному бизнесмену» не нужны угрызения совести. Общественные или социальные соображения его не привлекают. Или если они все же возникают, он успокаивает себя верой в то, что от столь напряженной и замечательной деятельности должно произойти Благо для общества. Если он нарушает закон, то в этом виноват сам закон за то, что он глуп и мешает; если он ломает людей, то в этом виноваты они сами за то, что слабы. Vae victis! Никогда этот принцип, точнее, инстинкт не господствовал столь безраздельно, как в Америке.

Сказать это — значит сказать, что американское общество является наиболее индивидуалистическим в современном мире. Это естественным образом вытекает из всего положения страны. У пионера нет иной цели, кроме как разбогатеть; у правительства пионеров нет иной цели, кроме как быстро освоить страну. Ради этой цели все приносится в жертву, включая интересы будущих поколений. Все новые страны шли по самому очевидному и легкому пути. Они раздали даром или за бесценок все свои природные богатства любому, кто брался их эксплуатировать. И те, кто присвоил это богатство, сочли его своим по некоторому естественному праву. «Эти фермы, шахты, леса, нефтяные источники — разумеется, они наши. Разве не мы их открыли? Разве не мы захватили их? Разве мы не „соединили с ними свой труд“?» Если бы их прижали к стенке вопросом о притязаниях newcomers (пришельцев), они, вероятно, ответили бы, что для остальных остается «столько же и такого же». И это, конечно, справедливо на какое-то время; но лишь на очень короткое, даже когда речь идет о делении целого континента. Практически вся территория Соединенных Штатов находится ныне в частном владении. Тем не менее собственники воспользовались своими возможностями столь успешно, что создали бесчисленные возможности для несобственников. Ремесленники получают хорошую зарплату; юристы делают состояния; держатели акций получают высокие дивиденды. Каждый чувствует, что он процветает и питается собственными усилиями. Ему нет нужды объединяться со своими товарищами; или же, если он объединяется, он готов вмиг бросить их, как только видит собственный индивидуальный шанс.

Но это лишь этап; и неизбежно, по логике событий, за ним следует другой, в который, судя по всему, Америка вступает именно сейчас. Когда все ее природные ресурсы распределены между отдельными лицами или корпорациями, а поток иммиграции не иссякает, она начинает ощущать первое напряжение ситуации, напряженность которой в Европе уже стала почти невыносимой. Это ситуация, которая неизбежно возникает в результате системы частной собственности и наследования, утвердившейся по всему западному миру. Возможности уменьшаются, классы обособляются. Возникает каста наемных работников, которым никогда не стать никем, кроме наемных работников; каста собственников, передающих свою собственность потомкам; и в сущности, после всех скидок на преувеличения и упрощения, деление общества на капиталистов и пролетариев. Американское общество начинает кристаллизоваться в формы общества европейского. Ибо, опять-таки, Америка не представляет собой ничего нового; она — повторение старого в больших масштабах. И, как ни странно, она менее «нова», чем другие новые страны. Австралия и Новая Зеландия на протяжении прошлых лет проводили эксперименты в области социальной политики; они полны решимости сделать все от них зависящее, чтобы предотвратить повторение там европейской ситуации. Но в Америке нет и следа подобных тенденций. Политическая и социальная философия Соединенных Штатов по-прежнему остается философией ранних английских индивидуалистов. И в этом, несомненно, есть веские причины, если не сказать уважительные основания. Огромное богатство и размеры страны, громадное сельскохозяйственное население, сравнительно меньшая концентрация в городах сохранили в массе народа то, что я назвал «пионерским» отношением. Возможности были и остаются более открытыми, чем в любой другой стране; и вследствие этого едва ли сформировался определенный «рабочий класс» с классовым самосознанием. Однако это состояние не может продолжаться бесконечно. Америка будет развиваться по европейскому пути, поскольку у нее европейские институты; и «труд» будет все громче заявлять о себе как о независимом факторе в политике.

Добьется ли он успеха в этом заявлении — вопрос другой. В настоящее время, как общеизвестно, американская политика контролируется богатством, пожалуй, еще более полно, чем политика любой другой страны, даже Англии. «Корпорации» делают своей главной задачей подчинение Конгресса, легислатур, судов и городских властей; и они преуспевают в этом изрядно. Самый маленький провинциальный городок имеет своего «босса», состоящего на жаловании у железной дороги; корпорации коммунального обслуживания контролируют города; а интересы защищенных монополий доминируют в Сенате. Бизнес правит Америкой; а бизнес не включает в себя труд. Ни в одной цивилизованной стране, кроме Японии, трудовое законодательство не развито столь слабо, как в Штатах; нигде капитал не подлежит столь малому контролю; нигде правосудие так открыто не проституирует перед богатством. Америка — это рай плутократии; ибо богатые наслаждаются там не только реальной властью, но и таким социальным престижем, какой едва ли выпадал им на долю даже в худшие дни Римской империи. К огромным состояниям и их владельцам относятся с уважением столь наивным и страстным, какого никогда не удостаивалось происхождение в Европе. Мне сказывали, что ни один амбициозный американский юноша не покидает колледж с какой-либо иной — меньшей или большей — целью в сердце, кроме как подражать мистерам Карнеги или Рокфеллеру. И с другой стороны, нужно признать, богатые люди ощущают обязанность направлять свое богатство на общественные цели в степени, совершенно неизвестной в Европе. Эти щедрые дары ослепляют народ. Люди чувствуют, что миллионер уплатил свой выкуп; и готовы простить беспорядки в процессе приобретения богатства, когда они искупаются столь великолепным покаянием. Таким образом, богатый человек в Америке приходит к положению некоего народного диктатора. Им восхищаются за его удаль и прощают за его благодеяние. И поскольку каждый чувствует, что однажды у него может представиться шанс подражать ему, никто не судит его слишком строго. На него смотрят не как на «эксплуататора», человека, разжиревшего на чужом труде. Скорее, он — тип, гений американского народа; и на него указывают с гордостью как на «одного из наших сильных людей», «одного из наших консервативных деловых людей».

