«Англо-американские воспоминания»

Я повторяю это, поскольку это лучше, чем что-либо другое, отражает царивший тогда в журналистике склад ума в отношении континентальных телеграмм. Мистер Робинсон стоял во главе своей профессии, и тем не менее таковой была его реакция на эту новость. В конце концов для консультации был приглашен редактор мистер Фрэнк Хилл. Он не колеблясь, как и прежде, привел своего коллегу к разумному решению. Телеграмма благополучно появилась на следующее утро в The Daily News, предваряемая передовой статьей, в которой телеграмма была переписана, подчеркивалось ее значение, отмечалась быстрота ее отправки и прибытия, и таким образом читатели The Daily News получили возможность в полной мере восхититься предприимчивостью этого издания.

Это было далеко не самым блестящим подвигом мистера Холта Уайта, но это был его первый подвиг. Ему не посчастливилось увидеть битву при Вёрте, самое раннее из тяжелых бедствий французов. Ни один журналист не увидел. Это великое сражение и поражение маршала Макмакона никто не предвидел, за исключением самих немцев, и в газетах того времени не сохранилось никаких отчетов о битве, кроме тех, что основывались на слухах, или, значительно позже, официальных донесений. Но когда стали известны скудные факты, их сочли пророческими, и военные критики из Пэлл-Мэлл и Уайтхолла серьезно заявили: «Это начало конца».

ГЛАВА XXIV. РАССКАЗ ХОЛТА УАЙТА О СЕДАНЕ И О ТОМ, КАК ОН ПОПАЛ В НЬЮ-ЙОРК ТРИБЮН

Я опускаю промежуток времени между Вёртом и Седаном, хотя он был насыщен событиями, отметив лишь, что The Tribune была обязана американскому сотруднику The Daily News за свой отчет о Гравелотте, но не самой The Daily News, за исключением возможности купить этот отчет по высокой цене. Существовал обязывавший союз, который запрещал The Daily News передавать его The Tribune, но не мешал корреспонденту этой газеты продать его. Я не уверен, известно ли имя автора, но при данных обстоятельствах не мне его раскрывать. Рассказ, конечно же, был немедленно передан по кабелю в The Tribune. Гравелотт состоялся 18 августа. Отчет о битве прибыл в Нью-Йорк, кажется, 21-го. Во всяком случае, это было первое и некоторое время единственное опубликованное описание. Побежденные французы называли это битвой при Резонвиле, и под этим названием описание было напечатано впервые. С военной точки зрения отчет не представлял большой ценности, но написан он был живо, и в те трудные дни все написанное с полы боя читалось с жадностью.

Приближались еще более великие дни. Битва при Седане произошла в четверг, 1 сентября 1870 года, за ней последовала капитуляция города, армии и императора Наполеона на следующий день. Новость о катастрофе не была известна в Лондоне до субботнего утра, до десяти часов, да и тогда лишь в самом кратком виде: один голый факт и мало что еще — через общее агентство печати, полагаю, Рейтер. Мистер Робинсон прислал мне телеграмму, и я отправился в редакцию The Daily News. Но сухие новости были малопригодны для моих целей. Я вернулся в редакцию The Tribune на Пэлл-Мэлл, гадая, что мне делать и, что еще важнее, что делают корреспонденты The Tribune на поле боя. Ждать мне пришлось недолго. Прибыла депеша от мистера Холта Уайта, в которой говорилось, что он будет в Лондоне в тот же день во второй половине дня, и в пять часов он вошел в офис.

Редко чье лицо я был так рад видеть, как его, но между нами едва ли состоялось даже приветствие. Сначала я спросил:

— Ваша депеша готова?

— Ни слова не написано.

— Вы не сядете немедленно писать?

— Я не могу. Я смертельно устал и во рту маковой росинки не было с рассвета. Я должен поесть и поспать, прежде чем смогу писать.

Он выглядел соответственно: сущий обломок корреспондента, изможденный, в лохмотьях, грязный, неспособный на усилие, которое тем не менее необходимо было сделать. Сейчас было не до сантиментов. Континент ждал новостей, заключенных в голове этого человека, и так или иначе этот замок нужно было взломать, новости рассказать, а ждущему континенту предоставить то, чего он хотел. Между прочим, для The Tribune это была такая возможность, какая редко выпадала какой-либо газете. Пришлось проявить немного власти. Я сказал мистеру Холту Уайту:

— Вы получите поесть, но спать не будете, пока не закончите депешу. Она должна быть в Нью-Йорке завтра утром.

И мы отправились в ресторан Pall Mall, который находился тогда в здании, ныне замененном Oceanic House, штаб-квартирой International Marine Navigation Company, если таково его название. Еда и питье освежили его. Мы вернулись в редакцию The Tribune вскоре после шести часов, и началась работа.

Мистер Холт Уайт обладал одним из худших почерков, какие только доводилось видеть, поэтому я сказал ему, что буду переписывать за ним по мере его письма и моя копия пойдет к телеграфистам. Плохой или хороший, мой почерк был им знаком. Мы сидели напротив друг друга за одним столом, и я переписывал лист за листом, пока не набралось достаточно, чтобы дать старт кабелю, после чего отвез текст в американо-английское кабельное бюро на Телеграф-стрит. Я поехал сам по двум причинам: во-первых, чтобы убедиться, что он доставлен, а во-вторых, чтобы убедиться, что он уйдет без задержек. Последнее, впрочем, было пунктом, в котором при режиме Уивера было невозможно убедиться наверняка. Но я по крайней мере мог лично подать сообщение через окошко. Многим сообщениям я доверял только себе и никому больше, и множество писем отправлял собственными руками — словом, все важные материалы с тех пор, как я связал свою жизнь с журналистикой. Это часто неудобно, но я счел это хорошим правилом.

Я останавливаюсь на этих деталях. Немногие события в американской журналистике, за исключением Гражданской войны, вызывали такой ажиотаж, как этот подвиг мистера Холта Уайта. Но ему так и не воздали должное в полной мере. Подумайте о том, что он сделал. Он прошел через все сражение; он был в седле весь день, с четырех часов утра до наступления темноты. Битва закончилась, и он отправился в Лондон. Он скакал, рискуя жизнью. Ему пришлось преодолеть линии трех армий: пруссаков, отказавших ему в пропуске, французских аванпостов к северу от Седана и бельгийцев, которые имитировали охрану своей границы и нейтралитета бельгийской территории. Он не мог объяснить, как ему это удалось. Когда он добрался до Брюсселя, он подумал, что там удастся написать и отправить свое сообщение в Лондон. Но в главном телеграфном отделении Брюсселя дежурный чиновник наотрез заявил ему, что не примет никаких депеш, касающихся войны. Исход сражения в Брюсселе не знали. Любое сообщение, сданное для передачи в Лондон или куда-либо еще, подлежало предварительной цензуре; а в Брюсселе, как и везде, цензура — дело мучительное, задержки неизбежны, а времени на задержки не было. Это было, как я объяснял в предыдущей главе, одной из причин, почему всем корреспондентам предписывалось ехать прямиком в Лондон, где цензура отсутствовала. Мистер Холт Уайт вскоре убедился, что пытаться телеграфировать из Брюсселя бесполезно, и поехал дальше поездом в Кале, опоздал на калеский пароход, успел на более поздний, который не стыковался с сообщением Дувр — Лондон, а добравшись до Дувра, нанял специальный поезд до Лондона и таким образом наконец прибыл на место.

