«Внешности: Заметки о путешествии»

XI МАЛАЙСКИЙ ТЕАТР

У судоходных компаний, по-видимому, существует принцип так подстраивать расписание рейсов, чтобы путешественник был вынужден провести несколько дней в Сингапуре. Мы избежали этой необходимости, совершив поездку на Суматру, но даже при этом у нас оставались в запасе день и ночь. Утро мы посвятили купанию и обеду в отеле «Си Вью», а после обеда отправились в Ботанический сад, где самые привлекательные цветы — это дети, а самые интересные садовники — их китайские няньки. Оставался вечер, и мы стали рассвечивать насчет развлечений. Был биоскоп, конечно; биоскоп есть всегда; мы находили его даже в крошечном городке Медан на Суматре. Была также оперная труппа, дававшая «Розовую девушку». Нам казалось, что мы все о ней знаем и без походов в театр. Неужели не было ничего другого? Да, малайский театр. Это звучало заманчиво. И вот мы сели на трамвай, ехавший через китайский квартал, среди «Ах Синов» и «Хап Чаусов», где каждый был либо портным, либо прачкой, и сошли у ряда красных огней. Это оказался Александровский зал, афиша же извещала нас, что выступает Оперная труппа Стрейтс. Это нас немного огорчило. И все же мы заплатили по доллару и вошли в унылое, грязное помещение, где на задних скамьях сидело несколько малайцев, а на обоих балконах расположилась небольшая группа китайских женщин и детей. Мы заняли свои места вместе с полудюжиной цветных аристократов в первых рядах и огляделись. Мы были единственными европейцами. Но в утешение нашему одиночеству по обе стороны авансцены были нарисованы двое итальянцев в процессе объятия, какого не встретишь нигде, кроме как в опере. Мы заглянули в программку и увидели, что дают пьесу «Лунная принцесса» и что в ней фигурирует джинн Африд. Это было по крайней мере восточным, пусть и вряд ли малайским, и наш дух воспрянул. Но оркестр быстро умерил наш пыл: там были фортепиано, скрипка, виолончель, кларнет и корнет, и от начала до конца представления они не были настроены ни сами по себе, ни по отношению к певцам. А музыка? Она была то итальянской, то испанской, никогда — насколько я мог уловить — восточной, и неизменно на редкость и откровенно скверной.

Не беда! Занавес поднялся, явив на сцене сад. Появился Принц. Он был одет в средневековый итальянский костюм (стиль одежды, надо сказать раз и навсегда, принятый всей труппой). С жестами экстатического изумления он поднес свой нос к бумажным розам. Затем он выступил вперед и, судя по шевелению губ, принялся петь, но оркестр заглушал любые звуки, которые он мог издать. Окончив песню, он лег на кушетку и заснул. Тут появилась маленькая уродливая девочка в коротком белом платьице, черных чулках и с лентами, с выражением непреклонной мрачности на лице, и принялась перебирать ногами и руками в пародию на восточный танец. Сначала мы подумали, что это Лунная принцесса, и испытали укол разочарования. Но она оказалась Духом снов; и вскоре она ввела настоящую Принцессу, в которую Принц, в отличие от нас, тут же яростно влюбился. Она исчезла, а он проснулся и обнаружил, что она была лишь видением. Отчаяние Принца; отчаяние Короля; отчаяние Королевы, не лишенное ярости, судя по ее голосу и жестам. Консультация с астрологом. Бегство Принца на поиски возлюбленной. Всеобщее замешательство и беспомощность, какие можно наблюдать в любой день на Востоке, когда происходит хоть что-то из ряда вон выходящее. В этот момент на сцене появляется комический элемент в виде дровосеков. Судя по восторгу публики, я склонен полагать, что в этом было нечто подлинное. Но что бы это ни было, уследить за этим мы не смогли. В конце концов дровосеки встретили Африда, случайно или намеренно, мне выяснить не удалось. Во всяком случае, прием им оказали суровый. Заимствуя слова из синопсиса, «возникла грандиозная драка, и их швырнули в пространство»; но не раньше, чем их потрепали за волосы и уши, подушили и поколотили к всеобщему удовольствию минут с полчаса.

Следующие сцены были не менее энергичными. Синопсис описывает их так: «Несколько молодых принцев отправились к джинну Джанару, отцу Лунной принцессы, чтобы просить ее руки. Африд, джинн, встретился с принцами, и после перепалки их всех швырнули прочь». Сама драка была весьма своеобразной. Африд расправлялся с ними поодиночке. Противники ходили друг вокруг друга спиной к спине, совершая выпады в воздухе. Затем Принц наносил удар, который Африд делал вид, что почувствовал. Но внезапно, с хриплым смехом, он снова бросался на врага, хватаил его за горло или за руку и (лучше этой фразы не подобрать) «швырнул прочь». После того как со всеми четырьмя принцами было покончено подобным образом, я удалился, будучи уверен в счастливом конце благодаря описанию заключительной сцены: «Затем Принц отвез Лунную принцессу в королевство своего отца, где на ней женился среди великих ликований».

Комментарии, пожалуй, излишни. Но когда я возвращался домой в своем рикше, мои мысли вернулись к тем вечерам в Индии, когда я видел, как индийские юноши исполняют под индийскую музыку танцы и пьесы в честь Кришны, и к бенгальской деревне, где собравшиеся жители пели нам гимны, сочиненные их местным святым. И я вспомнил, что повсюду — в Египте, в Индии, на Яве, на Суматре, в Японии — граммофон гармониум вытесняет традиционные инструменты; и что биоскоп, это великое орудие просвещения, приучает крестьян Востока ко всему самому пошлому и низкопробному в юморе и сентиментальности Запада.

Вестернизация Востока неизбежно должна наступить, да и должна наступить. Но какие побочные отходы расточительства — или чего похуже — сопровождают этот процесс! Некогда, несомненно, существовал подлинный «малайский театр». Вот что сделала из него Европа.