Индивидуализм, следовательно, сильнее и глубже укоренен в Америке, чем где бы то ни было. И, нужно добавить, социализм там слабее. Он является импортным товаром и не приживается на новой почве. Формулы Маркса еще менее близки американскому уму, чем английскому; а американские условия еще не породили отечественного социализма, основанного на местных условиях и приспособленного к местным привычкам мышления. Такой отечественный социализм, я полагаю, неизбежно придет в скором времени, возможно, он зарождается уже сейчас. Но я не рискну утверждать, что он наверняка возобладает. Америка, судя по всему, стоит на распутье. Либо она будет развиваться по демократическим линиям; а демократия, как я полагаю, очевидным образом подразумевает ту или иную форму социализма. Либо она ожесточится в форме своей нынешней плутократии и реализует тот новый индустриальный феодализм, о котором мечтали Сен-Симон, Конт и Карлейль. Это было бы странным завершением, но случались вещи и постраннее; и представляется более вероятным, что это произойдет в Америке, нежели в любой европейской стране. Ошибка — думать об Америке как о демократии; ее демократия целиком на поверхности. Но в Европе демократия проникает все глубже и глубже. И в частности, можно не сомневаться, что Англия в настоящее время более демократична, чем Соединенные Штаты.

III НИАГАРА

Я не буду описывать Ниагару; вместо этого я перескажу разговор.

После дня, проведенного в осмотре водопада и порогов, сегодня вечером я сидел на скамейке на берегу реки. Гребни мчащейся воды слабо мерцали в сумерках, а рокот водопада гудел с непоколебимой монотонностью. Я впал, кажется, в некое оцепенение; во всяком случае, я не могу вспомнить, когда именно кто-то занял место рядом со мной и заговорил. Мне показалось, что я очнулся и чувствую его речь; и первое замечание, которое я отчетливо услышал, было таким: «Вся Америка — Ниагара». «Вся Америка — Ниагара», — повторил голос; лица я разглядеть не мог. «Сила без направления, шум без смысла, скорость без достижений. Весь день и всю ночь вода несется и ревет. Я сижу и слушаю; и она ничего не делает. Это Природа; а у Природы нет смысла. Это мы, поэты, создаем смысл, и по этой причине Природа ненавидит нас. Она боится нас, ибо знает, что мы осуждаем ее. У нас есть мерки, перед которыми она сжимается в смущении. Но у нее есть месть; ибо поэты воплощены во плоти. Она владеет нашими телами; и она низвергает нас в Ниагару вместе с остальными, с теми другими, которых она любит и которые любят ее, с мужественными людьми с тяжелыми челюстями, топчущими и топтаемыми, толкающимися и толкуемыми, работающими и не задающими вопросов, падающими как вода и рассеивающимися как брызги. Природа есть сила, любит силу, хочет только силы. Она ненавидит интеллект, она ненавидит душу, она ненавидит дух. Ницше понял ее правильно, Ницше, архипредатель, который шпионил за врагом, узнал ее тайны, а затем перешел на ее сторону. Сила правит миром».

Я должно быть произнес что-то банальное о прогрессе, ибо голос взорвался:

«Нет никакого прогресса! Это всегда одна и та же река! Новые волны сменяют друг друга вечно, но всегда в старых формах. История рассказывает от начала до конца одну и ту же сказку — победу сильного над чувствительным, деятельного над созерцательным, сообразительности над интеллектом. Рим покорил Грецию, германцы — итальянцев, англичане — французов, а теперь американцы — мир! Какое значение имеет форма борьбы, идет ли она в оружии или в торговле, достанется ли победа мечу либо фальшивке, рекламе и обмену? История — это вечное покорение цивилизации варварами. Маленькие островочки перед нами, прекрасные деревьями и цветами, зеленые оазисы в бурной реке, пройдет всего несколько лет, и они будут поглощены. Так была проглочена Греция, так — Италия, и так будет с Англией. Не потому, как утверждают ваши моралисты, что она порочна, а потому, что она добродетельна. Она становится справедливой, скрупулезной, гуманной, и потому она обречена. Сколь бы она ни была низменна, она все же слишком благородна, чтобы выжить; ибо Германия и Америка подлее ее. Вслушайтесь, вслушайтесь в Ниагару! Сила любой ценой! Слышите ли вы ее? Видите ли вы ее? Я вижу ее, хотя темно. Это река ртов и зубов, жадных протянутых рук, безрадостного смеха, слез и крови. Я там, вы там; мы несемся над водопадом; мы уходим вверх брызгами».

«Да, — воскликнул я, как кричат в кошмаре, — и в этих брызгах висит радуга».