Я спросил его, не приехал ли с ним кто-нибудь из других корреспондентов. Он думал, что нет; во всяком случае, никто из тех, кого он знал как корреспондента, и, конечно же, никто не приехал на специальном поезде. И все же уверенности не было. Прошло уже два дня с тех пор, как солнце закатилось над побежденными французами в Седане. Не оставалось ничего другого, как торопить отправку депеши в Нью-Йорк.

С несгибаемым мужеством Уайт продолжал писать. Через некоторое время я спросил его, не отдохнет ли он немного перед завершением.

— Нет, — ответил он, — если я остановлюсь, я засну, а если засну — не проснусь.

Мужество этого человека было великолепно. Его ответ напоминал ответ капитана атлантического парохода, который в старые времена, когда еще не было телефона и конструкторы не научились делать капитанскую каюту нервным центром корабля, трое суток и ночей не уходил с мостика. Я спросил его, как он это выдержал. Он ответил, что колени давали о себе знать.

— Но разве вы ни разу не присели?

— О, если бы я присел, то заснул бы.

В повседневной жизни — профессиональной и всякой иной — и даже в профессии журналиста существует свой героизм, о котором утренний читатель газеты за кофе с булочками никогда не задумывается. Но он реален, и без него, а также без преданности и самоотверженности таких людей у читателя с кофе и булочками порой могло бы и вовсе не быть ничего для чтения.

Уайт сидел за своим столом до полуночи и позже. Ближе к двум часам, чем к часу, последняя часть его сообщения была сдана на Телеграф-стрит. По вине ли мистера Уивера или нет, сказать не могу, но на проводах возникла задержка. Задержка, как мне потом сказали, произошла на линиях Ньюфаундленда по пути в Нью-Йорк. Возможно и так. Это было сообщение длиной в шесть колонок, и далеко не все оно появилось в The Tribune в то воскресное утро, хотя все было сдано заблаговременно: два часа ночи в Лондоне соответствовали лишь девяти часам вечера предыдущего дня в Нью-Йорке.

Неважно. Это был четкий, связный, живой рассказ о битве, и он был единственным. Ни одна утренняя газета в Лондоне не имела никаких сведений о сражении вплоть до следующего вторника; а все сообщения из Нью-Йорка, за исключением The Tribune, исходили от лондонской прессы или новостных агентств. Не стоит вспоминать комментарии конкурентов The Tribune. Они были естественным образом рассержены и прибегли к догадкам, которые лучше было бы не высказывать. Достаточно добавить, что рассказ мистера Холта Уайта не появился в The Daily News, поскольку у него было соглашение с The Pall Mall Gazette. Поэтому часть этого отчета была напечатана в сокращенном виде в The Pall Mall в понедельник, для которой он писался отдельно. The Pall Mall — вечерняя газета, и когда этот текст был передан по кабелю в Нью-Йорк и выяснилось, что он явно из того же источника, что и у The Tribune, догадки стали совсем дикими. Но чистая правда теперь открыта, и она достаточно проста.

Мистер Холт Уайт был журналистом, но в то время не являлся журналистом какой-то исключительной репутации или положения. Это, по-моему, было его первое по-настоящему значительное дело. С сожалением должен добавить, что оно оказалось и последним. Он был человеком, которому после столь грандиозного достижения потребовался долгий отдых. Он вернулся в прусский штаб, провел зиму в Версале и за все эти месяцы практически ничего не сделал. Своими великими дарованиями и способностями он больше не воспользовался, вплоть до конца жизни, а конец наступил рано. Но он имеет право на то, чтобы его помнили как человека, который в один высший момент совершил один из самых блестящих подвигов в истории журналистики. Давайте судить о нем по его лучшим творениям, и при такой оценке его имя должно занять место рядом с именами Рассела, Макгана, Форбса, Стивенса и других представителей этого ранга, если таковые вообще имеются.

Еще одно замечание, чтобы напомнить вам, сколь чуждым для сознания британского журналиста того времени было свободное использование телеграфа, который в Америке стал повседневностью. Когда Уайт сел писать, он сказал мне: «Я полагаю, мне следует сокращать как можно сильнее?»

— Нет, пишите подробно.

— Но ведь это пойдет по кабелю.

— Да.

— Это займет несколько колонок.

— Чем длиннее, тем лучше.

Он немного подумал, затем сказал:

— Я все же не совсем понимаю.

— Тогда, пожалуйста, выбросьте кабель из головы и пишите точно так же, как если бы вы писали для лондонской газеты, а внизу уже ждет подмастерье печатника. И он так и сделал.

ГЛАВА XXV. ВЕЛИКИЕ ПРИМЕРЫ ВОЕННОЙ КОРРЕСПОНДЕНЦИИ

Но Седан с прусской точки зрения был одним делом; с французской он мог быть — и должен был быть — совсем другим. Можно было ожидать, что месье Межанель, если бы события сложились иначе, предоставит нам французскую версию, но поскольку он находился при французском штабе в Седане, он, предположительно, был военнопленным, и надеяться на него не приходилось. Мистер Холт Уайт, только что прибывший с поля боя, считал, что шансов почти или совсем нет. Никто, кроме мистера Уайта, не прорвался ни из одной армии. Английские газеты понедельника пестрели пустотой, за исключением нескольких довольно обрывочных телеграмм. У мистера Робинсона в The Daily News ничего не было. Наступило затишье. Я говорю о собственно военных новостях, ибо, конечно же, было одно великое субботнее событие в Париже, и не было никакой уверенности в том, откуда придет следующий луч света или вспышка молнии. Седан пал в четверг, а теперь был полдень понедельника.

Пока я сидел в редакции The Tribune на Пэлл-Мэлл, размышляя над этими трудностями и почти отчаявшись дождаться новой удачи, дверь отворилась, и вошел Межанель. Он не телеграфировал. Ему была присуща галльская беспечность по отношению ко времени и технике журналистики. Он просто пришел, как только смог. Ангел с небес был бы менее желанным гостем.

— Вы были в Седане во время битвы?

— Да, и снаружи, с армией.

— Вы попали в плен?

— Да.

— Вас освободили?

— Ну, я забыл, освободили меня или я бежал.

Побег означал, что он рискнул быть застреленным прусским часовым, а также вновь быть арестованным и преданным военно-полевому суду, если снова попадет в руки пруссаков. Поэтому слово «освободили» показалось более подходящим из двух.

— Вы написали свой отчет?

— Нет. У меня не было возможности писать в плену, а с тех пор я изо всех сил старался добраться до Лондона.