ЧАСТЬ II КИТАЙ

I ПЕРВЫЕ ВПЕЧАТЛЕНИЯ О КИТАЕ

Некоторые недавние путешественники выражали разочарование или даже отвращение от того, что они увидели, узнали или о чем догадались в Китае. Мое собственное первое впечатление совершенно противоположное. Климат, правда, на данный момент настраивает на мрачный лад. Ледяной ветер, черное небо, холодная изморось. Март в Англии едва ли мог бы проявить себя хуже. Но в Кантоне обо всем этом почти забываешь. Представьте себе лабиринт узких улиц, более запутанный и запутывающий, чем в Венеции; высокие дома (за исключением старого города); и свисающие параллельно им длинными вертикальными рядами флаги и деревянные вывески с огромными китайскими иероглифами: золото по черному, золото по красному, красное или синее по белому — буйство красок; а под ними, изливаясь непрерывным потоком, желтые лица, черные головы, синие куртки и штаны, все пешком или на паланкинах, ни телеги, ни экипажа, редко какая пони, никто не толпится, никто не теснится и не толкается, ровный поток жизнерадостного человечества, неисчерпаемый, невозмутимый, с первого же взгляда убеждающий в истинности всего услышанного о порядке, независимости и энергии этого необычайного народа. Магазины высокие и просторные, на уровне улицы, а не приподнятые на небольшие платформы, как в Индии; и обычно внутри они перегорожены подобием арки, богато украшенной резьбой и сияющей золотом. Можно видеть за работой представителей любого ремесла: резчиков по нефриту, вальцовщиков ткани, ткачей, изготовителей колец, толчеев риса и тысячи других. Перед лавками мясников висят туши целых животных: утки, свиньи — мы даже видели освежеванного тигра! Интерес неисчерпаем; и счастливец тот, кто не возвращается из поездки с легким кошельком и тяжелым грузом поддельных древностей. Даже американский турист, столь мучительно бросающийся в глаза в отеле, теряется, тонет в этом местном море. Он проезжает в своем паланкине, но, как и ты сам, он всего лишь капля в океане. Кантон — это Китай, как Бенарес — это Индия. И это сочетание идей заставило меня задуматься. Приехать из Индии в Китай — все равно что проснуться ото сна. Часто в Индии я чувствовал себя словно в зачарованной стране. Меланхолия, однообразие, суровость; ощущение непрекращающихся заморозков, вопреки свету и теплу; затерянный край, населенный призрачными образами; чистилище душ, отбывающих епитимью до тех пор, пока не пробьет час избавления; лимб, прекрасный, но фантасмагоричный, неземной, сверхземной — вот какого рода впечатление оставила в моем уме Индия. Я прибываю в Китай, просыпаюсь и протираю глаза. Это, разумеется, реальный мир. Это повседневность. Добродушие, трудолюбие, сообразительность. Ничего ненормального или перенапряженного. Естественный человек, который работает, женится, производит на свет и растит детей, достигает зрелости, стареет, умирает — и это все. Здесь царит яркий дневной свет; в Индии же — луна или звезды, либо более тонкий отблеск с какого-то высшего неба. Вспомните, например, Бенарес — фантастические здания, поднимающиеся и опадающие, как море, ступени, уходящие в бесконечность, священная река, мудрецы, медитирующие на ее берегах, жертвенные омовения, визгливые храмовые дудочки и посреди всего этого столбы дыма, когда тело возвращается к стихиям, а душа — к Богу. Такой способ упокоения мертвых, когда первый шок проходит, остается в памяти как нечто выдающимся образом религиозное. Смерть и тление происходят посреди жизни, ибо смерть — не большая тайна, чем жизнь. Под открытым небом, в толчее людей, душа улетает. Она не чужестранка, ибо все есть душа — дома, деревья, люди, стихии, в которые распадается тело. Смерть — не уничтожение, это смена формы; и сквозь все смены форм сущность сохраняется.

Но вернемся к Кантону. Мы проходим мимо мастерских гробовщиков. Мы задерживаемся. „Не останавливаться, — говорит наш гид, — скоро будут гробы лучше“. „Скоро“ — это то, что путеводители называют «Городом мертвых». Множество маленьких часовнек, и в каждой положен большой лакированный гроб, в котором живет умерший. Я говорю «живет» вполне осознанно, ибо для него приготовлены стол и стул, и каждое утро ему подают чашку чаю. Пучок желтой и белой бумаги символизирует его деньги; а пара фигурок, возможно, изображает слуг. Там он и живет, совершенно просто и естественно, как жил всегда, пока не будут найдены надлежащее время и место для его погребения. Это могут быть месяцы, могут быть, вернее, могли бы быть годы, ибо мне говорят, что реформаторское правительство ограничило этот срок шестью месяцами. А после погребения? Ну, по всей видимости, он живет по-прежнему. Но не жизнью всеобщей души. О нет! В Китае бывали мистики, но китайцы не мистичны. Каким он был, таким он и остался — существом, которое ест и пьет, и, можно даже предположить, снобом. Ибо если посетить семейную часовню Чангов — еще одну из достопримечательностей Кантона, — можно увидеть выстроившиеся вдоль стен сотни маленьких табличек, выкрашенных в зеленый цвет и исписанных золотом. Это мемориалы усопших. И они разделены на три разряда: те, кто платит больше всего, находятся в первом, а те, кто платит меньше всего, — в третьем. Можно даже зарезервировать свое место — первое, второе или третье — еще при жизни с помощью белой таблички. Ты умираешь, и белая заменяется на зеленую. И таким образом, еще живя, ты можешь обеспечить себе социальный статус после смерти. Как... как по-британски! Да, слово вырвалось; и я осмелюсь зафиксировать подозрение, которое уже давно зрело в моем уме. Китайцы не просто западные люди; среди западных людей они — англичане. Их умы работают так же, как наши; они практичны, благоразумны, разумны. И именно поэтому — как кажется — они питают больше симпатии к англичанам, если не к британскому правительству, чем к любым другим западным людям. Восток, может быть, и Восток, а Запад — Запад, хотя я в этом сильно сомневаюсь. Но если в этом афоризме есть хоть доля правды, мы должны определить наши термины. Восток следует ограничить Индией, а Китай причислить к Западу. Это в качестве предварительной поправки. Я пока ничего не говорю о Японии. Но о Китае, надеюсь, мне еще удастся сказать больше.

II НАНКИН

Нам по-прежнему говорят, что китайцы не могут и не хотят меняться. С другой стороны, профессор Росс пишет книгу под названием «Меняющийся китаец». И каждый может видеть, что китайцы, получившие образование за рубежом, трансформировались — во всяком случае внешне — до неузнаваемости. В Кантоне я встречался с некоторыми чиновниками нового правительства и нашел их, по внешнему виду, чистокровными американцами. Одежда, манеры, акцент, интеллектуальный багаж — все при них! Остаются ли они в каком-то таинственном смысле китайцами в глубине души, я не берусь утверждать или отрицать. Но столь полная внешняя трансформация должна подразумевать и некие внутренние изменения. Иностранные резиденты в Китае оплакивают порожденный заграничным образованием продукт. Я встречал людей, которые чуть ли не скрежещут зубами при виде «молодого Китая». Но это кажется несколько несправедливым по отношению к Китаю. Почти целый век иностранцы под дулом штыка призывали ее перенять западные нравы и западные идеи. А когда она начинает это делать, те же самые люди поворачиваются к ней спиной и обвиняют ее в непростительном легкомыслии и измене собственным традициям. Чего же хотят иностранцы? — вполне могут спросить китайцы. Боюсь, истинный ответ заключается в том, что они не хотят ничего, кроме концессий, процентов по займам и торговой прибыли — любой ценой и во что бы то ни стало для Китая.