Он ухватился за фразу. «Это верно. Радуга висит в брызгах! Это символ Идеала, вечно парящего над Действительным, никогда не находящегося в нем, никогда не управляющего им. Мы, поэты, создаем радугу; мы не формируем мир».

«Мы не создаем радугу, — сказал я. — Солнце создает ее, сияя сквозь нее. Что такое солнце?»

«Солнце — это платоническое Благо; оно освещает мир, но не согревает его. При его свете мы видим реку, в которую вовлечены; видим, судим, осуждаем и уносимся прочь. То, что мы можем судить — наше величие; этим мы дети солнца. Но наше видение никогда не бывает плодотворным. Солнце не может порождать из материи; нет, даже не червей, целуя падаль. Между Силой и Светом, Материей и Благом нет взаимообмена. Благо — не причина, оно лишь идея».

«Освещать, — сказал я, — значит преображать».

«Нет! Только являть! Свет танцует на поверхности; но ни единая волнистая рябь или морщинка не были созданы его лучами. Лишь материя движет материю; и мир есть материя. Лучше не плакать, лучше даже не богохульствовать. Пересеките водопад в молчании. Быть может, на дне — забвение. Это лучшее, на что мы можем надеяться, мы, способные видеть».

И он исчез! Был ли кто-нибудь? Был ли настоящий голос? Я не знаю. Возможно, это был лишь рев Ниагары. Когда я вернулся в отель, мне рассказали, что этим самым днем, пока я грелся на солнышке на одном из островов, какая-то женщина бросилась в пороги и была унесена потоком водопада. Ниагара приняла ее, как принимает палку или камень. Скоро она примет цивилизацию Америки, как приняла цивилизацию индейцев. Пройдут века, пройдут тысячелетия, человечество придет и уйдет, а река все будет течь и солнце все будет сиять, и они будут передавать друг другу свою суровую бессмертную радость, в которой нет места преходящим людям.

IV «СОВРЕМЕННАЯ КАТЕДРА»

Стоит яркое июльское утро. Сидя в саду, я гляжу поверх зарослей диких роз на спокойное море и стаю белых парусов. Все располагает к счастливой мысли и невинной грезе. К тому же сегодня день отдыха, и каждый волен обратиться мыслями к приятным вещам. К чему же, по сути, обращают свои мысли большинство людей на этом континенте? К тому, что я держу в руке, — воскресной газете.

Давайте проанализируем это порождение, свойственное Новому Свету. Оно состоит из восьми разделов и восьмидесяти восьми страниц и, весьма вероятно, действительно содержит, как оно хвастается, «больше текстов для чтения, чем вся Библия».

Открывая Первый раздел, я читаю следующие заголовки:

«Барон застрелен кассиром банка — покончил с собой пулей».

«Двое тяжело ранены в забастовочных беспорядках в Питтсбурге».

«Подглядывает за занятыми грабителями».

«Утонул в прибое в Наррангансетте».

«Четверо членов одной семьи боятся укуса собаки» (sic).

«Двое мертвы, двое при смерти; подрались из-за коровы».

Второй раздел, судя по всему, посвящен аналогичному материалу, например:

«Женщина при смерти от удара взрывной волной».

«Твердопанцирные крабы помогают подать сигнал о взломе».

«Мужчина, женатый трижды, отрицает существование Бога».

Но здесь я замечаю еще один интересный и загадочный заголовок:

«Будет „продвигать“, а не „критиковать“ Нью-Йорк»,

и, впервые пробужденный к чему-то вроде любопытства, читаю:

«Чтобы скрестить шпаги с искателями грязи и защитить Нью-Йорк от всех, кто порочит и осуждает его, вчера была учреждена Ассоциация Нью-Йорка».

Я также замечаю сообщение: «Согласительные комиссии договорились о снижении ставок на шерстяные изделия», и вспоминаю бесстыдный торг, центром которого на протяжении многих недель был Вашингтон; что заставляет меня размышлять о политических преимуществах тарифа и его благотворном влиянии на национальную жизнь.

Третий раздел посвящен авиации и прибрежным курортам:

«Храбрый Лейк-Плэсид, — читаю я, — планирует новый отель».

«Хэйнс-Фолс принимает огромную толпу народа».

«Оглашаются смехом и криками летних толп».

Четвертый раздел состоит исключительно из рекламы:

«Распродажа в преддверии сезона», — читаю я. «Желтовато-коричневые с малиновым карточки отметят след всех товаров, готовых к распродаже. Мы разогреваемся. К сентябрю мы намерены собрать в этих двух великих зданиях самые модные товары, когда-либо выставленные напоказ. Ни один единичный товар не задержится, если в нем отсутствует хоть в какой-то детали эстетическая красота, требуемая от нью-йоркских модниц. Все будет лучше и в цене ниже на определенный процент, чем Нью-Йорк найдет в любом другом магазине. Не ждите распродажи обычных масштабов. Завтра вы найдете универмаг пылающим энтузиазмом. Это не летний крик „ура“». И так далее до конца страницы. Двенадцать страниц рекламы, не прерываемой ни единой новостной заметкой.

Пятый раздел посвящен автомобильным сплетням и автомобильной рекламе.

Затем следует Специальный спортивный раздел:

«Румсомские флибустьеры побеждают первую команду Девона».

«„Янг Корбетт“ отправлен в нокдаун в 8-м раунде».

«Доггетт и „Кабс“ выигрывают в сухую».