Как и в случае с Уайтом, времени было достаточно. В Межанеле было что-то от англичанина — его мать была англичанкой, — и эта его половина была невозмутимой. Ни пережитая опасность, ни предстоящая задача, при всей его неопытности, не поколебали его нервы. Он был вполне готов сесть и писать немедленно. Как и в случае с Уайтом, я переписывал лист за листом. Английский язык Межанеля кое-где хромал, но в целом был хорош. Что еще важнее, его память была точной; он умел излагать свою историю ясно и представил нам картину ужасов сражения изнутри осажденного города или изнутри французской обороны, заставив читателя увидеть все так, как видел он сам. Он писал до тех пор, пока не исписал четыре колонки, скромно размышляя по ходу дела, не слишком ли он многословен; удивляясь, что это сочли стоящим передачи по кабелю; сомневаясь, достаточно ли хорош его английский и не является ли вся его военная часть сплошной бессмыслицей. Успокоенный по всем этим пунктам, он писал свободно и радостно, в полночь отложив перо со словами: «Enfin, j'ai vidé mon sac».

Депеша месье Межанеля появилась в The Tribune целиком во вторник утром. Ни мистер Уивер, ни ньюфаундлендские линии на этот раз не подвели. Меньше чем через три дня после того, как пришли первые известия о битве при Седане, The Tribune предоставила американской публике полные отчеты — всего десять колонок — о сражении с прусской и французской стороны; достижение поистине уникальное.

И это было еще не все. Революция в Париже и провозглашение Республики 4 сентября были освещены не менее полно и, конечно же, по кабелю. За четыре дня количество переданных по кабелю слов составило чуть более шестнадцати тысяч, притом в такую же сумму в долларах. Если мы больше никогда не поднимались до таких высот, то лишь потому, что больше никогда не было столь стремительной череды великих событий. Но долгое время ежедневный объем оставался высоким, и вскоре после этого служба The Daily News стала эффективной, и, как я уже говорил, The Tribune в конце концов извлекла из этого пользу.

Однако до того, как эти преимущества проявились в полной мере, пала Мец (27 октября), и был опубликован примечательный репортаж, включавший описание поездки в Мец, который одновременно напечатали The Daily News и The Tribune. В Лондоне полагали, что автором этого репортажа был мистер Арчибальд Форбс, и это выступление причисляли к его лучшим работам. The Daily News никогда не считала нужным говорить правду; да она и не была обязана делать какие-либо заявления. Настоящим автором был мистер Густав Мюллер, корреспондент на службе у The Tribune. Как и в других описанных мной случаях, мистер Густав Мюллер приехал в Лондон и написал свой отчет в редакции The Tribune. Тот был немедленно передан по кабелю в Нью-Йорк, а копия вручена в The Daily News. Это был первый материал, опубликованный в Лондоне, и первый, опубликованный в Нью-Йорке. Что касается Лондона, то достаточно сказать, что The Times на следующее утро перепечатала его из The Daily News, приписав авторство The Daily News, сопроводив заслуженным комплиментом и заявив:

— Мы поздравляем нашего современника с энергией и предприимчивостью его корреспондента.

Тем не менее мистер Робинсон не счел нужным пояснить, что на самом деле это была депеша The Tribune и что именно корреспондент The Tribune исторг у The Times это свидетельство.

У этой истории трагический конец. Долгое время я думал, что это трагедия со смертельным исходом. Я тут же отправил мистера Густава Мюллера обратно на фронт с крупной суммой денег. Больше я о нем ничего не слышал. Наведенные повсюду справки не дали никаких результатов. Казалось очевидным, что он пал в бою или был убит и ограблен какими-нибудь бандами, которые околачиваются на окраинах любой армии. Несколько лет спустя я рассказал всю эту историю в Harper's Magazine, оставив загадку неразгаданной, за исключением догадок. И вдруг оказалось, что мистер Густав Мюллер не пал от французской пули или ножа разбойника, а жив в Нью-Йорке и готов дать интервью. Если верить пересказу, он, судя по всему, считал свое поведение не нуждающимся в оправдании. Он передумал и вместо возвращения на фронт отправился домой. Почему он никогда не писал мне и никоим образом не связывался с The Tribune, он умолчал.

Поскольку я сорвал один лист с лавров мистера Форбса, добавлю, что два самых блестящих новостных достижения во всей истории военной журналистики следует записать на его счет. Одно из них — его ночная одиночная поездка на 110 миль через враждебную территорию после британской победы при Улунди 4 июля 1879 года. Лорд Челмсфорд, командовавший британскими силами, отказался дать Форбсу разрешение на отъезд и отдал приказ об его аресте. Он рискнул попасть под британские пули и зулусские ассегаи и прорвался. Другой случай произошел на Шипкинском перевале в августе 1877 года. Это был кризис русско-турецкой войны. Генерал Гурко удерживал перевал. Сулейман-паша день за днем бросал все свои силы на русские окопы. Мир замер в ожидании. Новостей не было. Русские и турки не принадлежали к числу людей, сильно озабоченных общественным мнением. Форбс находился в Бухаресте. Устав ждать вестей с места событий, он поскакал к перевалу, пробрался сквозь турок в русские позиции, оставался в окопах до тех пор, пока не убедился — а он был компетентным судьей, — что усилия Сулеймана исчерпаны и Гурко удержит свои позиции, после чего выбрался обратно, надеясь успеть в Бухарест к отправке вечерней депеши в The Daily News. В Тырнове или около него он был остановлен русскими и доставлен к царю.

Царь, как и весь остальной мир, не имел новостей. Он отправлял на перевал одного адъютанта за другим; ни один не вернулся. Форбс обычно говорил, что царь обошелся с ним очень хорошо. Он спросил, правдивы ли слухи о том, что Форбс находился с генералом Гурко, и, получив утвердительный ответ, попросил объяснить ему точную обстановку. Форбс изложил ее с той военной ясностью и точностью, которые делали его работу на поле боя неоценимой. Царь спросил его, сможет ли он набросать план. Он набросал. Ему задавали самые разные вопросы. Он ответил на все. Его попросили высказать свое мнение.

— Я сказал Его Императорскому Величеству, что был солдатом, что имею большой опыт участия в сражениях в качестве корреспондента и что у меня нет ни малейших сомнений в том, что генерал Гурко удержит перевал.

Интервью продолжалось около часа или дольше.

— В конце я испросил у Его Величества разрешения продолжить свой путь, сказав, что в Европе, судя по всему, ничего не известно и что в интересах России сделать достоянием гласности те факты, которые я имел честь изложить Его Императорскому Величеству. Царь поблагодарил меня за предоставленную информацию, заявил, что убедился в ее правдивости и обоснованности моего суждения, и отпустил меня.

Итак, Форбс поскакал дальше и прибыл в Бухарест — первый пункт, откуда можно было телеграфировать, — в восемь часов вечера. Форбс сам рассказал мне эту историю:

— Я провел в седле или в окопах под огнем три дня и три ночи, без сна и почти без еды. Когда я вошел в отель в Бухаресте, я был сломленным человеком. Мне казалось, что я не смогу бодрствовать или усидеть на стуле, не говоря уже о том, чтобы писать. И в то же время это была возможность, которая не выпадает дважды в жизни. У меня, и ни у кого другого, были новости, которых жаждала вся Европа; самые важные новости со времен Седана; но ни единого слова не было написано, и не осталось ни унции сил.