Но я не должен уклоняться в политику. На эту мысль меня навел студент-гид, предоставленный мне в Нанкине американским миссионерским колледжем. Он был перед глазами: типичный американец; и, боюсь, должен добавить, занудный так, как умеют занудствовать только американцы. И все же он показал мне Нанкин, а Нанкин стоит того, чтобы его увидеть, хотя интерес к нему отчасти трагичен. Стена толщиной от 20 до 40 футов, высотой от 40 до 90 футов и периметром в 22 мили (я принимаю эти цифры на веру) охватывает территорию, превышающую площадь любого другого китайского города. Но большая часть этой территории — поля и руины. Вы проезжаете на поезде через городские ворота и оказываетесь в деревне. Вы выходите и все еще остаетесь в деревне. Экипаж со временем доставляет вас в убогую деревушку или череду деревушек, где ютится 350-тысячное население современного Нанкина. Среди них расквартированы одетые в хаки солдаты нового Китая, а у ворот их казарм развевается новый национальный флаг. Между тем старый Китай кишит, неисцелимый, в своих узких улочках, торгуясь, болтая, смеясь в лохмотьях, словно никогда не было ни осады, ни капитуляции, ни революции. Нищие демонстрируют культи и язвы, пресмыкаясь на земле, как звери. Ободранные дети бегут за экипажем на протяжении миль, распевая песни ради милостыни; и наконец останавливаются, смеясь, словно это была славная шутка — пробежать такую даль и ничего за это не получить. Один памятник во всей этой картине убожества привлекает внимание — ныне заброшенный экзаменационный зал. Это своего рода кроличья нора из крошечных келий глубиной в шесть футов, шириной в четыре и высотой в шесть; ряды за рядами, выходящие в узкие незастекленные коридоры; дверей нет ни сейчас, ни, полагаю, было когда-либо, ибо в этих ящиках было бы невозможно дышать, имей они крышки. Здесь в течение недели или двух кандидаты сидели и размышляли, не имея возможности прилечь ночью, засыпая, если удавалось, прямо на стульях. И неудивительно, что то тут, то там кто-нибудь из них внезапно умирал, и его выволокли в качестве трупа через дыру в стене; или сходил с ума и шел громить экзаменаторов и экзаменуемых. На протяжении веков, как известно, эта система отбирала правителей Китая; и целые жизни, от мальчишества до глубокой старости, уходили на подготовку к экзаменам. Теперь все это упразднено; и некоторые люди, похоже, сожалеют об этом. И снова: чего же хотят иностранцы?

Старый императорский город, где когда-то правила династия Мин, был разрушен во время Тайпинского восстания. Татарский город, где до революции на свои пенсии жили 3000 мандаринов, был сожжен во время осады 1911 года. От этих городов не осталось ничего, кроме их огромных стен и ворот да руин их домов. Главный интерес Нанкина, так называемые «гробницы Мин», лежит за пределами стен. И интерес этот представляют не сами гробницы, а дорога к ним. Ее обрамляют гигантские фигуры, высеченные из монолитов. Сначала звери — львы, верблюды, слоны, лошади, по паре лежащих и по паре стоящих; затем человеческие фигуры: военные и гражданские чиновники. Что они символизируют, я не могу сказать. Говорят, они охраняют дорогу. И в своем одиночестве они производят сильное впечатление. Чего не скажешь о том, к чему они ведут — а ведут они лишь к холму, искусственному, полагаю, насыпанному на каменном основании. Когда-то, сообщил мне гид, там была дверь, дававшая вход; а внутри — целый дом со всей обстановкой, выполненный из камня. Но дверь запечатана, и уже несколько веков никто не исследовал внутреннее пространство. Я предложил провести раскопки, но мне ответили, что суеверия жителей запрещают это. «К тому же, — сказал мой гид, — китайцы не любопытны». Удивляюсь ли я? Любопытны они или нет, но они определенно суеверны. К слову, канонерская лодка села на мель на Янцзы. Река падала, и казалось, что выбраться удастся не раньше чем через несколько месяцев. Офицеры смирились с этим и сошлись с жрецом храма на берегу. Однажды жрец попросил фотографию лодки. Они дали ее ему, а он пригласил их на обед. После обеда он торжественно сжег фотографию своему богу. И — «вы поверите?» — на следующий день сверху сошел паводок и снял судно с мели. Что показывает, как рождаются и поддерживаются суеверия в мире, столь мало подчиненном законам, судя по его поверхности, как наш.

Мой анекдот привел меня к Янцзы, и я пишу эти строки на речном пароходе. Час за часом проплывает панорама холмов и равнин, зеленой пшеницы и желтого рапса, великого потока со стаями диких уток, рыбацких хижин на берегу и слепленных из грязи соломенных лачуг, джонок с нанизанными на бамбук парусами, скользящих на плоском дне, высоких утесов с монастырями, примостившимися на опасных уступах, меняющегося света и тени, пылающего заката и звезд. Путешествие по реке — лучшее из всех путешествий: плавное, неспешное, тихое и умиротворенно созерцательное. Весь Китай, как сообщают мне некоторые пессимисты, пребывает в состоянии анархии, явной или латентной. Возможно. Но в это трудно поверить среди этих первобытных трудолюбивых людей, живущих и работающих так, как они жили и работали на протяжении 4000 лет. Любая другая страна, полагаю, в столь кризисный момент, как нынешний, кипела бы от гражданской войны. Но Китай? Когда обращаешься с этим вопросом к иностранцу, рассуждающему об анархии, он говорит: «Ах! Но китайцы такие мирные! Им все равно, есть правительство или нет. Они просто живут дальше без него!» Именно! В этом-то и заключается удивительное дело. Но даже это почему-то раздражает иностранца. И снова: чего же он хочет? Сдаюсь.