«Брокетт легко дается детройтской девятке».

Взглянув на мелкий шрифт, я читаю:

«Энглвуд первым открыл счет ранам. Это произошло в четвертом иннинге. У. Мерритт, вышедший первым отбивающим, спасся на ошибке Уильямса и добрался до третьей базы благодаря еще одному оплошу Уильямса. Чарли Клауф был на месте со своевременным синглом, принесшим очко Мерритту. Аут Каррана на первой базе вывел Клауфа на третью, откуда он принес очко по синглу Каминга. Каминг добрался до второй базы, когда Уайли выбил граунд-аут вдоль линии первой базы и принес очко по синглу Реймунда. Каждый следующий раз, когда Реймунд выходил на отбивку, он страйкатился».

Я перехожу к Журнальному разделу.

На первой странице красуется загадочный заголовок «Э. из К. и Э.». Несколько огромных портретов лысого бритого мужчины в рукавной рубашке частично проясняют дело. Э. — это мистер Эрлангер, театральный импресарио, а К. и Э. предположительно его фирма. Статья описывает «достижения занятого человека в один из его обычных дней» и заставляет надеяться, что никакой день не бывает экстраординарным. Интервьюер, повествующий о нем, почти лишается дар речи от эмоций. Он ищет фразу для выражения своих чувств, находит ее наконец и триумфально завершает повествование — мистер Эрлангер есть человек «с тренированными руками, тренированными ногами, тренированным телом и тренированным умом». Далее следует: «История светской девушки», в которой нам повествуют о «признании в любви и поразительном открытии, что Долли была профессиональной моделью»; «История доктора» с картинкой трупа, «чьи белые точеные руки были сложены одна на другую»; и «Осудили ли бы вы по косвенным уликам? — Исповедь на эшафоте. Правдивая история». Я бегло проглядываю это и читаю: «Пока толпа наблюдала в напряженном, безмолвном ожидании, раздался резкий, полный боли голос и поднялась суматоха возле ступеней эшафота. „Стойте! Стойте! Этот человек невиновен. Я серьезно. Это я должен стоять там. Дайте мне высказаться“». Вы можете теперь восстановить историю сами. Далее идет «Поймать человека! Хитрость и мужество старинных и современных грабителей поездов в сопоставлении с организованной секретной службой и мандатом, который делает само задержание целью неутомимой охоты на человека». Это сопровождается портретами знаменитых сыщиков и налетчиков на поезда.

Затем следуют «Захватывающие дух строчки» с картинкой человека, который, кажется, делает мертвую петлю на велосипеде.

И завершением раздела является поэма под названием «Синтианна Блайт» с цветными иллюстрациями, очевидно, предназначенными для детей и несомненно преуспевающими в том, чтобы не привлекать взрослых.

Комментарии, полагаю, излишни. Но справедливости ради следует сказать, что вся американская пресса не такова. Среди тысяч газет, ежедневно выпускаемых на этом континенте, можно было бы, полагаю, назвать десять — я сам мог бы упомянуть пять, — которые содержат практически в каждом номере какую-то крупицу информации или комментария, которую образованный человек счел бы интересным прочесть. Время от времени там встречаются мимолетные упоминания о европейской и даже азиатской политике; ибо нельзя сказать, что американская пресса совсем обошла вниманием недавние революции в Персии и Турции. Я сам видел упоминание о новом султане как о человеке «толстом, но не плотном». Англия маячит на американском горизонте достаточно крупно, чтобы удостаиваться периодических насмешек; а дела модных американцев в Лондоне освещаются довольно подробно. И все же в целом американская ежедневная пресса типизирована проанализированным мною образцом. Сенсации, светская хроника и выдумки составляют ее ходовой товар. Почему? Причины общеизвестны, но их стоит повторить, ибо они являются частью системы современной цивилизации.

Газетная пресса — это бизнес, имеющий целью зарабатывание денег. Это ее первостепенная цель, которая может включать или не включать второстепенную задачу пропаганды той или иной линии государственной политики. Теперь же для зарабатывания денег необходимо обеспечить тираж; а для обеспечения тиража необходимо снизить цену газеты и приспособить ее к празддному настроению массы людей. Но это празддное настроение обычно являет собой чистую пустоту, неспособную к интеллектуальному усилию или образному отклику. Человек приходит туда, готовый заполниться, и заполниться тем материалом, который легче всего переварить. Дальше все идет само собой. Газеты удовлетворяют спрос и, удовлетворяя его, расширяют и увековечивают его. Из доступных им возможных средств воздействия они сознательно выбирают самые низкие. Ибо люди способны к Добру так же, как и к Злу; и если они не могут получить Зло, они иногда принимают Добро. Газеты, вероятно, могли бы существовать, даже в демократических условиях, поддерживая определенный уровень интеллекта и морали. Но легче существовать на мелодраме, слабоумии и спорте. И одна или две газеты, принявшие такой курс, втягивают в кильватер остальных; ибо здесь, как и во многих сферах современной жизни, «Зло вытесняет Добро». Этот процесс деградации прессы стремительно развивается в Англии с появлением полупенсовой газеты. Он зашел не так далеко, как в Америке, но нет причин, почему бы ему не зайти, и есть все резоны ожидать этого; ибо действуют те же причины.