— Ну, и что же вы сделали?

Ответ был поистине любопытным.

— Я позвал официанта и велел принести мне пинту шампанского, нераспечатанную. Я откупорил ее, сунул горлышко бутылки в рот до того, как газ успел выйти, и выпил все вино до капли. После этого я сел и написал четыре колонки, которые появились на следующее утро в The Daily News.

Я хорошо помню тот материал. В нем от начала и до конца не было ни следа усталости или путаницы. Это была военная сводка, написанная с виртуозной легкостью, с удивительной свежестью и силой. Ничего лучше в этом роде никогда не создавалось. О ней гудела вся Европа и весь заатлантический мир. В данном случае час и герой сошлись воедино, и если бы Форбс ничего больше не сделал, одного этого хватило бы для бессмертия, которое принадлежит ему по праву.

Тем не менее пинта шампанского была рискованным экспериментом. Форбс знал это, но, как он говорил, либо так, либо никак. Тот, кто попытается повторить это в следующий раз, должен быть абсолютно уверен, что обладает как интеллектуальной гибкостью Форбса, так и его телосложением.

ГЛАВА XXVI. ОТСТУПЛЕНИЕ

К тому, что я сказал о журналистике, мне добавить почти нечего. Я оставался в Лондоне в качестве представителя The New York Tribune и заведующего ее европейским отделом с 1867 по 1895 год, после чего вернулся в Нью-Йорк и Вашингтон в качестве сотрудника The Times до 1905 года.

Когда The Tribune начала выпускать воскресное приложение, за этим последовало еще одно отступление от устоявшейся практики. Каждую неделю я отправлял по кабелю колонку, содержащую обобщенный обзор того, что казалось наиболее важным за неделю. Это была не сводка новостей и не передовая статья, а нечто среднее между тем и другим. Во всяком случае, это было первое в своем роде издание, и мне разрешили оформить его так, как я считал нужным. С тех пор американский спрос на так называемые «воскресные кабельные материалы» вырос, депеши во все крупные издания Соединенных Штатов увеличились по количеству, длине, разнообразию и смелости. Все, на что я претендую в отношении своего творения — это то, что оно было первым. Я не знаю, есть ли в какой-либо журналистской работе элементы долговечности. Вероятно, нет. Журналистика — это выражение господствующих сил дня, и день за днем она меняется по мере того, как меняются силы и меняются дни. Но если будет написана история международной журналистики, историк, возможно, вспомнит, что в качестве агента The Tribune я создал в Лондоне то бюро европейских новостей, которое все другие крупные американские журналы спустя несколько лет скопировали; что я руководил им во время франко-прусской войны; и что успех The Tribune во время той войны был обусловлен уже описанной системой, которую я создал тремя годами ранее.

Годы, которые следуют за этим, полны разнообразных интересов. Воспоминания, некоторые из которых перепечатаны в этом томе, не носят первостепенно исторического характера, хотя я надеюсь, что они точны. Это впечатления. Их невозможно представить в виде хронологической последовательности, и поскольку каждая глава или группа глав посвящена отдельной теме, большинство из них я публикую заново в том порядке, в котором они были написаны и напечатаны, или в ином виде, если это покажется удобным. Теперь я перехожу к инциденту из ирландской «войны», а затем к дипломатическому эксперименту в истории тех долгих спорных отношений между Канадой и Соединенными Штатами, которые столь часто ставили под угрозу дружбу между Англией и США.

ГЛАВА XXVII. «ГРАЖДАНСКАЯ ВОЙНА?» — СОБЫТИЯ ВОСЬМИДЕСЯТЫХ ГОДОВ — СИР ДЖОРДЖ ТРЕВЕЛЬЯН — ЛОРД БАРРИМОР

Улицы Лондона в один из ноябрьских дней 1909 года пестрели плакатами с возгласами:

— Лорды объявляют гражданскую войну!

Полагаю, радикалы считали, что нагнетать обстановку выгодно. Мистер Уинстон Черчилль был в тот момент их запевалой. Нет более эффективного политического ритора, если вы принимаете на веру то заблуждение о безрассудстве народа, против которого предупреждение мистера Линкольна остается без внимания.

Но в стране наблюдалось, по крайней мере с одной стороны, состояние чувств, не сравнимое ни с чем из того, что я помню, за исключением настроений времен кризиса гомруля, причем сейчас они были гораздо сильнее, чем тогда. В тот кризис лорды также пришли на помощь королевству, которое они спасли от распада и гибели. В тот момент это была бы гибель, которую в конечном итоге удалось предотвратить лишь путем реконкисты Ирландии. Даже для наблюдателя это были волнующие дни. Англия и Ирландия с 1881 года и далее превратились в Дикий Запад. Револьвер стал настоящей гарантией личной свободы. Не думаю, что сейчас все будет выглядеть точно так же, но кажется, что ожесточение борьбы и политические выпады зайдут теперь дальше, чем тогда; возможно, они уже зашли дальше.

Я провел в Ирландии две недели в один из самых худших периодов, но бывали времена, когда Лондон был столь же встревожен и полон бедствий, как и сама Ирландия. Это были годы динамита в Англии, когда, по выражению лорда Рэндольфа Черчилля, железнодорожные станции взлетали на воздух, когда Лондонский мост едва не был взорван и когда англичане на высоких постах оказывались мишенями. Начиная с премьер-министра и заканчивая его самым молодым коллегой, ни один человек не был в безопасности без охраны из детективов — да и с ней тоже. Мистер Гладстон, обладавший большим мужеством, при каждом удобном случае сбрасывал сопровождение. Другие министры относились к вполне реальной опасности с большим уважением. Сир Джордж Тревельян, назначенный главным секретарем по делам Ирландии в 1882 году, благоразумно подчинился мерам предосторожности, которые Министерство внутренних дел и Скотленд-Ярд сочли необходимыми. Однажды днем я встретил Тревельяна в магазине на Бонд-стрит. Мы вышли из магазина вместе. У двери стояли два совершенно невинных на вид человека. — Надеюсь, вы не возражаете, — сказал Тревельян. — Я вынужден позволить им следовать за мной. Это были детективы из Скотленд-Ярда. Когда мы шли по улице, они все время оставались на расстоянии слышноти, не ослабляя бдительности. Считали ли они, что их подопечный находится в большей или меньшей опасности из-за того, что я был с ним, сказать не могу. Мы расстались на углу Пикадилли. На обеих улицах толпа на тротуаре была плотной, но эти люди пробирались сквозь нее без насилия, без спешки, но ни на секунду не позволяя себе оторваться от главного секретаря больше чем на расстояние вытянутой руки. Он шел по пути опасности не только реальной, но и неминуемой. За два дня до его назначения главным секретарем его предшественник, лорд Фредерик Кавендиш, и мистер Берк, постоянный заместитель министра, были убиты. Принять это наследство возможного убийства было храбрым поступком, вполне в духе сира Джорджа Тревельяна. Но я не думаю, что он или его друзья хоть на минуту, пока он занимал этот пост, забывали о том, что произошло в Феникс-парке.