III В УЩЕЛЬЯХ ЯНЦЗЫ

У верхнего конца ущелья, поэтически названного «Бычья печень и конские легкие», я наблюдал, как пароход пыхтит и шлепает колесами против течения. За несколько часов он преодолел расстояние, на преодоление которого у меня на хаузботе ушло три дня; и, безусловно, он намного удобнее и гораздо комфортнее. Однако это не обязательно является преимуществом. С некоторой долей уверенности можно утверждать, что путешествие на пароходе более гуманно. Оно избавляет от человеческого труда исключительно опасного и напряженного свойства. Двадцать восемь лодочников приставлены к моей единственной персоне. У большой джонки команда может насчитывать двести человек. Когда ветер не попутный, они должны грести или тянуть бечеву; а буксировка бечевой — это вам не прогулка вдоль Темзы! Внезапно вы видите, как люди выпрыгивают на берег и карабкаются на отвесную скалу. Вскоре они появляются высоко наверху, ползя с канатом вдоль уступа скалы. И ваш «бой» небрежно замечает: «Много кули здесь падать. Слишком высокое место». Или они карабкаются по валунам, а один-два человека выделены на то, чтобы распутывать канат везде, где он цепляется. Или они с трудом бредут по скользкому склону, цепляясь босыми ногами за грязь, едва продвигаясь вперед хотя бы на шаг или даже удерживая позиции. Как машину для экономии труда, нужно приветствовать появление парохода, точно так же, как приходится приветствовать даже появление моторного автобуса. Но с точки зрения путешественника все иначе. Железные дороги и пароходы позволяют большему числу из нас путешествовать и путешествовать дальше в пространстве. Но в плане опыта дальше всех продвигается тот, кто путешествует медленнее всего. Средневековый студент или подмастерье, пешком путешествующий по Европе, действительно видел мир. Современный турист не видит ничего, кроме интерьеров отелей. Если только, разумеется, он не предпочитает ходить пешком, ездить верхом или даже на велосипеде. Тогда все иначе. Тогда он начинает видеть. Как теперь я, со своего хаузбота, начинаю видеть Китай. Не глубоко, конечно, но каким-то образом сокровенно. Например, пока моя команда ест полуденный рис, я прогуливаюсь до соседней деревни. Вопреки всему, чему меня учили ожидать, я нахожу ее очаровательной, живописной, не такой уж грязной в конце концов, не такой убогой, не такой бедной. И люди, которые, как казалось, должны оскорблять или атаковать чужеземца толпой, либо не обращают внимания, либо, если их поприветствовать, отвечают самым дружелюбным образом. Они, конечно, могут объяснять друг другу, что вы — заморский дьявол, но ничто в их лицах или манерах на это не указывает. Дети гораздо лучше воспитаны, чем в большинстве европейских стран. Они могут следовать за вами, болтать и смеяться; но по крайней мере они не научились побираться. Любопытство у них есть, и жизнерадостность, но никаких признаков враждебности я не замечаю. Я иду по длинной улице с ее лавками и просторными домами — куда более просторными и зажиточными на вид, чем в большинстве индийских деревень, — и подхожу к храму. С улыбкой меня приглашают войти. В китайской религии нет никаких таинств. Я начинаю удивляться, не осталась ли вообще какая-нибудь религия. Ибо повсюду храмы и монастыри либо заброшены, либо превращены в школы или казармы. Этот — заброшен. Он похож на череду кладовок, полных пыльных идолов. Когда-то идолы были кричащими, ярко раскрашенными «под стать живым», с бородами и усами из настоящих волос. Но теперь их великолепие померкло. Демоны хмурятся впустую. Впустую извиваются драконы. Никакой нарушитель не угрожает богу за его захудалыми занавесками. Лишь в одной комнате жрец преклоняет колени перед алтарем и напевает книгу, постукивая по бронзовой чаше маленьким молоточком. В остальном — одиночество, пустота и тишина. Буддист он или даос? У меня нет языка, чтобы спросить. Я могу лишь принять молчаливыми жестами пыльное сиденье, что он предлагает, и чашку теплого чая. Что случилось с религией? Насколько я могу судить, нечто вроде «отделения Церкви от государства». Республика приложила к этому руку; и в следующей деревне я вижу, что именно она сделала. Ибо там храм превращен в школу. Учащиеся с восторгом проводят для меня экскурсию. На внешней стене, для всякого бегущего и читающего, выведены длинные примеры на сложение в наших западных цифрах. Внутри стены увешаны рисунками птиц и зверей, человеческого скелета и органов, даже бактерий! Имеются карты Китая и всего мира. Дети даже с триумфом предъявляют английскую книгу для чтения, хотя должен признаться, что извлекли они из нее не так уж много. И все же они могут произнести «кот», когда им показывают картинку с этим существом; что больше, чем мог бы сделать я на китайском. И Китай не меняется? Подождите с поколение! Запомните, это крошечная деревня в сердце страны, более чем в 1000 миль от побережья. И это, полагаю, происходит по всей Поднебесной империи. Я отправляюсь обратно к своей лодке, но не успеваю пройти и четверти мили, как слышу оклик и, оглянувшись, обнаруживаю, что половина школы следует за мной, сопровождая своего учителя, который говорит по английски. Он сожалеет, что пропустил мой визит; не вернусь ли я, чтобы он показал мне школу? Я извиняюсь, и он идет со мной к лодке, поддерживая разговор по мере сил. Одно замечание мне запомнилось: «Китай теперь хорошее место; Китай республика». И я подумал, обмениваясь с ним визитными карточками, что он представляет Республику гораздо более существенно, чем те политики, которых так сурово критикуют иностранцы. Во всяком случае, республика или нет, Китай преображается. И есть нечто иное, помимо пароходов, что это подтверждает.

Что возвращает меня к моей отправной точке. На пароходе у вас не бывает приключений. А на хаузботе — случаются. Например, на днях канат порвался, когда мы поднимались на бечеве против стремнины, и мы понеслись вниз, кружась на месте и уничтожая за пять минут плоды часового труда. Признаюсь, мне было страшно; но лодочники восприняли это как должное. Каким-то непостижимым для меня образом они привели нас к берегу, и, подняв глаза, первое, что я увидел, была строящаяся насыпь — железная дорога из Ичана в Чунцин. Когда она будет достроена, мы поедем на поезде — даже не на пароходе, — и следовательно, не увидим ничего, кроме туннелей. Конечно, нам не придется ночевать в маленькой деревушке; и не будет позволено увидеть закат за этими прекрасными холмами и поднимающуюся над рекой луну между утесами ущелья. И нас тогда не задержат, как меня вчера, пока спадет вода, искусив тем самым погулять по окрестностям. Я направился в боковую долину, перешел вброд красный поток и очутился среди полей и садов: зелень шелковицы, зелень фруктовых деревьев, зелень молодого хлеба; а выше — лиловые холмы, сквозь кожу почвы проступающие всем своим костяком. Я шел по высокой тропе, приветствуемый встречными крестьянами очаровательной улыбкой и тем восхитительным жестом, когда вместо рукопожатия они соединяют ладони и трясут ими перед вами. Наконец я добрался до уединенного места и, присев там, стал наблюдать вечерний свет на горах. Я наблюдал, и казалось, будто они что-то говорят. Что именно?

"Rocks that are bones, earth that is flesh, what, what do you mean

Eyeing me silently?

Streams that are voices, what, what do you say?

You are pouring an ocean into a cup. Yet pour, that all it can hold

May at least be water of yours."

В сумерках я вернулся к реке и обнаружил, что поднялся ветер и джонки пытаются преодолеть стремнину. Там должно было толпиться не меньше полусотни судов. Они могли проходить только поодиночке, и сцена представляла собой столпотворение. Китайцы еще шумнее итальянцев и производят такое же впечатление хаоса. Но каким-то таинственным образом порядок неизменно рождается сам собой. В этот раз, судя по всему, было абсолютно понятно, какой лодке идти первой. И вот она уже посреди стремнины, по-видимому, не продвигаясь ни на дюйм, а канаты натянуты как струны с дампы в четверти мили отсюда. Наконец напряжение внезапно спало, и она быстро двинулась вверх по течению. Последовала другая. Затем стемнело. И нам все-таки пришлось провести ночь, тревожно покачиваясь на бурной воде. Вскоре после рассвета мы тронулись снова. Я перешел к дампе и понаблюдал за работой бурлаков — по двадцать человек на двух канатах, едва продвигающихся на шаг за пять минут. Затем нос лодки развернуло к берегу, натяжение прекратилось; что-то произошло. Я подождал с полчаса. «Ничего не происходит», — если воспользоваться выразительным американским оборотом. Затем я вернулся. Мы дали течь, и моя каюта превратилась в бассейн для плавания. Еще час или около того ушел на починку. Затем канат пришлось приносить обратно и крепить заново. Наконец мы отправились во второй раз и через полчаса благополучно миновали сто ярдов бурных вод, выйдя к лежащему выше берегу. В десять я позавтракал, и мы начали движение под попутным парусом. Он стих. Пошел дождь. Моя команда (как всегда в таких обстоятельствах) установила тент и прекратила работу. Так что вот мы сидим в 13:00 под сильным грозовым ливнем в миле от места, которое пытались покинуть сегодня в шесть утра. Таков древний способ путешествовать — надо полагать, четырехтысячнелетней давности. Это ужасно неудобно! О да — НО!..

IV\nПЕКИН

Профессор Джайлс говорит нам, и несомненно справедливо, что китайцы — нация не религиозная. Ни одна нация, по моему мнению, никогда таковой не была, разве что индийцы. Но религиозные импульсы накатывают на нации и уходят, оставляя после себя осадок — ритуалы, духовенство и храмы. Такой импульс некогда захлестнул Китай в форме буддизма; и сейчас я посещаю его следы в окрестностях Пекина. По холмам к западу от города разбросано множество храмов-монастырей. Некоторые заброшены; некоторые сдаются европейцам под дачи; в других, вроде того, где остановился я, до сих пор живет своя братия — в этом храме, как мне говорят, около трех-четрех сотен монахов. Но ни здесь, ни где бы то ни было еще я не видел ничего, что указывало бы на жизненную силу этой религии. Вчера в сумерках я вошел в один из храмов и наблюдал, как монахи распевают псалмы и шествуют вокруг алтаря, из тени которого вырисовывался гигантский бронзово-золотой Будда. При появлении иностранца они начали хихикать, как дети, и не сводили с нас глаз. Позже отдельные монахи принялись бегать вокруг алтарей, ударяя в гонг, словно привлекая внимание божества, и выкрикивая несколько слов дежурной хвалы или молитвы. Более полного неуважения я не видел даже в Италии, равно как и более бесстыдного нищенства. Таков бесславный конец проповеди Будды в Китае. Кажется, лучше бы ему сидеть в одиночестве в своих индийских пещерах, чем подвергаться бесчестию со стороны подобных шутовских обрядов.

Но некогда все должно было быть иначе. Когда-то эта религия была живой. И тогда люди выбирали эти дивные места для созерцания. Китайские буддисты явно обладали тем же чувством природной красоты, что и итальянские францисканцы. Их храмы гнездятся в уединенных лесах и рощах, а дворы и террасы открывают великолепные виды на великую равнину вплоть до Пекина. Архитектура изящна и прелестна: черепичные крыши — зеленые, золотые или серые, искусно резные карнизы, расписанные в прекрасных гармониях синего и зеленого цветов; прекрасные деревья, сберегаемые из религиозных побуждений; все здание спланировано и поставлено так, чтобы подчеркивать, а не разрушать линии и краски пейзажа. Бродить от одного такого храма к другому, отдыхать в них в дневной знай и ночевать в них по ночам — значит вкусить такой вид путешествий, который ныне невозможен в Европе, хотя и был вполне привычен там в Средние века. Особенно восхитительно под вечер набрести на внешне заброшенный храм; услышать, как позванивает колокольчик от дуновения ветра; войти в полумрачный зал и вздрогнуть, увидев в темной нише огромные фигуры, свирепые лица, мерцающие булавы и мечи, которые словно угрожают нечестивому пришельцу.

Сегодня утром был праздник, и люди из деревни толпой хлынули в храм. В своих праздничных нарядах они выглядели очень яркими и веселыми. Женщины особенно очаровательны; правда, накрашенные, но накрашенные совершенно открыто — чтобы улучшить природу, а не подражать ей. Их щеки походили на персики или яблоки, а платья соответственным образом пестрели. Зачем они пришли — осталось неясным; судя по всему, не молиться, ибо настроение их было отнюдь не религиозным. Иные, возможно, пришли унести с собой маленького фарфорового мальчика или девочку как залог будущего младенца. Ибо китайцы с помощью надлежащих обрядов могут определять пол ребенка — секрет, пока еще неведомый докторам Европы! Иные, может быть, явились исцелить глаза и оставят у алтаря полотняную картинку с изображением пораженных органов. Другие просто прогуливаются, глазеют на достопримечательности и на природу. Мы видели группу людей на обратном пути: они карабкались на крутой холм без видимой цели, кроме как полюбоваться видом. Какой английский сельский батрак стал бы делать подобное? Но китайцы вовсе не «сельские батраки»; они независимые крестьяне; и столь веселого, дружелюбного, воспитанного и исполненного самоуважения народа я не встречал больше нигде в мире.

Окрестности Пекина обладают той красотой, которую мы связываем с Италией. Сначала равнина — с ее свежей весенней зеленью, пыльными тропами, серыми и оранжевыми деревнями, кипарисовыми рощами, пагодами, мемориальными плитами. Затем холмы, купающиеся в аметистовой дымке, обнаженные, точно в Умбрии, чистые и точные по цвету и форме. К такой красоте я был не готов. Я даже читал, будто в Китае вовсе нет природной красоты. И к Пекину я тоже оказался не готов. Как мне его описать? В эту пору года, если смотреть сверху, он похож на огромный зеленый парк. Взбираешься на мощную стену — высотой в 40 футов, окружностью в 14 миль, шириной наверху с лондонскую улицу, — и перед тобой открывается море зеленеющих древесных верхушек, из которого выступают оранжево-золотые крыши дворцов и храмов. Спускаешься вниз и обнаруживаешься великие дороги, проложенные Хублаем, протянувшиеся с севера на юг и с востока на запад, покрытые густым слоем пыли или грязи в зависимости от погоды; а от них ответвляется лабиринт улиц и переулков, одноэтажных домов, серых стен и крыш, витрин магазинов, сияющих золоченой резьбой, где ремесленники всех мастей ведут работу, торгуют любыми товарами, снуют рикши, запряженные мулами повозки под синими навесами, кишат пешеходы — восемьсот тысяч человек суетятся, словно муравьи, в этом гигантском каркасе циклопических стен и ворот. Никогда еще смесь величия и низости не казалась столь странной и впечатляющей. Лишь один квартал выглядит заурядно — квартал Посольств. Там находится отель «Вагон-ли» с его космополитичным потоком китайских политиков, европейских туристов, охотников за концессиями и тому подобных лиц. Там стоят американцы, оккупирующие и охраняющие великие северные ворота и играющие в бейсбол в их пределах. Там расположились немцы, голландцы, французы, итальянцы, русские, японцы; а там, в великолепном китайском дворце, находятся британцы, опоясанные той знаменитой стеной осады, на которой они характерно начертали: «Не забудем!» Забыть что? Те одну-две детские смерти в Посольстве и гибель пары человек? Или массовую резню, грабеж и опустошение, последовавшие за снятием осады? Последнее, боюсь, китайцы забудут нескоро. И все же было бы лучше, если бы они смогли. И лучше, если бы европейцы помнили многое из того, что они забывают — помнили о том, что они навязали Китаю свое присутствие и свою торговлю против его воли; что их договоры были вырваны силой, а займы навязаны силой, поскольку они вымогали у Китая то, что иронически именуется «контрибуциями», которые он не мог выплатить иначе как путем займов у тех же грабителей. Если бы европейцы могли вспомнить и осознать эти факты, они, возможно, перестали бы жаловаться на то, что Китай продолжает уклоняться от их требований единственным оружием слабого — хитростью. Когда человека сбивают с ног, топчут ногами и шарят у него по карманам, вряд ли стоит ожидать от него вступления в социальные отношения лишь на том основании, что его подняли и, удерживая его имущество, предлагают теперь дружить и вести дела. Искривление зрения у европейских резидентов по всем этим пунктам поразительно. Они не видят, что было совершено злодеяние и что зло порождает зло. Они повторяют утешительные формулы о двуличности и уклончивости китайцев; они обвиняют их в нечестности как раз в тот момент, когда сами расчленяют их страну; они навязывают их займам невыносимые условия, а затем жалуются, когда их жертвы пытаются найти прибежище в другом месте. Из всех Держав одни только Соединенные Штаты проявили известную щедрость и справедливость и пожинают плоды в виде доверия «Молодого Китая». У американцев хватило ума направить часть непомерной контрибуции, востребованной после боксерского мятежа, на обучение китайских студентов в Америке. Сотни этих молодых людей теперь вернулись в Китай с самыми дружественными чувствами к Америке и, естественно, стремятся развивать политические и торговые отношения с ней, а не с другими Державами. Британская торговля может пострадать из-за того, что британская политика оказалась менее щедрой. Но британская торговля, полагаю, пострадала бы в любом случае. Ибо британцы продолжают сохранять свое невежество и презрение к Китаю и всему китайскому, тогда как немцы и японцы неутомимо путешествуют и учатся по всей стране. «Мы слишком много видим всего китайского!» — таково было изумительное замечание, сделанное мне дельцом в Шанхае. Слишком много! Они не видят вообще ничего и не хотят ничего видеть. Они живут в договорных портах, обедают, танцуют, играют в теннис, скачут на лошадях. Китай в родовых схватках, а они ничего не знают и знать не хотят. Будущее в Китае вряд ли принадлежит им.

V\nАНГЛИЧАНИН ЗА РУБЕЖОМ

Писать из Китая об англичанине может показаться странным выбором. Но увидеть его за рубежом — значит взглянуть на него заново. У себя дома он — сам воздух, которым дышишь; его качеств просто не замечаешь. На фоне других рас ты вдруг начинаешь его отчетливо видеть и можешь оценивать его — ошибочно или нет — так же, как оцениваешь иностранцев.

В таком ракурсе англичанин предстает вечным школьником. Я вовсе не хочу его оскорбить; я стремлюсь выразить как его достоинства, так и его недостатки. У него есть отвага, вкус к жизни, чувство честной игры и гражданский дух наших великих школ. При этом ему присущи и их уузость, и их легкомыслие. Зайдите к нему в офис — и вы найдете его не спешащим или озабоченным, не строящим козней, не мелочным и не суетливым, а бодрым, добродушным, отрешенным, с видом человека, который играет в работу. Того и гляди, минут через пятнадцать он пригласит вас в клуб и предложит виски с содовой. Пообедайте с ним — и разговор свернет на гольф или скачки, на стрельбу, рыбалку и джимхану. Или же, если вы хотите перевести тему, вам придется задавать ему конкретные вопросы о фактах. Вероятно, вы получите точные и разумные ответы. Но если вы зададите общий вопрос, он с досадой начнет путаться; а если обобщать станете вы сами, то увидите, как он отмахивается от вас, считая пустозвоном. О религии, политике, нравах и обычаях страны, в которой он живет, он не будет знать ничего и ничуть этим не интересуется, если только это не затрагивает его дел. Он никогда по своей воле не покинет пределы иностранного поселения. Физически он курсирует между домом, конторой, клубом и ипподромом; ментально — между бизнесом и спортом. По всем общим вопросам его мнения — из вторых или третьих рук. Они представляют собой призраки старых предрассудков, привезенных много лет назад из Англии или воспринятых некритически от английской общины за рубежом. И мнения эти переходят из рук в руки до тех пор, пока не становятся похожи друг на друга, как галька на берегу. Час-другой — и вы овладеете всем арсеналом идей, циркулирующих в иностранной общине на протяжении целого континента. Единственная надежда на нечто свежее кроется в частных примерах и иллюстрациях. И их, разумеется, можно получить без труда.

Но в некоторых отношениях англичанин за рубежом — это англичанин в своем лучшем проявлении. Ибо он является или являлся первопроходцом, во всяком случае в Китае. А пионерство выявляет его самые характерные черты. Он обожает решать все собственным суждением, с пылу с жару, прямо опираясь на текущий факт и пренебрегая более отдаленными случайностями и возможностями. Ему нужны приключения, чтобы проявились его способности, и за дела он по-настоящему берется лишь тогда, когда дело представляет собой отчасти «забавную авантюру». Совмещать функции торговца с ролями исследователя, солдата и дипломата — вот что доставляет ему истинное наслаждение. И потому по всему миру он прокладывает пути, а другие приходят пожинать плоды его трудов. Это справедливо как для интеллектуальной сферы, так и для практической. В науке он тоже первопроходец. Современная археология была основана английскими путешественниками. Дарвин, Уоллес и Гальтон в молодости жаждали приключений не меньше, чем знаний. Когда наступает эпоха рутины, когда на смену полевой работе приходит лабораторная, англичанин склонен отступить и оставить эту задачу немцу. Англичанин, можно сказать, «доигрывается» до достижений, а немец «догрызает» их гранит. Соответственно, первый живет вольготно, сердечно, щедро, беспечно; второй — трудолюбок, точен, повязан рутиной. Англичанину трудно быть педантом; немцу нелегко быть кем-то еще. Меньше всего у англичанина способностей к философии. Он даже не понимает, как можно ставить такие вопросы, а тем более — как кто-то может претендовать на ответы на них. Философ хочет знать, должно ли, как и почему жить, прежде чем согласиться жить вообще. Англичанин просто живет дальше, не подозревая о существовании проблемы; или будучи убежден, что если таковая и есть, то разрешится она лишь «в процессе ходьбы». Философ идет от абстрактного к конкретному. Англичанин начинает с конкретного и может прийти — а скорее всего, и не прийти — к абстрактному. Никакие общие правила ему не нужны, если он не выработал их сам на основе собственного опыта. Именно поэтому он не доверяет образованию. Ибо образование учит тому, как мыслить в общем, а это вовсе не то, в чем он нуждается или во что верит. Поэтому, когда он берется за дела, он отбрасывает всю свою подготовку и начинает сначала, учась мыслить — если вообще этому учится — над своей конкретной задачей. И его собственный путь, по его мнению, должен быть правильным для каждого от рождения. Отсюда его презрение и даже негодование по отношению к индивидам или нациям, движимым «идеями». В данный момент его раздражение против лидеров «Молодого Китая» во многом вызвано тем, что те исходят из общих представлений о том, как должна управляться и организовываться нация, вместо того чтобы начать с особенностей собственного общества и пытаться чинить его по кусочкам, действуя в текущем порядке. Прежде чем создавать Конституцию, полагает он, им следовало бы проложить дороги; а прежде чем составлять своды законов — искоренить туберкулез. Вывод напрашивается сам собой, и мне доводилось слышать его формулировку: «Все, что им нужно — это несколько веков британского правления». И впрямь забавно, насколько неизменно англичанин за рубежом выступает против всех тех институтов и принципов, которыми он якобы гордится дома. Отчасти это, несомненно, объясняется его тайной или явной верой в то, что весь мир должен управляться британцами деспотически. Но отчасти и потому, что он не верит в возможность достижения тех результатов, которых добились англичане, каким-либо иным путем, кроме их собственного. Они пришли к ним без умысла и предвидения, чередой разрозненных шагов, каждый из которых делался без предчувствия последующего. Только так, и никак иначе, другие нации могут прийти к ним. Он не верит в срезание углов и в обучение на чужом опыте. И потому такие лозунги, как «Свобода», «Справедливость», «Конституция», столь дорогие ему на родине, оставляют его за ее пределами холодным. Вернее, они сильно разогревают его, но вовсе не ревностным жаром, а раздражением.

Нигде не сыскать такого мастера остужать чужие энтузиазмы. Он терпеть не может заверений в том, что человеком движут возвышенные мотивы. Его раздражение, например, против движения «против опиума» объясняется вовсе не тем, что он поддерживает ввоз индийского опиума в Китай. Зачастую это не так. Но это движение — «агитация» (ужасное слово!). Оно «организовано» миссионерами. Оно претендует на то, чтобы опираться на моральные основания, а он подозревает все, что на них претендует. Не то чтобы им самим не двигали моральные соображения. Почти неизменно именно ими он и движим. Но он никогда в этом не признается себе и глубоко подозревает это в других. Слова «лицемер», «обманщик», «сентименталист» легко срываются у него с языка. Но дайте ему выпустить пар, посидеть тихо и подождать — и вы обнаружите, вполне часто, что он пришел к тем же выводам, что и «сентименталист», только, разумеется, по совершенно иным причинам! От интеллекта у него мало толку, если только он не выливается в практические результаты. Он простит человеку ум, если тот сколотил состояние, но вряд ли иначе. И все же у него сохраняется странное, полупрезрительное восхищение перед конкретным интеллектуальным достижением, приобрести которое, как он знает, трудно, и он не уверен, смог ли бы приобрести его сам. Таково, например, его отношение к тем, кто знает китайский язык. «Синолог», скажет он вам, должно быть, идиот, ибо никто, кроме дурака, не станет уделять столько времени столь невыгодному занятию. И все же в каком-то смысле он гордится синологом — как престижная школа гордится мальчиком, чья гениальность граничит с безумием, или как деревня гордится местным дурачком. Нечто подобное, как мне иногда кажется, лежит в основе его уважения к Шекспиру. «Если вам нужно нечто подобное, — словно говорит он иностранцу, — а это как раз то, что вам нужно, мы, видите ли, можем сделать это лучше вас!»

То же самое с искусством. Он никогда не бывает знатоком-конноссером, но часто является коллекционером. Отчасти, вне всякого сомнения, потому, что на этом можно заработать, но это второстепенный мотив. Главным образом потому, что коллекционирование и коллекционеры апеллируют к его спортивному инстинкту. Его познания о собственной коллекции будут четкими и точными, будь то почтовые марки или картины. Он будет знать о ней все, за исключением ее эстетической ценности. Эго он знать не может, ибо не видит ее. У него чутье дельца, а не восприятие ценителя. И он не знает и не верит в существование какой-либо разницы между ними.

Но это, с его точки зрения, мелочи. Важно то, что он обладает превосходными достоинствами деятельной жизни. Он беспристрастен, и это, как ни странно, вопреки его неспособности встать на точку зрения другого человека. Когда же он ее видит, он уважает ее. В то время как более проворные умом нации видят чужую точку зрения лишь для того, чтобы обойти ее и обмануть. Он честен; по меньшей мере настолько, насколько это позволяют условия современного бизнеса. Он терпеть не может скверную работу, даже когда скверная работа на мгновение приносит выгоду. Он ненавидит недоделки и урезки. И эти его качества затрудняют для него конкуренцию с менее разборчивыми и менее щедрыми соперниками. Он добросердечен — гораздо сильнее, чем ему хотелось бы признавать. И в основе всех его качеств лежит чувство долга. Он преданно взваливает на себя все обязательства, взятые перед страной, семьей, нанимателем, подчиненными. Чувство долга, пожалуй, можно с полным правом назвать его религией. Ибо в те редкие моменты, когда его удается уговорить затронуть подобные темы, вы обнаружите, думается мне, в глубине его души, что он верует в Нечто, как-то, где-то в универсуме существующее, что помогает ему и чему помогает он сам, когда поступает правильно. Ему кажется, в жизни должен быть какой-то смысл. И какой же был бы в ней смысл, если бы долг оказался чепухой?

Поэты, художники, философы никогда не смогут чувствовать себя рядом с англичанином как дома. Его достоинства и его недостатки в равной степени чужды им. В его обществе они живут словно в тюрьме, ибо это не та атмосфера, в которой могут парить крылья. Но для уверенной ходьбы по земле ему нет равных. Фраза «Solvitur ambulando» («Решается на ходу») наверняка была придумана специально для него. И вне сомнений, на своем пути он миновал немало обломков летательных аппаратов — и минует еще.

VI\nКИТАЙ В ПЕРЕХОДНОМ СОСТОЯНИИ

Китайская революция до сих пор проходила с меньшими потрясениями и кровопролитием, чем любая великая революция, известная истории. Здесь было мало серьезных боев и мало серьезного беспорядка; ничего сопоставимого с тем, что сопровождало, например, Французскую революцию 1789 года. И это, несомненно, объясняется тем, что китайцы единственные среди народов земли ненавидят насилие и культивируют разум. Их инстинкт всегда заключается в том, чтобы найти компромисс и сохранить лицо каждого. И это главная причина, по которой западные люди презирают их. Китайцы, заявляют они, «лишены кишок». А когда их припирают к стенке вопросами о политике западных Держав в Китае, они порой совершенно откровенно признаются, что считают Запад принесшим пользу Китаю обучением тому, как пользоваться силой. То, что это должно стать главным вкладом христианской цивилизации в языческую — одна из ироний истории. Но это часть еще большей иронии, подарившей христианскую веру именно тем народам, чьи фундаментальные инстинкты и убеждения были и остаются в радикальном антагонизме с ее учением.

Однако, хотя в общих чертах верно, что китайцы полагались на разум и справедливость так и в такой степени, какая немыслима на Западе, они не были лишены своей доли первородного греха. Насилие, анархия и коррупция сыграли свою роль в их истории, хотя и меньшую, чем в истории большинства стран. И эти силы проявились особенно ярко в том ведомстве, которому западные люди склонны уделять наибольшее внимание — в ведомстве управления. Управление в Китае всегда имело меньшее значение, чем в западном мире; оно всегда было рудиментарным по своей организации; и веками оставалось некомпетентным и коррумпированным. Западные люди, по правде говоря, раздувают эту коррупцию сильнее, чем следует по справедливости. Китай не более коррумпирован (мягко говоря), чем Соединенные Штаты, Италия или Франция, или чем Англия в XVIII веке. И многое из того, что именуется коррупцией, представляет собой признанный и узаконенный «бакшиш» (взятку), необходимый и понимаемый как необходимый для дополнения неадекватных жалований чиновников. Китайский чиновник коррумпирован примерно так же, как был коррумпирован лорд-канцлер Бэкон; и до сих пор остается предметом споров, следует ли вообще называть канцлера коррумпированным. К тому же у народа всегда было средство защиты. Когда устанавливаемый «бакшиш» превышается, народ протестует посредством бунта. Так что китайскую систему в самом неблагоприятном ее освещении можно описать как коррупцию, смягченную анархией.

И эта система, как признается, продолжает преобладать и после Революции. Разумеется, ее невозможно искоренить, пока чиновникам не начнут платить должным образом; а Китай не в состоянии оплатить никакие реформы, пока Державы выкачивают огромный процент из его ресурсов посредством той особой формы грабежа, которую дипломаты называют «контрибуцией». Таким образом, новые чиновники «коррумпированы» точно так же, как старые; но они представляют собой нечто больший. Они — якобинцы. Получив образование за рубежом, они так же преисполнены идей, как Робеспьер или Сен-Жюст; и их идеи еще дальше оторваны от чувств и традиций. Иностранное образование словно проводит резкий рубеж поперек жизни китайца. Он возвращается с новой головой; и эта голова никак не входит в нормальные отношения с его сердцем. В этом, полагаю, и заключается суть якобинизма: идеи действуют с колоссальной стремительностью и свободой, не сдерживаемые маховиком традиционных чувств. И именно якобинизмом объясняется чрезвычайная ярость кампании против опиума. Многие европейцы по-прежнему стараются доказывать, что эта кампания несерьезна. Но это лишь потому, что европейцы просто не способны вообразить, будто какая-то группа людей может относиться к моральной проблеме со столь смертельной серьезностью, как представители «Молодого Китая». Антиопиумная кампания не просто серьезна, она безжалостна. Курильщиков секут кнутами и казнят; мак выкорчевывают; сопротивляющихся крестьян расстреливают. На днях в Хунане, как сообщают из заслуживающих доверия источников, около семидесяти крестьян, протестовавших против уничтожения их посевов, заперли в храме и сожгли заживо. Старику семидесяти шести лет, ложно обвиненному в выращивании мака, присудили штраф в 500 долларов, а когда он отказался платить, до смерти забили плетьми по приказу молодого чиновника двадцати двух лет. Подобные истории поступают из каждого уголка страны; и хотя та или иная история может оказаться неправдой или преувеличением, в общем положении дел сомневаться не приходится. Чиновники искореняют опиум с такой энергией и решимостью, какие немыслимо применить на Западе к торговле алкоголем. Но при этом они выказывают безжалостность, которая не кажется свойственной китайцам от природы и которую, возможно, следует объяснить тем самым «якобинизмом» — результатом воздействия западного образования, оказавшегося неспособным гармонично проникнуть в сложную структуру китайского характера.

Антиопиумная кампания — один из примеров того, как Революция высвободила и усилила насилие в этом миролюбивом народе. Другой пример — применение политических убийств. Это было неизбежным спутником всех великих революций. В Риме оно принимало форму «проскрипций», во Франции — революционных трибуналов. В Китае это по сравнению с тем пренебрежительный фактор; но оно существует. Два месяца назад был убит видный лидер южной партии; и народные подозрения указывают на причастность к этому убийству высших правительственных чинов и даже самого Президенте. На днях южный генерала подорвали бомбой. Ибо изготовление бомб — одна из тех вещей, которым Китай научился у христианского Запада; и Президент живет в постоянном страхе перед этим видом убийств. Как видим, Китай не вполне избегает насилия, сопутствующего любым революциям. Не избегает он полностью и анархии. Анархию, по сути представляющую собой простой бунт против власти, можно назвать частью китайской системы. Это способ, которым китайцы испокон веков отстаивали свои представления о справедливости. Любопытный пример недавно преподнесли студенты Пекинского университета. По тем или иным причинам — хорошим или дурным — они выразили недовольство поведением своего ректора. После безуспешных протестов они большой толпой заявились к нему с уже написанным заявлением об отставке и потребовали его подписать. Тот отказался; тогда они заметили, что зайдут на следующий день с револьверами; и в промежутке ректор проявил благоразумие и подписался. На прошлой неделе произошел похожий эпизод. Новый ректор оказался столь же неприемлем, как и его предшественник. Студенты вновь явились с готовым заявлением об отставке. Тот отказался уходить и, как утверждают студенты, оскорбил их бранью. Они направились к министру образования, который отказался их принять. В ответ они разбили лагерь прямо в его внутреннем дворе и просидели там весь день и всю ночь, отправив профессорам послание, датированное «из-под деревьев канцелярии министерства образования», с объяснением, что они, к сожалению, не могут присутствовать на лекциях. Этот ректор, судя по всему, тоже проявил благоразумие и подал в отставку.

Как все это странно для западных глаз! Страна, где происходят подобные вещи, должна быть неспособна к организации, думаем мы. Но несомненно одно: мы заблуждаемся. Наша идея заключается в том, что все должно делаться через власть, и если власть не поддерживать, воцарится анархия. Китайская идея состоит в том, что власть существует для воплощения того, что народ признает здравым смыслом и справедливостью; если она поступает иначе, ей следует оказывать сопротивление; а если она исчезнет, жизнь все равно продолжится — как она продолжается сейчас на большей части территории Китая — на основе традиционной и по сути разумной рутины. Почти наверняка на стороне студентов университета была справедливость; в противном случае подобные действия не предпринимались бы; а добившись справедливости, они станут куда более послушными и организованными, чем наши собственные студенты дома.