Я назвал этот процесс «деградацией», но это, конечно, дело мнения. Сообщают, что некий член кабинета министров на недавней конференции в Лондоне поздравил прессу с ее поступательным совершенствованием в последние годы. А лорд Норклифф — пэр. Чем сильнее английская пресса приближается к американской, тем больше, судя по всему, она может надеяться на общественное признание и почет. И это естественно, ибо американский метод приносит прибыль.

Что ж, солнце все еще светит, и небо все еще голубое. Но между ним и американским народом простирается пелена печатной бумаги. Странно! Отцы этой нации читали только Библию. Это тоже, можно сказать, была пелена; но пелена, сотканая из апокалиптических видений, молний и бурь, из Левиафана и гнева Иеговы. Из чего соткана материя современной пелены, мы видели. И этот контраст несомненно призван вызвать любопытные размышления.

V В СКАЛИСТЫХ ГОРАХ

Прогуливаясь сегодня в одиночестве по горам, я внезапно вышел к железной дороге. Там стоял крошечный станционный балок на высоте 8000 футов над уровнем моря, а за ним — великий простор равнин. Начинался ледяной дождь, и я решил укрыться под крышей. Стук телеграфного аппарата подсказал мне, что внутри будки кто-то есть. Я стучал и стучал снова, тщетно; и прошло четверть часа, прежде чем дверь отворил худой юнец с желтым лицом, жующий жвачку и посмотревший на меня без малейшего признака узнавания или слова приветствия. К этому времени я уже усвоил, что отсутствие манер у американца призвано означать не угрюмость, а независимость, поэтому я попросил разрешить мне войти. Он впустил меня и возобновил свои манипуляции. Я прислушивался к постукиванию, в то время как ледяной дождь усиливался и вечер начал сгущаться. Что это были за послания, гадал я, проносившиеся сквозь горы? Я связал их, безо всякой особой цели, с «углом» на пшеницу, который некий знаменитый спекулянт пытался организовать в Чикаго; и размышлял о несоответствии между достижениями Человека и тем, для чего он их использует. Он изобретает беспроволочный телеграф, и корабли перекликаются друг с другом день и ночь, чтобы сообщить имя очередного победителя. Он изобретает летательный аппарат, и он использует его для рекламы пилюль и сбрасывания бомб. И здесь он истребил индейцев и проложил свои линии и столбы через горы, дабы биржевой игрок мог набить свои карманы, уморив голодом целый континент. «Клик-клик-клик — Пик-пик-пик — Пок-пок-покерс» (Карманы). Так запад взывал к востоку, а восток к западу, в то время как выли ветры и падал ледяной дождь над одинокими горами и заброшенной железной дорогой.

Было уже слишком поздно добраться до моего отеля в тот вечер, и я был вынужден попросить ночлег. Желтолицый юнец согласился со своим видом утонченного безразличия и принялся устраивать меня как можно удобнее. Около заката буря унеслась над равнинами. Из-за ее убегающих окраин пробили последние лучи солнца; и на мгновение прерийное море открылось воочию, такое же широкое, как небо, столь же спокойное и глубокое, тысяча миль травы, где люди и скот ползали как мухи, а города и дома были поглощены и потеряны в бесконечной монотонности. Мы поужинали, и тогда мой хозяин завел разговор. Он был демократом, и мы обсудили предстоящие президентские выборы. От одной газетной темы мы перешли к разговорам о сигналах Марсу. Сигналы заинтересовали юнца; он знал об этом все; но он ничего не знал о Марсе или звездах. Они ярко сияли теперь над нами; и я рассказал ему то, что знал о солнце и планетах, о двойных звездах, о лунах, о Юпитере, о туманностях и Галактике, об бесконечности пространства и о мирах. Он пожевал, поразмыслил и вскоре заметил: «Черт побери! Полагаю тогда, в конце концов, абсолютно неважно, кого выберут президентом!». После чего мы завалились спать: он уснул, а я лежал с открытыми глазами, ибо меня тревожила тайна звезд. Давно уже мысль об бесконечном пространстве и бесконечных мирах не вызывала у моего воображения ничего, кроме дискомфорта и ужаса. Птолемеева система гораздо лучше подходила под человеческие нужды. Наше религиозное чувство требует не только порядка, но и смысла; мира не просто великого, но соотнесенного с нашими судьбами. Коперник, правда, подарил нам свободу и пространство; но он лишил нас безопасности и интимности. И я думал о великом видении Данте, столь страшном и вместе с тем прекрасном, насквозь человечном — о том видении, которое, если и сужает пространство, то расширяет судьбу человека и соотносит его с солнцем, луной и звездами. Я думал о нем, когда он пересекал Апеннины ночной порою, или слышал с моря на закате перезвон комендантского часа, или шагал в бурю по Равеннскому лесу, всегда, за пределами и позади суеты дел, случайностей войны, горечи изгнания, сознавая шествие солнца вокруг земли, его стояние в Зодиаке, торжественное и сложное вращение сфер. Сознавая также внутреннюю жизнь тех ярких светил, танец и песнь духов, очищенных огнем, сияние Марса, молочный христалл луны и невыносимый блеск Юпитера; и за ними, воспламеняя их, задавая им их орбиты и их порядок не силой тяготения, но силой любви, предельную Сущность, образ которой явлен чистейшим светом и горячейшим огнем, коей все вещи и все творения движутся на своих путях и в своих судьбах, к коей они стремятся и в коей находят покой.