Несколько вечеров спустя я встретил сира Джорджа Тревельяна за обедом. Если бы он не был знаменит как писатель, член парламента, ирландский секретарь и много кто еще, он вполне мог бы прославиться как завсегдатай званых обедов. Он владел искусством беседы. Влияние его дяди оставило его в этом отношении нетронутым. Там, где Маколей рассуждал и сыпал унылыми страницами энциклопедических знаний, Тревельян говорил легко и изящно, не претендуя на монополию, не читая проповедей, не утомляя общество, слишком благовоспитанное, чтобы выказывать скуку. Ему была присуща такая легкость аллюзий, которая была настолько свободна от педантизма, что казалась почти случайной. Его голос, как и голос Браунинга, был резким, а смех порой буйным, но это случалось в моменты возбуждения.

В этот конкретный вечер внимание общества привлекало нечто большее, чем его вдохновенная беседа. Пока дамы были за столом, он беседовал с присущей ему энергией. Когда дверь столовой закрылась за последней из этих уходящих дам, Тревельян с вздохом опустился в кресло, вытащил револьвер из нагрудного кармана сюртука, положил его на стол и сказал хозяюшке:

— Ради бога, простите меня, но если бы вы знали, как я устал таскать эту штуку с собой!

На сире Джордже Тревельяне, как и на других, пост ирландского секретаря оставил свой след. Год пребывания в должности состарил его так, будто прошло десять лет. Он вышел из испытания изнуренным и поседевшим: ему еще не было сорок пяти лет. В одном отношении эта трагедия выглядела трагикомедией. Половина его усов побелела; вторая половина осталась черной, как прежде. И я полагаю, это в большей или меньшей степени расшатало его нервы и, возможно, стало причиной той изменчивости намерений или взглядов, которая побудила его сначала выступить против политики гомруля мистера Гладсона, а затем принять ее.

Одну сторону ирландского вопроса я наблюдал во время визита к лорду Барримору (тогда еще мистеру Смит-Барри) и его прекрасной американской жене на Фота-Айленд, близ Куинстауна. Незадолго до этого мистер Уильям О’Брайен развернул свой план «Нового Типперэри», одной из главных целей которого было разорение мистера Смит-Барри, владевшего старым Типперэри. Убийство тогда было лишь политическим инцидентом или инструментом. Кроме того, мистер Смит-Барри был ненавидим не только как землевладелец, но и за то, что организовал единственную эффективную защиту против грабежа землевладельцев, какую удалось обнаружить к тому времени. Он создал компанию и собрал крупную сумму денег среди своих английских друзей, причем сам внес наибольший вклад. Таким образом, он держал когорты О’Брайена на расстоянии; каких денежных затрат и какого личного риска это стоило, знали немногие. Но я полагаю, что если бы не мистер Смит-Барри, «План кампании» и «Новый Типперэри» увенчались бы успехом, а Южная Ирландия была бы сдана на милость Земельной лиги.

Однажды ночью, когда я шел из своей комнаты в гостиную, располагавшуюся по другую сторону холла, я заметил у входной двери крупного мужчину в синем кавалерийском плаще и фуражке, который только что вошел. Пока я проходил мимо, он откладывал плащ в сторону и доставал из кобур один за другим два револьвера системы «навэ» — оба семизарядные. Я заметил, пожалуй, излишне фривольно:

— Вы отлично о себе заботитесь.

Он резко повернулся ко мне, окинув меня пытливым взглядом пронзительных глаз из-под тяжелых бровей:

— Вы друг Смит-Барри?

— Вряд ли я стал бы останавливаться в его доме, если бы это было не так.

— Тогда я скажу вам, как лучше всего доказать вашу дружбу. Уговорите его носить то, что ношу я.

— Он в опасности?

— Опасность? Прямо сейчас за каждым деревом вокруг дома прячется детектив, и даже при этом мы не знаем, что может случиться. Мы надеемся, что здесь, дома, он в безопасности, но он ходит без оружия, и всем известно, что он без оружия, а человек, который так поступает, не может быть уверен в своей жизни. Мы сделали все возможное, чтобы заставить его позаботиться о себе. Он не хочет. Теперь попытайтесь вы.

Этот внезапный порыв, этот призыв, этот внезапный свет, пролитый на происходящее, — все это производило сильное впечатление. Крупный мужчина, как выяснилось, был главным констеблем графства. Он знал, о чем говорит. Я пообещал сделать все от меня зависящее и поговорил с мистером Смит-Барри.

Он был человеком, одинаково замечательным и своей храбростью, и своим хладнокровием, но в вопросах, касающихся личной безопасности, он не проявлял того здравомыслия, которым отличался в других делах. Его невозможно было убедить, что кто-то сочтет за благо убить его. Он прекрасно знал, что отстрел землевладельцев стал популярным развлечением, но не мог или не хотел понять, почему должны пристрелить именно его.

— У меня хорошие отношения с арендаторами; у меня справедливая арендная плата; я никого не выселяю. Что они выиграют, пристрелив меня?

Но неприятностей ожидали вовсе не от его собственных арендаторов. Его жизни угрожали не потому, что мистер Смит-Барри был плохим арендодателем, а потому, что он был лидером землевладельцев на юге Ирландии и самым грозным противником Лиги. «Возможно и так, — говорил он, — но я полагаю, что буду продолжать по-прежнему». И в этом переубедить его было невозможно.

Как раз незадолго до моего отъезда из Лондона, так уж получилось, я встретил одного из главных чиновников министерства внутренних дел, который сказал мне:

— Вы собираетесь в Ирландию.

— Да, но откуда вы знаете?

— Неважно, откуда я знаю. Хочу сказать вам вот что: возьмите с собой револьвер.

Я уже собирался ответить легкой шуткой, но вовремя остановился. Если вы получаете такой намек от человека, который руководит уголовным департаментом министерства внутренних дел и полицией в целом, вы принимаете его к сведению и поступаете так, как вам велят. Поэтому револьвер у меня был с собой, и, когда пришло время возвращаться в Лондон, я оставил его в футляре на письменном столе мистера Смит-Барри вместе с письмом, в котором просил принять его от меня и еще раз умолял носить его — хотя бы для того, чтобы знали, что он вооружен, или хотя бы из дружеских чувств ко мне. Это подействовало. Он написал мне, что по-прежнему считает, будто мы поднимаем из-за этого ненужную суету, но не может отказаться от подарка и не может отказаться носить его. Ни одно письмо не доставляло мне большего удовольствия. Я больше никогда не видел своего друга главного констебля, но никогда не забывал его и теперь думаю о нем как о прекрасном воплощении той власти закона, которую в те бурные дни он утверждал и успешно отстаивал перед лицом огромных трудностей.

ГЛАВА XXVIII. СИР ВИЛЬФРЕД ЛОРЬЕ И ГРАНИЦА АЛЯСКИ

I

Титул «строителя Империи» в последнее время употребляется часто, пожалуй, даже слишком часто. Это столь великое звание, что его следует беречь для великих людей, для подлинных созидателей и творцов: для Клайва, для Родсов и им подобных. Есть и другой класс, несколько более многочисленный, хотя и ненамного, представители которого сохраняют великое имперское достояние, переданное им предшественниками. Их, пожалуй, можно назвать стражами Империи, и примером тому может служить сир Вильфред Лорье.