И я вспомнил отрывок:

"Frate, la nostra volontà quieta

Virtù di carità, che fa volerne

Sol quel ch'avemo, e d'altro non ci asseta.

Se disiassimo esser più superne,

Fôran discordi gli nostri disiri

Dal voler di Colui che qui ne cerne;

Che vedrai non capere in questi giri,

S'essere in caritate è qui necesse,

E se la sua natura ben rimiri;

Anzi è formale ad esto beato esse

Tenersi dentro alia divina voglia,

Perch'una fansi nostre voglie stesse.

Si che, come noi siam di soglia in soglia

Per questo regno, a tutto il regno piace,

Com'allo re, che in suo voler ne invoglia.

E la sua volontade è nostra pace:

Ella è quel mare al qual tutto si muove

Cio ch' ella crea o che natura face."[3]

И затем, одним прыжком, я вернулся к тому, что мы называем реальностью — к постукивающей игле, к «углу» на пшеницу, к Чикаго, Питтсбургу и Нью-Йорку. На всем этом континенте, думалось мне, во всем западном мире нет ни единой человеческой души, чья воля искала бы хоть какого-то покоя, меньше всего — мира Божьего. Все движутся, но вокруг никакого центра; они движутся дальше, к большей власти, к большему богатству, к большему движению. Нет ни единого среди них, кто мыслил бы, что у него есть свое место, если бы только он смог его отыскать, ранг и порядок, соответствующие его природе, выше одних, ниже других, но правильное, и единственно правильное для него, его истинное положение в космической схеме, его предельное отношение к Силе, из которой оно исходит. Жизнь, подобно астрономии, стала коперниканской. У нее нет центра, нет смысла, или, если он есть, то он лежит за пределами нашего понимания. Гравитация гонит нас, а не любовь. Мы привлекаемы и отталкиваемы силой, которую не можем контролировать, силой, которая коренится в наших мышцах и наших нервах, а не в нашей воле и духе. «Клик-клик-клик — тик-тик-тик», — так идет экономические часы. И эти часы со своим глупым циферблатом отгородили нас от звезд. Они говорят нам время; но за циферблатом часов для нас теперь нет никакого видения торжественно вращающихся сфер, духовных пламен и той предельной точки света, «что тускло венчает бездонную пустоту». «Америка — это часы», — сказал я; и тут же вспомнил фразу: «Америка — Ниагара». И подобно хлопку пены, в головокружении и забвении, я был унесен прочь, в бесконечность, в бессознательное.

Ярко светило солнце, когда я проснулся, и я уже выспался после своего ночного настроения. Я распрощался с хозяином и по его указаниям, пройдя полмиля вдоль путей, спустился в ущелье и в течение миль шел, пересекая и переходя вновь горный ручей, меж утесов из красных скал, мимо полей лиловых анемон, в тени и аромате сосен; пока внезапно, после часов трудного пути, я не столкнулся с объявлением, установленным, по-видимому, прямо в пустыне:

«Держитесь подальше. Избегайте неприятностей. Это касается вас».

Я рассмеялся. «Держитесь подальше! — сказал я. — Если бы только был шанс мне туда пробиться!» «Избегайте неприятностей! О, каких бы неприятностей я не стерпел, сумей я только туда проникнуть!» И я пошел дальше, но не внутрь, и не встретил никаких неприятностей, и вернулся в отель, и пообедал, и целый час наблюдал в холле сменяющийся бесконечный ряд пустых глаз и бесстрастных лиц, а затем удалился писать это письмо; «и так в постель».

Примечания:

[3]

«Брат, свойство любви утишает нашу волю и заставляет нас жаждать лишь того, что мы имеем, и не дает нам иной жажды, Если бы мы пожелали быть выше, наши желания расходились бы с волей Того, Кто размещает нас здесь, И потому, как ты увидишь, нет места внутри этих кругов, если по необходимости мы пребываем здесь в любви и если ты поразмыслишь о природе любви. Более того, суть этого благословенного бытия заключается в том, чтобы удерживать себя в божественной воле, благодаря чему наши собственные воли сами становятся едиными. Так что бытие наше от порога до порога по всему царству есть радость для всего царства, как и для Царя, Который влечет наши воли к тому, чего Он желает; И воля Его есть наш мир; это та река, к которой движется все, что Он сотворил и что создает природа».

Данте, Чистилище, песнь III, ст. 70-87 (пер. преп. Филипа Х. Уикстида в издании «Temple Classics»). (прим. пер.)

VI В АДИРОНДАКЕ

Последние несколько дней я провел лагерем на горном озере в Адирондаке. Вокруг меня простираются горы и нетронутый лес. Дерево лежит там, где упало; подлесок заглушает тропы; и в самый жаркий день в зеленой, испещренной солнечными бликами глуши прохладно. В чащах то и дело срываются с места олени или крадутся к воде, чтобы напиться. Единственные звуки — это крик дягла, пение серого дрозда, перестук и гудение зеленых лягушек в воде. Мой друг — спортсмен; я же нет; и пока он ловит форель, я читаю Гомера и Шелли. Шелли я понимал всегда; но теперь, кажется, впервые начинаю понимать Гомера. Наш здешний проводник, чувствую я, вполне мог бы сойти за Гомера, будь у него воображение; но Шелли он не стал бы никогда. Гомер, как я полагаю, с самого начала обладал естественной склонностью к действию. То, что делали его сородичи, хотелось делать и ему. Он научился охотиться, управлять лодкой, строить дом, обращаться с копьем и луком. Он прошел посвящение рано — в борьбе, в опасности и перед лицом смерти. Он любил пиры, танцы и песни. Но у него были и мечты. Он любил посидеть в одиночестве и подумать. И по мере того как он рол, росли и эти настроения, пока он не начал жить второй жизнью, своеобразным двойником первой. Первая была прямой, непосредственной и целенаправленной. В ней он охотился на диких зверей, чтобы убивать их, вел сражения, чтобы побеждать в них, правил лодками, чтобы куда-то прибыть. До этого момента он был похож на своих сородичей и на нашего проводника — с его быстрым наблюдением, разнообразным опытом, практической сноровкой. Но затем, с другой стороны, у него было воображение. Эту активную жизнь он воспроизводил не путем ее простого повторения — на это способен и проводник, — а путем ее воссоздания. Он словно отделял ее от себя как от центра; переставал, по сути, быть единым «я» и становился всем, что созерцал, — победителем и побежденным, охотником и жертвой, домом и его строителем, Терситом и Ахиллом. Он становился солнцем, луной и звездами, богами и смехом богов. Он не принимал ничьей стороны, не выносил суждений, не разделял никаких движений. Он становился чистым видением; но не пассивным видением. Чтобы видеть, ему нужно было воссоздать увиденное; и тот материал, что накопило его наблюдение, он приносил в жертву на алтарь своего воображения. Сплавленные в этом яростном огне, подобное тянулось к подобному, разрозненные части сливались воедино и образовывали целое. Видел ли он падающего воина? В тот же миг возникал образ «величественного тополя, срубленного топором на лугу у речного берега». Выходило ли войско навстречу врагу? Это напоминало морской берег, где «волна следует за волной далеко в море, пока с грохотом не сокрушатся о гальку». Завязывался ли бой? «Звон оружия гремел подобно шуму лесорубов в горных дубравах». Падал ли раненый герой? Собеседники сходились вокруг него, «как мухи, жужжащие над полными крынками молока весной». Все самые обыкновенные вещи, избавленные от изолированности и неуместности, обнаруживали наполнявший их глубокий смысл. В результате реальное становилось подлинным, отражение — откровением, воспроизведение — воссозданием. И если человеческий опыт, каким мы его знаем, — это последнее слово жизни, если за ним нет ничего и позади ничего нет, если нет никакого смысла, никакого объяснения, никакой цели или конца, тогда поэзия Гомера — это высшая вершина человеческих достижений.

Ибо, заметьте, Гомер — не критик. Его видение преображает жизнь, но не превосходит ее. Опыт пределен; все, что делает поэт, — это переживает его в полной мере. Обычные люди живут, но не осознают жизнь; он же осознает ее. Но он не ставит ее под сомнение; она есть и она окончательна: славная, прекрасная, величественная, ужасная, убогая, жестокая, несправедливая. И пристрастные, улыбающиеся, беспристрастные, необъяснимые олимпийцы служат символом этой грубой данности. Мало того что нет никакого объяснения, не возникает даже вопроса. Так оно есть, так оно было, так оно и будет. Мировоззрение Гомера — это мировоззрение современного реалиста. То, что он написал эпос, а они — романы, есть случайность времени и пространства. Тургенев или Бальзак, живи они за 1000 лет до Христа, были бы Гомером; а Гомер, пиши он сейчас, был бы Тургеневым или Бальзаком.

Но Шелли никогда не мог бы стать Гомером; ибо он родился критиком и бунтарем. С самой зари сознания он бросал вызов и противостоял делам и путям людей, а также видимому порядку вселенной. Ни на мгновение нигде он не чувствовал себя дома в этом мире. Не было ничего достижимого, к чему он желал бы стремиться, ничего актуального, что он хотел бы изобразить. Он был так же неспособен увидеть то, что называют фактом, как и действовать на его основе. Его глаза были ослеплены иным видением. Жизнь и мир для него не просто невыносимы — они нереальны. За ними и позади них лежит Реальность, и она прекрасна. То это Совершенствование, лежащее в будущем; то Совершенство, существующее вечно. Во всяком случае, чем бы оно ни было, как бы и где бы ни находилось, оно — единственный предмет его поисков и его песни. Все то хорошее, прекрасное или страстное, что мерцает то тут, то там, на поверхности или в глубинах актуального, — лишь луч этого Солнца, образ этой Красоты. Его воображение воспламеняется Явлением лишь для того, чтобы взмыть прочь от него. Пейзаж, который он рисует, весь состоит из света, из фонтанов и пещер. Существа, населяющие его, — это бестелесные Радости и Надежды; Справедливость и Свобода, Мир, Любовь и Истина. Только среди них он чувствует себя дома; в мире людей он — чужеземец в плену; и Человеческая Жизнь предстает перед ним как «беспокойный сон».

"'Tis we that, lost in stormy visions, keep

With phantoms an unprofitable strife,

And in mad trance strike with our spirit's knife

Invulnerable nothings."

Умирая, мы пробуждаемся в Реальности — той самой Реальности, которой Шелли был предан с самого начала:

"I vowed that I would dedicate my powers

To thee and thine—have I not kept my vow?"