Мои воспоминания о сире Вильфреде Лорье восходят к тем годам, когда пограничный спор из-за Аляски между Канадой и Соединенными Штатами приблизился к своей критической точке. Лорд Минто был тогда генерал-губернатором Канады; мистер Маккинли был президентом Соединенных Штатов; мистер Хей занимал пост американского государственного секретаря. С обеих сторон царило сильное напряжение. Как выяснилось позже, в Канаде оно было сильнее, чем в Соединенных Штатах, но в обеих странах кипели страсти, и в обеих спор отчасти упирался в золото. Мы продолжали жить в условиях модуса вивенди — положения дел, которое способствовало успокоению умов. Однако модус вивенди не охватывал всю территорию Аляски, находившуюся тогда в споре, и в Вашингтоне, и в Оттаве испытывали тревогу.

Я отправился в Оттаву с визитом, провел неделю в Правительственной резиденции и там впервые познакомился с сиром Вильфредом Лорье, который занимал пост премьер-министра Доминиона с 1896 года. Первые впечатления самые верные, и я записываю свои первые впечатления, хотя они не слишком отличаются от последних и хотя в каком-то смысле они были совершенно обманчивыми и вводящими в заблуждение.

Ибо сир Вильфред ступал в гостиную Правительственной резиденции столь мягко, что вы никогда не приняли бы его за лидера людей. В нем было что-то от церковника и что-то от дипломата. Первое, пожалуй, напрашивалось само собой, поскольку он был католиком, а моей пуританской предвзятости эта вера была чужда. Размышляя об этом, я не нахожу в современной истории Британской империи ни одного факта, более значительного, чем то, что величайшим Доминионом этой великой британской и протестантской державы тринадцать лет правил католик и француз. Это католицизм в самом широком смысле, а не в смысле простой преданности папе римскому и конкретной церкви. Если считать население Канады сегодня составляющим немногим более шести миллионов человек, то почти половина из них — католики. Остальная половина — непримиримые протестанты. Как им жить вместе в согласии? Но они живут, и одна из причин этого согласия — сир Вильфред Лорье. Будь он лидером людей в военном смысле или лидером вроде Чатема, произошло бы одно из двух. Квебек и Онтарио перессорились бы, либо сир Вильфред перестал бы быть премьер-министром. С шпорами на ногах и в седле — не так следует управлять Канадой и не так можно примирить противоречивые интересы и настроения восточных и западных областей великого Доминиона. Но мягкая тонкость священника и обходительность дипломата — суть средства примирения. Именно так, полагаю, и действовал сир Вильфред.

Именно так он и предстает перед собравшимися в Правительственной резиденции. Он вплывает в комнату. Он не смирен; отнюдь нет, но это, пожалуй, та гордыня, что притворяется смирением. Сладость входит вместе с ним, и свет — если я могу еще раз объединить изрядно потрепанные существительные, доставшиеся нам от Свифта. Он действительно озаряет комнату своим появлением и лица тех, кто уже находится в ней. Его приход — радость для всех, и теперь мы знаем, что нас ожидает.

Его манера принимать и отвечать на приветствия друзей — отчетливо французская. В конце концов, после прибытия всех гостей и появления в комнате генерал-губернатора и леди Минто, почтение сира Вильфреда к представителю монарха и леди Минто отличалось поистине парижским изяществом. Никто не мог принять его за англичанина по рождению или происхождению. Он англичанин в политическом и официальном отношении; нет никого преданнее короля Англии и самой Англии, чем он; но лично он — француз; правда, выше среднего француза и более крупного телосложения. Голова посажена отлично, лоб широкий и высокий, мягкий свет в глазах до тех пор, пока не будет сказано что-то, что заставит их загореться, рот твердый, и все лицо, по контуру и выражению, в такой же мере принадлежит человеку мысли, в какой и человеку действия. Немного найдется людей, к которым другие применяют слово «шарм», но сир Вильфред — один из них; а женщины пользуются этим словом по отношению к нему еще охотнее.

Он говорил легко и хорошо. Он с одинаковым совершенством и беглостью говорит по-английски и по-французски, причем изъясняется изысканно и никогда не испытывает недостатка в идиоматических выражениях. И все же его английский — не совсем тот английский, который сегодня можно услышать в Лондоне, а его французский — не парижский. У канадцев, помимо множества других видов, существует языковой патриотизм. В Квебеке свой французский — французский восемнадцатого века или сегодняшней Турени; а в Торонто — свой английский, временами тоже слегка архаичный. И тем не менее в Торонто живет и долгое время жил первый из ныне живущих писателей, пишущих на живом английском языке. Я имею в виду мистера Голдвина Смита; огонь его интеллектуальной юности все еще не угас в восемьдесят три года, и он же, по еще одному парадоксу, является английским автором лучшей политической истории Соединенных Штатов. Канаде не нравятся его канадские взгляды, но они остаются его взглядами, точно так же как он сам, несмотря на все свое проживание в Канаде, остается англичанином.[1] Возможно, частью дипломатии сира Вильфреда является то, что он практикует обе эти разновидности французской и английской речи. Он вольно обращается с каждым языком, как и положено человеку, в совершенстве владеющему обоими, и в каждом из них его мягкие интонации звучат убедительно.

[1] Мистер Смит скончался в июне 1910 года.

Ничто не казалось ему чуждым. Общественные темы Оттавы обладают не совсем тем же размахом, что в Лондоне, но для жителей Оттавы они не менее увлекательны. Даже скандалы не были в те дни редкостью, сплетни витали в воздухе, а порой наверх всплывала и политика — как это случается везде, когда она не слишком тривиальна, и даже когда она тривиальна. Во всяком случае, Оттава с ее пятьюдесятью тысячами жителей и лесной торговлей была столицей королевства сира Вильфреда. Парламент заседал в том прекрасно расположенном здании парламента, что венчало утес над рекой, и вся Канада присутствовала там в солидных персонах своих делегатов и министров. Перед отъездом я познакомился со всеми или почти со всеми министрами. Обедая однажды с сиром Вильфредом в клубе «Ридо», я оказался в группе из дюжины или более политических деятелей, все из которых, кажется, занимали посты. Они показались мне способными людьми с даром деловой беседы. Но двух сиров Вильфредов Лорье не нашлось. Долгое правление сира Джона Макдональда не оказалось плодотворным на новые лица. Сир Джон был своего рода канадским Диасом и сделал для Доминиона не то, что президент великой центральноамериканской республики сделал для Мексики, но услугу столь же личную и индивидуальную. Оба были диктаторами. Оба умели использовать формы представительного правления так, чтобы закрепить и увековечить произвольную личную власть, причем примерно в течение одинакового периода времени. В некотором роде сир Вильфред сделал нечто подобное, только вам никогда не могло прийти в голову, что министр с такими обаятельными манерами является деспотичным. Есть разница еще более важная. Сир Джон Макдональд превратил политическую коррупцию в систему. Сир Вильфред свободен от подобных обвинений. В адрес некоторых его министров звучали обвинения; в адрес сира Вильфреда — никогда.

Быть может, случайно мы завели разговор об аляскинской границе; а может, и не случайно. Я не знаю. Размышляя об этом позже, я находил вполне возможным, что сир Вильфред с самого начала сам направлял события в своем сознании. Возможно, он был рад возможности связаться с Вашингтоном косвенно и неофициально или желал, чтобы президент узнал о том, что у него на уме, и узнал об этом не через Лондон. Он очень переживал — и вполне имел на то основания. Незадолго до этого я побывал в Вашингтоне и довольно хорошо знал взгляды президента и мистера Хея. Я совершил два или три визита в Оттаву до того, как состоялись беседы с сиром Вильфредом об Аляске. В промежутке мистер Маккинли перестал быть президентом. Он был убит иностранцем с непроизносимым именем, и пока убийца ждал в своей камере казни, американские женщины, суфражистки воинственного толка, посылали ему, цитируя американского писателя, «цветы, желе, книги и сочувствие». Тюремный режим не запрещал этих подарков. Президентом стал мистер Рузвельт. Мистер Хей остался государственным секретарем, возможно, с меньшей свободой действий, чем при мистере Маккинли, который осознавал, что сам он не является знатоком всех вопросов или, возможно, вообще какого-либо вопроса, не носящего сугубо американского характера.

Когда настал момент, сир Вильфред начал достаточно непринужденно — так, что мог бы остановиться в любой момент, когда пожелает. Но он продолжил, а после беседы в Правительственной резиденции в один из дней попросил меня заглянуть к нему в здание парламента на следующий день.

Там беседа продолжилась, за ней последовала еще более долгая, когда на следующий день сир Вильфред вернулся в Правительственную резиденцию с бумагами и картами. Над ними мы провели несколько часов. Было мало деталей во всем этом сложном аляскинском деле, которые не были бы ему знакомы; и всю проблему в целом он охватывал так, что детали становились почти неважными. Его точка зрения показалась мне продуманной, независимой, за ней стояла твердая цель. Он был вполне готов к компромиссу. Я не знал нигде государственного деятеля, который не был бы к нему готов, за возможным исключением девяноста двух государственных деятелей, составляющих Сенат Соединенных Штатов. Что до меня, мне приходилось смотреть в две стороны. Иными словами, я был обязан понимать обе точки зрения — канадскую и американскую, поскольку тогда представлял газету «Таймс» в Соединенных Штатах.

Когда мы разобрали весь вопрос целиком, я сказал сиру Вильфреду, что, кажется, понял его мнения и ту политику, которой он желает придерживаться. Но что было делать мне? Ни единое слово из сказанного им мне не предназначалось для печати и не может быть опубликовано сейчас, даже после всех этих лет и после урегулирования. Но у него должна была быть какая-то цель, и я спросил его, волен ли я делать какие-либо выводы из этих встреч. На следующий день я уезжал из Оттавы.

— Вы едете в Вашингтон?

— Да.

— Увидитесь с президентом или мистерем Хеем?

— С обоими.

— Что ж, если вы сочтете все услышанное здесь способным заинтересовать президента или мистера Хея, я не вижу причин, почему бы вам не обсудить с ними этот вопрос так же, как вы обсудили его со мной, если они того пожелают.

Историю того, что произошло в Вашингтоне, я приберегу для другой главы. Но то, как сир Вильфред обошелся с этим вопросом в данном случае, пожалуй, может служить примером того, что я назвал его дипломатической манерой. Его не слишком волновали прецеденты или формальности. Он был вполне готов воспользоваться теми возможностями, которые предоставлял случай, и теми орудиями, которые попадались под руку. Его абсолютная добросовестность не подлежала сомнению. Если бы его предложения — или, скорее, откровенное изложение его собственного взгляда и того, что он был готов сделать — были благосклонно встречены в Вашингтоне, он придал бы им официальную форму, и вскоре последовала бы депеша из Форин-офис в государственный департамент, и история была бы написана иначе. Почему этого не произошло, станет ясно, когда будет рассказана вашингтонская часть истории.

II

Покинув Оттаву на следующий день после последней из этих бесед с канадским премьер-министром, я отправился в Вашингтон. Там я встретился и с президентом, и с мистерем Хеем. Я сказал, разумеется, что не уполномочен связывать сира Вильфреда Лорье какими-либо обязательствами, но у меня сложилось сильное впечатление, и этим впечатлением я с ними поделился. Для удобства я составил меморандум, копию которого переслал сиру Вильфреду Лорье. Когда мистер Хей спросил меня, есть ли у меня какие-либо записи бесед с канадским премьер-министром, я передал ему этот меморандум — довольно длинный документ. Он пожелал, чтобы ему его зачитали, что и было сделано. Затем мы все обсудили. Мистер Хей сказал:

— Полагаю, вы увидитесь с президентом. Я тоже с ним встречусь, но, думаю, будет лучше, если вы изложите ему свою позицию отдельно.

Я убежден, что оба они были бы склонны счесть позицию канадского премьер-министра разумной, и если бы было сделано официальное предложение в таком духе, и если бы решение сказать «да» или «нет» зависело от президента, он бы принял его. Но принятие означало договор, а какой смысл был соглашаться на договор, которому предстояло выдержать испытание боем в Сенате Соединенных Штатов — «кладбище договоров»? Сенат в то время пребывал в одном из своих наиболее непримиримых настроений. По правде говоря, президент уже не раз сталкивался с Сенатом, и момент был неблагоприятным. К тому же определенные сенаторы имели твердые мнения относительно надлежащего разрешения этого спора об Аляске, и было известно, что от этих мнений они не отступят. В другой раз, когда у меня, надеюсь, будет возможность сказать кое-что о мистере Рузвельте, я смогу добавить немногое, хотя и не все, к этому краткому рассказу. Об этом никогда нельзя говорить иначе как с величайшей сдержанностью.

Прощаясь с сиром Вильфредом, я говорил ему, что опасаюсь, будто Сенат окажется непреодолимым препятствием для соглашения. Я виделся с президентом несколько раз, и весь вопрос был разобран во всех подробностях. После последней беседы с ним, завершившейся уже за час ночи, я написал сиру Вильфреду, что не вижу в настоящее время никаких шансов на продвижение дела дальше. Он ответил очень любезно, но с сожалением, и на том все закончилось — безрезультатно на тот момент. Добавлю лишь, что проницательность канадца, государственная проницательность, произвела глубокое впечатление как на президента, так и на мистера Хея. Если бы представилось возможным изложить всю эту историю Сенату, она, возможно, произвела бы впечатление и на этот орган.

Но высказывание Джефферсона об управлении с помощью газет применимо — или отчасти применимо — к Сенату, или, скажем так, к части Сената? Все, что становится известно Сенату, вскоре становится известно и газетам. Достаточно одной иллюстрации. Сенат проводит исполнительные заседания в закрытом режиме. Галереи очищаются; прессинская галерея точно так же, как и остальные. Но в течение часа после закрытия исполнительного заседания полный конспект его заседаний оказывается в руках агентов прессы. К тому же у меня не было полномочий повторять сказанное сиром Вильфредом кому-либо, кроме президента и мистера Хея. Сир Вильфред настолько свободен от официального педантизма или даже условностей, что я считаю вполне вероятным его согласие на неформальное сообщение Сенату, но его об этом не просили. Не было повода просить. Возражения были слишком очевидны. Мистер Хей говорил: «Все, что поддержу я, Сенат станет оспаривать».

Некоторые ведущие сенаторы питали не меньшее подозрение и к президенту. Никакого соглашения не должно было быть до тех пор, пока Сенат сам не продиктует условия. Последующее соглашение о создании Комиссии по границе Аляски было соглашением Сената. Оно не предусматривало арбитража. Если бы оно его предусматривало, Сенат отверг бы его. Никто не предполагал, что трибунал, состоящий из трех членов с каждой стороны, придет к какому-либо решению. Теперь все знают, что если он и пришел к нему, то лишь потому, что лорд-главный судья Англии счел своим долгом голосовать в соответствии с фактами и законом. Он не сложил с себя судебных полномочий, когда стал комиссаром.

Поскольку именно голос лорда Алверстона склонил чашу весов в пользу Соединенных Штатов, канадцы обрушились на него с резкой критикой. Он ответил лишь единожды, и даже этот ответ не имел прямого отношения к Канаде. Выступая на обеде в Лондоне, он заявил: «Если при учреждении какого бы то ни было арбитража они не хотят решения, основанного на законе и фактах дела, они не должны включать в состав комиссии британского судью». Пишучи как американец, я считаю своим долгом сказать лорду Алверстону, что ничто другое не убедило американцев в британском беспристрастии так сильно, как его поступок. Именно его поступок положил конец спору, который, по мнению как канадских, так и американских государственных деятелей, таил в себе элементы величайшей опасности для мира. Если бы он не совершил ничего другого, он все равно занял бы место в истории как великий лорд-главный судья.

Британец устроен так, что он, вероятно, восхищается лордом Алверстоном — некогда Ричардом, а затем сиром Ричардом Вебстером, — почти в такой же степени за его спортивные достижения, как и за профессиональную выдаемость, частью которой было пребывание в должности «трубмена», а затем «постмена» в Суде казначейства. Он был и остается атлетом, раньше побеждал в беге на короткие дистанции, а возможно, смог бы и теперь, будучи в возрасте всего шести7 лет. Раньше всегда приходилось слышать, как о нем говорят «Дик Вебстер». В Кембриджском университете он достиг таких успехов в изучении математики, которые давали ему право именоваться тридцать пятым вранглером; а в гуманитарных науках выказал столько познаний, что стал классиком третьего класса. Иными словами, на академическом поприще он проявлял меньше энергии, чем на беговой дорожке.

Но успех в адвокатуре не зависит от дифференциального исчисления или латыни с греческим. Менее чем через десять лет после получения статуса барристера он стал королевским адвокатом, а получив место в парламенте, занял пост генерального атторнея в правительстве лорда Солсбери в 1885–1886 годах. Спустя семнадцать лет он достиг высшей не судебной должности в своей профессии. Он трижды занимал ту же должность; затем стал хранителем записей — судьей, который по степени достоинства идет сразу за лордом-канцлером и лордом-главным судьей, и, наконец, в 1900 году — лордом-главным судьей Англии. За время своей работы в адвокатуре он был крупным специалистом по патентному праву с доходом, который, по слухам, составлял 30 000 фунтов стерлингов, или 150 000 долларов; для этой страны, пожалуй, максимум вне парламентской адвокатуры. Таков краткий очерк карьеры — во всех отношениях выдающейся, почетной, безупречной — человека, на которого Канада обрушила критику, не останавливавшуюся перед руганью. Они не нуждаются в ответах. Если бы и нуждались, отвечать на них — не моя роль. Ни один человек в Англии не верил, что лорд Алверстон способен на ту нечестность, которую ему приписывали канадские газеты.

Боюсь, я должен добавить, что сир Вильфред Лорье был одним из критиков лорда Алверстона. Настроения по всей Канаде были настолько сильны, что у него, пожалуй, не оставалось выбора, во всяком случае — иного выбора, кроме как между этим и отставкой или поражением. Ни один лоцман не смог бы выдержать этот шторм. Настроения Канады носили эмоциональный характер. То, что он говорил, он говорил как премьер-мистр. И все же, выступал ли он в качестве премьер-министра или сира Вильфреда Лорье, он должен был радоваться урегулированию, пусть даже ценой уступки канадских претензий. Я не думаю, что у Канады были какие-то обоснованные претензии или что у нее имелось дело, которое можно было бы выиграть перед любым беспристрастным трибуналом. Но были они у нее или нет, в ее же интересах было раз и навсегда покончить с ними и установить мир и добрые отношения между ней и ее соседом.

Наши канадские друзья не могли не осознавать в то время, что они одиноки. В своих нападках на лорда Алверстона они не находили никакой поддержки в Англии. Ни одна английская газета никогда не намекала на то, что лорд Алверстон голосовал как-то иначе, кроме как по совести. Англия знала его как человека не подкупного и безупречного и смеялась над предположениями, будто он не понял канадских претензий. Именно потому, что он их понял, он вынес решение против них.

Правда, англичане считали себя неудачниками в арбитражных делах и привыкли ожидать неблагоприятного решения от арбитражного трибунала. Женевский трибунал привил им это неохотное ожидание. Но поскольку это был не арбитраж, а просто Комиссия для определения истинной границы Аляски, они со спортивным азартом приняли решение своего собственного лорда-главного судьи. Как они могли поступить иначе? У них были замечания по поводу состава трибунала и претензий сенатора Лоджа и сенатора Тернера на беспристрастность. С другой стороны, были ли беспристрастны канадские члены?

Теперь нет никакого вреда в том, чтобы сказать, что сир Вильфред смотрел на ситуацию с Аляской с мрачными предчувствиями. То же самое делали все по обе стороны границы; все, кто понимал ситуацию, давали себе труд подумать и обладали чувством ответственности. В спорной полосе территории, на аляскинскую территорию которой претендовали и Соединенные Штаты, и Канада, в любой момент могло быть обнаружено золото. Начался бы наплыв с обеих сторон. Мы все знаем, что такое золотоискатели — народ грубый, не всегда признающий какой-либо закон, кроме закона сильного и алчного. Они устанавливают законы для самих себя, и даже их не соблюдают. Многие из них отчаянные, многие разоренные, многие вне закона; у многих нет иной надежды, кроме как найти золото где-нибудь и добыть его любой ценой. Все они вооружены. Револьверы — это арбитры, чьи решения они уважают. Перед лицом вновь найденного золота что такое границы, титулы или международные отношения? Неизбежно они перешли бы границу спорных земель, и канадцы, и американцы в равной степени. Что значил бы флаг для обанкротившихся игроков, увидевших вновь надежду на богатство? Возникли бы споры. Возникли бы столкновения. В любой момент мог бы прогреметь выстрел, и что тогда? Риск был ужасен.