Он называет ее «интеллектуальной Красотой», олицетворяет в образе Асии и воспевает стихами, которые перерастают границы чувств и становятся музыкой:

"Life of Life! thy lips enkindle

With their love the breath between them;

And thy smiles before they dwindle

Make the cold air fire; then screen them

In those looks, where whoso gazes

Faints, entangled in their mazes.

Child of Light! thy limbs are burning

Through the vest which seems to hide them;

As the radiant lines of morning

Through the clouds ere they divide them;

And this atmosphere divinest

Shrouds thee wheresoe'er thou shinest.

Fair are others; none beholds thee,

But thy voice sounds low and tender

Like the fairest, for it folds thee

From the sight, that liquid splendour,

And all feel, yet see thee never,

As I feel now, lost for ever!

Lamp of Earth! where'er thou movest

Its dim shapes are clad with brightness,

[183]And the souls of whom thou lovest

Walk upon the winds with lightness,

Till they fail, as I am failing,

Dizzy, lost, yet unbewailing!"

Мы называем это поэзией; и «Илиаду» мы называем поэзией. Но это сходство поверхностно, а различие глубоко. Кто постиг Реальность — Гомер или Шелли? Это вопрос не литературного мастерства; это вопрос ощущения жизни. И — как ни странно — это вопрос, на который у интеллекта нет ответа. Жизнь в каждом из нас берет его в свои руки и отвечает на него эмпирически. Нормальный человек гомеричен, хотя сам того не сознает. Особенно гомеричен американец: наивный, спонтанный, чувствующий себя как дома среди фактов, безоговорочно отрицающий Потустороннее. Прав ли он? Весь этот континент, прерии, горы и побережье, трамваи и троллейбусы, небоскребы, фабрики, элеваторы, автомобили — все это выкрикивает в ответ на данный вопрос одно долгое, оглушительное «Да». Но есть другая страна, говорящая на ином языке. Прежде чем появилась Америка, существовала Индия.

VII РЕЛИГИЯ БИЗНЕСА

В доме, где я останавливаюсь, висит старинная цветная гравюра, изображающая две пары: одна — молодые и цветущие, другая — дряхлые, женщина держит песочные часы, мужчина опирается на палку; а внизу находится следующая надпись:

"My father and mother that go so stuping to your grave,

Pray tell me what good I may in this world expect to have?"

"My son, the good you can expect is all forlorn,

Men doe not gather grapes from of a thorn."

Этот диалог, как мне иногда кажется, символизирует отношение нового света к старому и старого к новому. Нередко среди американцев я чувствую себя так, как, по преданию, чувствовал себя египтянин среди греков, — словно я хожу в мире преждевременных и неопытных детей, неся на собственных плечах груз веков. И все же дело не столько в том, что американцы кажутся юными духом; скорее, они производят впечатление недоразвитых. Создается ощущение, будто они никогда не сталкивались с жизнью лицом к лицу и не спрашивали себя, что она такое; будто они настолько заняты беготней, что им и в голову не приходило поинтересоваться, откуда они взялись и куда направляются. Кажется, они вечно действуют и никогда не переживают жизнь изнутри. Можно сказать, у них отсутствует одно измерение жизни, и они живут в плоскости, а не в объеме. Это недостающее измерение я назову религией. Не то чтобы американцы, насколько мне известно, «верили» меньше или больше европейцев; но они кажутся неспособными верить или не верить религиозно. Согласен, это почти везде справедливо для народных масс. Но даже в Европе — и тем более в Индии — всегда было и до сих пор есть меньшинство, которое открывает окна к звездам; и сквозь эти окна, мимоходом, простой человек порой заглядывает внутрь. Америка же производит на меня впечатление страны с заколоченными окнами. Кажется невероятным, что этот континент был колонизирован Отцами-Пилигримами. Эта интенсивная, узкая, неприглядная, но подлинная духовная жизнь превратилась в индустриальную энергию; и эту энергию в ее новой форме церкви, как ни странно, пытаются перехватить и пустить на привод своих машин. Религия становится отделом практического бизнеса. Церкви — ортодоксальные и неортодоксальные, старые и новые, христианские, христианско-научные, теософские, движения «нового мышления» — наперебой рекламируют блага, сводящиеся исключительно к материальным выгодам: «Следуй за мной, и ты разбогатеешь», «Следуй за мной, и ты исцелишься», «Следуй за мной, и ты будешь жизнерадостным, процветающим, успешным». Религия в Америке — это все что угодно, только нечто непрактичное. Она не озабочена загробной жизнью; она дает вам то, что вы хотите, здесь и сейчас. «Чего вы хотите? Денег? Пожалуйте! — Успеха? Это по адресу! — Здоровья? Вот оно! Лучше всяких патентных лекарств!» Единственная часть Евангелий, которая, судя по всему, интересует современного американца, — это чудеса; ибо чудеса действительно кое-что делали. Что же касается Нагорной проповеди — ну, ни один западный человек никогда не воспринимал ее всерьез.

Это превращение религии в бизнес достаточно любопытно. Но еще поразительнее то, что выглядит как превращение бизнеса в религию. Бизнес настолько серьезна вещь, что порой принимает пронзительный тон возрожденческой пропаганды. Недавно мое внимание привлек циркуляр, адресованный агентам страхового общества и призывающий их сплотиться вокруг фирмы, приложив особые усилия в ходе того, что я могу назвать только «месяцем миссии». Я цитирую — с извинениями перед неизвестным автором — часть этого произведения: