«Англо-американские воспоминания»

Итак, я ходил к одному генералу за другим и из одного корпуса в другой, беседуя с людьми всех рангов и вовсе без рангов. Генерала Седжвика я знал лучше всех и отправился к нему в первую очередь. Он был человеком действия, а не слова, и неохотно шел на разговоры. К тому же его доля в сражении была больше, чем у кого-либо, кроме самого Хукера. Он рассказал мне, какими были его приказы и как он пытался их выполнить. До определенного момента он преуспел. Он переправился через Раппаханнок ранним утром 3 мая, к полудню овладел высотами близ Фредериксберга, продвинулся в направлении Чанселлорсвилла с намерением зайти в тыл Ли, пока поздно во второй половине дня не уперся в неподвижные силы мятежников. Он удерживал свою позицию всю ночь и почти весь следующий день, 4-го. Затем Ли, проявивший себя с лучшей стороны, подтянул новые войска и заставил Седжвика ночью отступить обратно за реку. Он потерял пять тысяч человек.

Из того, что рассказал мне Седжвик, и из того, что сообщили другие, я сделал вывод, что это был критический момент битвы. Если бы Хукер мог либо занять эти подкрепления мятежников делом в другом месте, либо усилить Седжвика раньше в тот же день, линии мятежников были бы прорваны или обойдены, а битва — выиграна. Но Ли переиграл его и здесь, и в других местах.

Вот в двух словах и весь Чанселорсвилл. Хукер, полагаю, был перегружен командованием армией численностью в сто двадцать тысяч человек. Как командир корпуса и для боевых целей ему не было равных. Но он противостоял генералу, которого европейские критики превозносили до тех пор, пока им не показалось уместным поставить его вровень с Ганнибалом или Мольтке, к коим он определенно не принадлежит. Тем не менее в эти майские дни 1863 года он оказался достаточно хорош, чтобы победить генерала Хукера.

В печати появлялись истории, на которые я ссылаюсь именно потому, что они были напечатаны. О генерале Хукере говорили — точно так же, как говорили о более великом генерале в этой Гражданской войне, — что он выпивал. Желание Линкольна отправить бочку виски Гранта каждому второму генералу в армиях Севера тогда еще не было высказано. Но, во-первых, услышав этот слух еще до отъезда из Нью-Йорка, я расспросил всех, кто мог это знать, и ни один свидетель не смог подтвердить, что видел генерала Хукера подвыпившим. Во-вторых, существует утверждение, что, когда Хукер утром 3-го числа стоял возле гостиницы «Чанселлорс Инн», в крыльцо попал пушечный снаряд и балка упала Хукеру на голову. Он не был выведен из строя, но работоспособность его мозга, находившегося под высоким напряжением день и ночь на протяжении каких-то шестидесяти часов, вполне могла быть нарушена. Одну историю можно противопоставить другой.

Правы они были или нет, но Потомакская армия утратила доверие к генералу Хукеру. Она также утратила доверие к самой себе. Это была побежденная армия, и душа из нее ушла. По обеим позициям свидетельства были подавляющими. Не оставалось сомнений в том, что я должен доложить мистеру Гею: деморализация полная. Когда я принялся искать средство — иными словами, возможного преемника генерала Хукера, — я оказался в тупике. Офицеры и солдаты генерала Седжвика верили в него, но армия в целом считала, что он находится на своем месте в качестве командира корпуса. Другие имена назывались и отбрасывались. Не было никаких причин для того, чтобы высокопоставленные офицеры откровенничали со мной. Было тысячу причин не откровенничать с представителем «Трибюн», если «Трибюн» собиралась опубликовать отчет о настроениях в армии относительно нового командующего. Я старался прояснить, что все заявления на этот счет будут рассматриваться как конфиденциальные. И все же, как вы можете себе представить, трудности были.

Если кого-то и называли чаще других, так это генерала Мида. Ряд офицеров — по большей части штабных — настойчиво убеждал меня, как это было и при Энтитеме в связи с генералом Хукером, повидаться с генералом Мидом и изложить ему то, что, по словам моих друзей, было волей армии или значительной ее части. Они хотели, чтобы он сменил генерала Хукера. Брать на себя какие-либо обязательства казалось нежелательным, но с генералом Мидом я все же встретился. Я встречался с ним лишь единожды до этого. Он как раз садился на лошадь и предложил прокатиться вместе. Объяснив, что я не приехал ни с какой миссией и не имею никаких полномочий, но меня попросили донести до него определенные вещи, я изложил ему как мог то, чего, по мнению моих друзей, хотела армия. Когда он понял, к чему идет дело, он повернулся, словно желая прервать меня. «Не знаю, должен ли я вас слушать», — сказал он. Но я попросил его учесть, что я штатский, что я ни в коем случае не посол, что я не приношу никаких предложений, что его ни к чему не призывают и даже ничего не просят говорить, а лишь выслушать то, что думают другие. После этого мне позволили продолжить. Я высказался. От начала и до конца генерал Мид слушал с бесстрастным лицом. Он не прерывал меня. Он не задал ни единого вопроса. Он не сделал ни единого комментария. Когда я закончил, я ни малейшего понятия не имел, какое впечатление мой рассказ произвел на него и произвел ли вообще хоть какое-то. Он был образцом военной сдержанности. Затем мы немного поговорили о других вещах. Я попрощался, ускакал и больше никогда не видел генерала Мида. Но Геттисберг стал оправданием суждения моих друзей.

Полагая, что сделал все возможное, я попрощался с генералом Хукером, который не задал никаких вопросов, вернулся в Нью-Йорк, сделал подробный устный доклад мистеру Гею и спросил его, должен ли я написать статью для публикации. Он немного подумал, а затем сказал:

«Нет, это тот случай, когда правда может принести лишь вред. Общественным интересам не отвечает то, чтобы публика знала, что армия деморализована, или знала, что Хукер должен уйти, или знала, что никакой преемник ему пока не может быть назван. Напишите передовицу, придерживайтесь общих мест и забудьте большую часть того, что вы мне рассказали».

Я подчинился приказу. Но приказы эти были отданы сорок с лишним лет назад. То значение, которое имеет этот вопрос теперь историческое, и поэтому я впервые предаю гласности часть — и только часть — того, что узнал в тот майский месяц 1863 года на берегах Раппаханнока.

ГЛАВА XVIII НЬЮ-ЙОРКСКИЕ БУНТЫ ПРОТИВ ПРИЗЫВА 1863 ГОДА — ЗАМЕТКИ О ЖУРНАЛИСТИКЕ

Я стал свидетелем еще одного сражения, известного как бунты против призыва 1863 года. Я прибыл в Нью-Йорк в понедельник вечером и проследовал на юг через весь город в зареве пылающего приюта для римско-католических сирот; кое-где к фонарным столбам были подвешены заблудшие негры. Это был фланговый маневр мятежа — попытка не только помешать проведению призыва, с которым президент Линкольн тянул слишком долго, но и заставить силы северян вернуться на север для защиты своих домов. Безумный план, но около четырех дней Нью-Йорк находился во власти толпы. Я так и не понял почему, поскольку пара хороших полков в любой момент восстановила бы порядок, как показало развитие событий. Из-за их отсутствия Нью-Йорк был вынужден защищаться сам, и делал это довольно неуклюже, понеся ненужные бедствия и потери как имущественные, так и человеческие.

Здание «Трибюн» было обречено на уничтожение, но оказалось вооружено и превращено в гарнизон, и толпа лишь единожды сумела прорваться внутрь. Тогда они ворвались в бухгалтерию на первом этаже и устроили костер из найденных там бумаг. На мгновение возникла опасность, но подоспела полиция со Спрус-стрит, погромщики бежали, и огонь потушили. Наверху, в редакционных комнатах, мы ничего об этом не знали, пока все не закончилось. Впоследствии была установлена усиленная охрана. Друзья «Трибюн» вызвались добровольцами, и людей хватало; да и полиция больше не проявляла беспечности.

Очередной натиск был остановлен полицией на площади. Сидя у своего окна и глядя на Сити-холл, я наблюдал эту попытку мятежников. Но полиция расколола сплошную массу погромщиков так ловко, как это могли бы сделать в Париже, где в таких делах разбираются лучше, чем где бы то ни было в мире. Будучи рассеяны, эти головорезы стали легкой добычей. Полиция их не щадила. Я не только видел, но и слышал. Я слышал стук — тук-тук — полицейских дубинок по головам беглецов. От каждого удара человек валился с ног — и далеко не всегда поднимался снова. Улица была усеяна убитыми.

Пока происходили эти события, предпринимались попытки оградить мистера Грили от посещения редакции — отчасти потому, что он был человеком мира и мы полагали, что сцены насилия будут ему неприятны, отчасти потому, что он подвергался опасности как в самой редакции, так и по дороге туда и обратно. Но он не желал слушать ни о каких уговорах. Пост опасности был постом долга, и он оставался вертен кораблю. Страсть мистера Грили к миру иногда заходила далеко, но никогда не проявлялась в благородной заботе о собственной безопасности (прим.: в игнорировании личной безопасности из-за трусости / ignoble regard - презренной заботе).

Преемником Сидни Говарда Гея на посту управляющего редактора «Трибюн» стал мистер Джон Рассел Янг, принесший с собой новую жизнь и свежесть, а также нечто весьма близкое к гениальности в журналистике — если в профессии журналиста вообще есть место для гениальности. Для оригинальности, для панорамного взгляда на вещи и для такого взгляда на мир, при котором ни один важный пункт не остается без внимания, там в любом случае есть место. Есть место для мужества, быстроты восприятия и интуитивного понимания того, что является новостью, а что нет. Всеми этими качествами мистер Янг обладал. Тот факт, что конец его отношений с «Трибюн» оказался менее счастливым, чем начало, не дает мне оснований отказывать ему в дани уважения, которой он заслуживает.

Кажется невероятным, что летом 1866 года первые известия об австро-прусской войне дошли до нас в Нью-Йорк на корабле. Но так оно и было. Мистер Янг зашел ко мне в комнату однажды утром с полоской бумаги в руке от новостного бюро, кажется, из Карантина, где сообщалось об объявлении Пруссией войны 18 июня и о наступлении прусских войск. «Я бы хотел, чтобы вы сели на первый пароход в Европу», — заметил мистер Янг и вышел обратно. Было понедельник. Следующим пароходом шел кунардец «Китай» из Бизнеса в Ливерпуль через Квинстаун — в среду. Соответственно, я отплыл и по прибытии в Квинстаун был встречен телеграммой, возвещавшей о поражении Австрии при Садове или, как предпочитают называть ее пруссаки, при Кёниггреце 3 июля. Война была окончена. Проводились и другие военные операции, но 22 июля было достигнуто соглашение о перемирии, а 26 июля в Никольсбурге были подписаны предварительные условия мира.

На следующий день, 27 июля 1866 года, прокладка нового атлантического кабеля — первого, по которому передавались сообщения от публики, — была успешно завершена судом «Грейт Истерн», и 28-го дружественное послание от королевы было отправлено президенту Соединенных Штатов. Президентом был мистер Эндрю Джонсон, и у него ушло два дня на то, чтобы ответить. Для нас в Америке имело бы большое значение, если бы военные новости мая и июня могли доходить до нас по кабелю. Даже такие серьезные события, как требование Австрии о демобилизации прусской армии, имевшее место еще в апреле, и заседания в федеральном сейме во Франкфурте в июне, не произвели большого впечатления на американское мнение. Полагаю, мы уже находились в том состоянии патриотической изоляции, когда события в Европе казались нам событиями из античного мира. Австро-прусский конфликт для масс американцев был едва ли значительнее Пелопоннесской войны. Да и по правде говоря, новости из-за рубежа, доставляемые почтой, никогда не обладали той внезапностью и авторитетом, которые проистекали из кабеля. Почтовые новости приходили массами. Кабельные же приходили с безапелляционной краткостью, привлекавшей к себе внимание. Домашний телеграф был многословен. Именно кабель впервые научил нас сжимать информацию. Депеша из Лондона поначалу была ненамного больше вспышки молнии и шла в печать так, как приходила, без «литературной обработки» — и от этого оказывалась в десять раз эффективнее.

Я проследовал из Лондона в Берлин, и именно в Берлине пришли новости о разрыве мирных переговоров и внезапной остановке марша прусских войск к дому, начавшегося 1 августа. Я отправил в «Трибюн» депешу, сообщавшую об этом и намекавшую на возобновление боевых действий как на возможное следствие. Новость поступила из источника, бывшего гарантией ее правдивости; и она оказалась правдой. Но дипломатическая трудность была вскоре улажена, и прусские колонны снова неуклонно двинулись на север. Это сообщение, на тот момент достаточно ошеломляющее, было, полагаю, первой новостной депешей, ушедшей по кабелю. В ней было почти сто слов, и стоила она чуть меньше 100 фунтов стерлингов, или 500 долларов. Тариф из Лондона в Нью-Йорк составлял тогда двадцать шиллингов за слово. При такой цене мы не тратили слов попусту.

Мистер Уивер был тогда управляющим Англо-американской телеграфной компании, человеком, считавшим хорошей политикой принуждение публики. Он многое смыслил в кабельном бизнесе и мало — в человеческой природе. Он считал себя — и на какое-то время был — во главе монополии. Люди, желавшие отправлять сообщения по кабелю в Америку, должны были делать это на его условиях или не делать вовсе. Ему почему-то никогда не приходило в голову, что может существовать заградительный тариф или что бизнес нельзя развивать наилучшим образом, отпугивая клиентов. Он был вполне счастлив, если мог выжать из отправителя лишний соверенг. Он считал удачным ходом принуждение каждого отправителя сообщения добавлять к своей подписи слово «Лондон». Это приносило в казну компании еще двадцать шиллингов.

Мистер Уивер ввел множество досадных ограничительных законов, дурная слава которых в значительной мере пала на мистера Сайруса Филда и других директоров Англо-американской телеграфной компании. Делать правила было обязанностью мистера Уивера. Обязанностью публики было подчиняться им. В то время между публикой и Англо-американской компанией не было прямых сношений. Мы были обязаны подавать наши сообщения через прилавок одной из двух внутренних телеграфных компаний, обладавших монополией между собой: «Британской и магнитной» и «Электрической». Мистер Уивер восседал в уединенном величии на Телеграф-стрит. К его офису приближались как к святилищу — храму какого-то далекого божества. В течение следующих нескольких лет мне часто приходилось обсуждать дела с мистером Уивером, чьи правила затрудняли и задерживали пресс-сообщения. Он выступал против любых уступок прессе. Он разработал свод правил, согласно которым пресс-сообщения по сниженному тарифу обрабатывались так, как ему заблагорассудится. Он не давал нам никаких гарантий относительно того, когда он начнет или когда завершит передачу таких сообщений. Он прерывал их передачу совершенно произвольным образом, так что первая половина сообщения могла дойти до Нью-Йорка к утренней газете следующего дня, а последняя — послезавтра.

Наконец настал кризис. Я подал отчет об оксфорд-гарвардской гонке распашных четверок от Патни до Мортлейка длиной в полторы колонки заблаговременно для завтрашней «Трибюн». Он не появлялся до следующего дня. Я сам ходил с ним в Сити и подал свою депешу через прилавок «Британской и магнитной» конторы на Треднидл-стрит. Контора Англо-американской компании находилась всего в двух минутах ходьбы. На мои расспросы о задержке отвечали вежливыми отговорками. Люди из «Англо-» заявляли, что переслали депешу, как только получили ее. Люди из «Британской и магнитной» говорили, что она была переправлена в «Англо-» «в обычном порядке ведения дел». За этой благовидной фразой таился подвох. После долгих расспросов выяснилось, что в обычном порядке ведения дел и по правилу «Магнитной компании» каждая депеша для кабеля должна быть скопирована перед тем, как ее отправят дальше в «Англо-». Штат сотрудников, дежуривших, когда я передавал свое сообщение «Магнитной», состоял из мальчика за прилавком. В его обязанности входило копировать депешу, когда он не был занят ничем другим. Свою копию он завершил рано на следующее утро. В конце концов это было признано. Затем я повидался с мистером Уивером и уложил все, что хотел сказать, в две фразы. Во-первых, за задержанную депешу платить не будут, поскольку именно «Англо-» берет на себя ответственность за задержку, отказываясь принимать сообщение напрямую от отправителя. Во-вторых, если это правило не будет отменено, я уведомлю «Трибюн», что пересылать сообщения из Лондона бесполезно, и посоветую редактору отдать распоряжение об их прекращении.

Затем произошло нечто любопытное. Поразмыслив над этим ультиматумом секунд тридцать, мистер Уивер сказал:

«Мистер Смоллфи, я соглашусь на ваше предложение при одном условии — что вы никому не скажете, будто вам разрешено сдавать сообщения напрямую нам. Мы не намерены менять наше правило. Мы делаем исключение в вашем случае».

Не думаю, что мистер Уивер отдавал себе отчет в том, что предоставляет мне огромную привилегию, или что он собирался это сделать. Но хотя правило копирования «Магнитной» было отменено, прямой доступ к «Англо-» обеспечивал высокую надежность и огромную экономию драгоценного времени. В следующем, 1870 году это должно было означать, что депеши можно отправлять в Нью-Йорк по мере их поступления и вовремя для регулярного утреннего выпуска, тогда как в противном случае они прибывали бы — целиком или частично — с опозданием. Это было одной из нескольких причин, обусловивших успех «Трибюн» в первые месяцы франко-прусской войны. Этот факт не становился достоянием гласности в мире журналистики примерно до поздней осени 1870 года. В феврале 1870 года британское правительство взяло под свой контроль внутренние телеграфы, а вместе с ними и обязанность принимать трансатлантические депеши. Правительство могло бы обеспечить соблюдение старого правила, если бы пожелало, но оно не пожелало. Исполнительным чиновником почтового ведомства был мистер Скьюдамор, секретарь генерального почтмейстера, который не питало добрых чувств ни к прессе, ни ко мне. Вероятно, он ничего не знал об этом деле. Но с 1870 года кабельные конторы были полностью открыты или для приема сообщений были открыты специальные отделения, и теперь вы можете подавать кабельные сообщения для Америки в любом почтовом отделении или любой кабельной конторе. Английская служба почтового телеграфа удивительно хороша — гораздо лучше любой телеграфной службы в Америке, — но я никогда бы не стал подавать пресс-сообщение в почтовом отделении, если в пределах досягаемости есть кабельная контора.

Всё это весьма технично и, полагаю, не представляет интереса ни для кого, кроме журналистов и телеграфных менеджеров. Но есть и другие впечатления, которые, я надеюсь, покажутся интересными для чтения и менее искушенной аудитории.

ГЛАВА XIX / КАК ПРУССЯКИ ПОСЛЕ САДОВОЙ ВОЗВРАЩАЛИСЬ ДОМОЙ В БЕРЛИН

Об этой теме телеграфной связи, которой я коснулся, пожалуй, преждевременно в прошлой главе, можно сказать гораздо больше, но это может подождать, пока не будут описаны определенные события в Берлине. Навсегда памятным остался для меня этот визит в Берлин в 1866 году, и по двум причинам. Я воочию увидел две величайшие силы в Пруссии, или две из трех величайших: прусскую армию и графа Бисмарка. Третьей, которую я видел, но только видел, был король, которого его внук впоследствии перекрестил во Вильгельма Великого. Семинедельная война только что закончилась. Были армейские генералы, которые рассчитывали триумфально войти в Вену, как четыре с половиной года спустя германские армии должны были войти в Париж. Но граф Бисмарк наложил вето на этот проект, ничуть не желая оставлять неизгладимый шрам поражения и унижения на родственной германской столице. Он желал, и король желал, чтобы в будущем, причем в недалеком будущем, Берлин и Вена были друзьями. В интересах этой мудрой политики чисто военные амбиции этих генералов, среди которых, возможно, был и Красный Принц, бывших солдатами и никем более, были укрощены. В качестве утешения им разрешили триумфальный въезд в Берлин.

Итак, 20 и 21 сентября гарнизон Берлина и Потсдама численностью в пятьдесят тысяч человек, разделив свои силы на два дня, прошел маршем через Бранденбургские ворота по Унтер-ден-Линден до Оперной площади. По счастливой случайности у меня были комнаты в «Отель дю Нор», бывшем тогда лучшим отелем Берлина, посреди великого проспекта Берлина; будучи на втором этаже, я мог отлично видеть поверх деревьев почти всю протяженность этой прекрасной улицы шириной в сто ярдов.

Это было зрелище, какое человеческому взору — немецкому или любому другому — представляется крайне редко. Учитывая все обстоятельства, превзойти его удавалось нечасто. Весь мир наблюдал за этим. Ибо здесь была Пруссия, еще три месяца назад европейская держава второго ранга, которая внезапно вышла в первый ряд. Ее взлет был столь ослепительным, что император Наполеон, глядя из окон Тюильри на преображенную Центральную Европу, уже требовал «компенсации» за Садову, и требовал напрасно. Руководство Германией за одну ночь перешло от Австрии к Пруссии. Германский союз был распущен, и возник Северогерманский союз, всемогущим главой которого стала Пруссия. Отказавшись прислушаться к требованиям Наполеона, граф Бисмарк утвердил Пруссию в Центральной Европе как то германское государство, которое наконец-то должно было противостоять всем попыткам из-за Рейна навязать волю французского правителя германскому народу. Это была Декларация независимости; и нечто большего, чем независимость.

Когда голова этой великой колонны победоносных войск появилась из Больших ворот, то, что увидел Берлин, было инструментом, посредством которого были осуществлены эти огромные перемены. Были люди пророческого склада, которые видели в этом инструмент еще больших перемен, которым суждено было произойти. Но довлел дню сему отблеск его славы. Весь Берлин высыпал на улицы; или на эту единственную улицу; или в окна и на крыши домов на Унтер-ден-Линден. Когда они ликовали, мне не казалось, что сила звука сравнима с тем, что слышишь в Лондоне в дни великих общественных торжеств. Ликование, конечно, было, и был энтузиазм, но это было суровое немецкое ликование; отнюдь не менее глубокое оттого, что оно было менее звучным. Я не помню, чтобы эти демонстрации производили на меня сильное впечатление, равно как и флаги с прочими украшениями. Прусский флаг с его черными и красными цветами был менее жизнерадостным куском ткани, чем трехцветный флаг или «Юнион Джек». Тем не менее у немцев есть представления об орнаменте и художественных ценностях; пожалуй, они занимают промежуточное положение между французами, непревзойденными в таких делах, и англичанами, у которых нет никаких идей, кроме как вывесить все имеющиеся у них флаги и уповать на удачу в отношении гармонии и эффекта. Тем не менее Унтер-ден-Линден была украшена гирляндами знамен, а лучшие дома и крупные здания сияли красками и контрастами. Но главным было военное зрелище, и оно было великолепно.

Король шел первым, верхом немного впереди своего штаба и генералов, составлявших его свиту. Называть ли его Вильгельмом Великим или нет, в тот день он представлял собой царственную фигуру. Офицеров с ним насчитывалось, пожалуй, около ста пятидесяти, в основном прекрасно державшихся в седле, в мундирах, которые, какими бы они ни казались по отдельности, в массе своей выглядели великолепно. Возможно, они были слишком великолепны. Хотелось бы увидеть этих людей в той одежде, в которой они маршировали и сражались; со следами войны на ней. Но это, полагаю, противоречило бы немецкому менталитету, и особенно немецкому военному менталитету с его глубокой преданностью этикету и поклонением рутине и всем формам военной техники. Однако отголоски австрийских полей сражений еще не утихли, и мы прекрасно знали, что это не какие-нибудь праздничные воины.

Они ехали медленно. Когда король и его штаб проехали, последовал сюрприз. Шествие на мгновение словно прекратилось. Образовалось свободное пространство примерно в пятьдесят ярдов. В центре его ехали три человека. Этими тремя были: фон Рун, военный министр; Мольтке; и между ними Бисмарк в белом мундире майора кирасиров. Именно когда они появились в поле зрения, ликование достигло наивысшей точки. Король был популярен, и приветствие его народа было сердечным. Но три человека позади него были настоящими героями. Фон Рун организовал силы Пруссии; Мольтке привел их к победе; Бисмарк спланировал и развязал войну. Карно Пруссии; солдат из всех солдат Пруссии после великого Фридриха; мозг, воля и руководящая сила Пруссии — эти трое; и во всей Европе не было других троих, сравнимых с ними, поодиночке или вместе.

И вот они ехали, эти Трое сами по себе; обособленно, словно все, что было до и все, что будет после, служило данью уважения им. Король и его штаб были лишь авангардом для этих Троих. Двадцать пять тысяч последовавших за ними войск были лишь их арьергардом. Эти слуги и бесценные достояния государства были окружены всем самым блестящим и полезным в государстве, за исключением их самих. Они держались так, как подобало их заслугам и их положению, с достоинством, с безмятежным пренебрежением ко всему, кроме своего долга, что присуще истинному величию. Берлин приветствовал их криками такого рода, каких не удостаивался никто другой. Я не знаю, был ли кто-либо из троих тем, что можно назвать популярным. Популярность — это не то, к чему стремились фон Рун, Мольтке или Бисмарк. Но Берлин знал, и Пруссия знала, что без этих троих не было бы дня победы для Отечества.

Войска проходили в строю, известном как ротный фронт, и поскольку прусские роты насчитывали сто человек или более, эффект был восхитительным. Берлин еще несколько дней после этого был переполнен солдатами, и отдельный прусский солдат тогда не представлял собой особо внушительного зрелища. Он был ладно скроен, но он и его мундир не всегда находились в ладу; короче говоря, он слишком часто выглядел неряшливо или сутулился. К тому же у него была такая скованность в манерах, которая напоминала вам едкое описание Гейне из прежних времен: что «он выглядел так, будто проглотил шомпол, которым его отлупили». Но в массе вы не видели ничего неряшливого, и эта скованность, пожалуй, помогала его офицерам выстраивать этот ротный фронт прямой линией поперек широкой улицы. Фронт был поистине совершенен, как и маршировка, и когда эти массы обученных людей двигались по Линден, они выглядели так, как и зарекомендовали себя — неотразимо. Они неслись вперед с движением какой-то великой природной силы. Полк за полком проносились мимо. Не было ни перерыва, ни остановки. Машина работала исправно. Люди держали головы высоко, увенчанные победой. И так волна войны хлынула через эту мирную улицу.

Прусский мундир не отличался яркостью. С точки зрения чисто костюма эти войска не шли ни в какое сравнение со многими другими. Австрийцы были одеты гораздо щегольски; равно как англичане и французы. Но этот сине-красный мундир выглядел по-деловому, а что касается украшений... ну, какие украшения были нужны помимо слова «Садова», которое могло быть, но не было вышито на воротниках их мундиров? Вы также видели, что это гражданская армия: немецкий народ находился в этих рядах, как и прусский народ. С тех пор эти слова стали практически взаимозаменяемыми, хотя есть миллионы немцев, которые с этим не согласны.

Полковые офицеры были достаточно хорошо посажены на лошадей и, насколько можно было судить по такому параду, были хорошими всадниками. Они уверенно сидели в седлах. Хорошая посадка и мягкая рука идут рука об руку, или должны идти, но так бывает не всегда, и руки казались тяжеловатыми, если лошадь начинала артачиться. Но по мере наблюдения выяснялось еще кое-что. Офицеры принадлежали к избранным. Прусская аристократия была в седле. С времен Великого курфюрста Бранденбургского не было времени, когда бы она не находилась в седле, в буквальном и переносном смысле. Если использовать фразу Бисмарка, сказанную намного позже в великой речи в Йене, этой страной Пруссией никогда не управляли снизу. Так не было и в 1866 году. И юнкеры, и дворянство Пруссии никогда не уклонялись от того, чтобы заплатить своими жизнями, когда возникала необходимость. В той убийственной кавалерийской атаке при Марс-ла-Тур ряды были заполнены сыновьями князей, герцогов, графов и всех прочих; немалая их часть ехала на смерть и знала, что едет на смерть, но никакие мысли о ранге или богатстве не останавливали их, и никто не дрогнул.

Невозможно не думать об этих более поздних событиях, когда возвращаются воспоминания об этих сентябрьских днях 1866 года. Тогда я наблюдал за началом того, чему суждено было произойти. Это была та самая армия, это были те самые люди, которые должны были замкнуть кольцо вокруг Седана в тот другой сентябрь 1870 года. Долгое время спустя мне предстояло снова увидеть их на Оперной площади и Унтер-ден-Линден, когда короля, который сейчас едет во главе их со своим суровым и доблестным видом, хоронили в один из самых холодных и, пожалуй, самых мрачных дней, которые когда-либо видел Берлин. Величие ушло. Триумф 1866 года уступил место трауру и мраку. А на архитраве Бранденбургских ворот, драпированных и окутанных, как и весь Берлин, в черное, белыми буквами выделялось последнее приветствие Берлина своему давнему королю: «Vale, Senex Imperator».

ГЛАВА XX / БЕСЕДА С ГРАФОМ БИСМАРКОМ В 1866 ГОДУ

I

Благодаря одной из тех удач, которые выпадают на долю лишь недостойных, я познакомился с графом Бисмарком до отъезда из Берлина. Мне посоветовали передать мое письмо в ландтаге, и поскольку, как говорили, граф был в палате, я передал его туда. Он вышел в прихожую, где я ждал, и там я впервые заглянул в бледно-голубые глаза, из которых сверкали молнии, сокрушившие мощь Австрии на поле при Садовой. Теперь в них был добрый и приветливый взгляд. Но граф Бисмарк сказал:

«У меня нет ни минуты. Идут дебаты, и я должен выступать немедленно. Приходите ко мне в дом на Вильгельмштрассе сегодня вечером в половине одиннадцатого, и мы сможем побеседовать. А пока вам, возможно, захочется послушать дебаты».

И он позвал чиновника, чтобы тот отвел меня в зал заседаний, снова пожал руку и был таков. Я слушал его речь, поражаясь виду парламентского лидера в полном военном мундире; поражаясь тону власти, который также был военным; поражаясь вновь краткости и прямоте оратора, который не думал о риторике и едва ли заботился о том, чтобы убеждать, скорее — повелевать. Это была ораторика хозяина множества легенд. Правда, четырехлетний конфликт между ним и прусским парламентом закончился, но правда и то, что на парламенте и министре этот конфликт оставил след. В его голосе все еще звучал вызов, а в молчании палаты — все еще что-то угрюмое. Он победил. Они проиграли в борьбе, в которую, как сказал мне герр Леве, им следовало бы никогда не вступать; они никогда бы не вступили, если бы знали. Леве и его партия так называемых либералов признали себя не только побежденными, но и полностью неправыми.

В половине одиннадцатого я позвонил в наружную дверь — больше похожую на ворота — дворца на Вильгельмштрассе. Ее открыл солдат, который спросил мое имя, а услышав его, сказал, что меня ждут, и попросил следовать за ним. Меня провели наверх в большую пустую комнату на первом этаже. Через мгновение вышел знаменитый адъютант графа Бисмарка, герр Лотар Бюхер. Граф был занят с военным министром, но если я могу подождать, то примет меня в ближайшее время. Я прождал десять минут. Слева снова открылась дверь, и оттуда вышел фон Рун, могущественный организатор войны, сам, конечно, солдат, поскольку в Пруссии каждый, кто что-то значил в государственных делах, был солдатом, да и остается поныне. Вам нужно было побывать в Берлине в те воинственные дни, чтобы понять, что означала фраза о том, что Пруссия — это лагерь. Затем вам нужно было посетить его снова в мирное время, чтобы понять, что в мирное или военное время Пруссия оставалась лагерем, причем в мирное время в той же мере, что и в войне. Какова она сейчас, сказать не могу. Я не был в Берлине последние пятнадцать лет, но между 1866 и 1893 годами бывал там много раз, и каждый раз это был лагерь. Гарнизон Берлина и Потсдама, думаю, никогда не насчитывал менее 40 000 человек. Улицы Берлина всегда были переполнены офицерами, и на широких тротуарах Унтер-ден-Линден или Фридрихштрассе почти не оставалось места для кого-либо еще. Самый молодой лейтенант хотел присвоить себе весь тротуар. По отношению друг к другу эти офицеры были самой любезностью, но у штатского не было прав, которые они были бы обязаны уважать.

Я уже успел столкнуться с этим всепроникающим военным духом и военным превосходством и сидел, размышляя об этом в большом салоне, где ожидал, пока граф Бисмарк освободится. Когда герр фон Рун вышел, он, полагаю, признал во мне незнакомца и, несмотря на то что я был штатским, поприветствовал меня так, как, по его мнению, подобало гостю графа Бисмарка, на что я ответил взаимностью. Шагая мимо, он почти остановился; его лицо было повернуто ко мне, и я мог прочесть на нем суровую летопись долгой борьбы; огромной ответственности и лет непрестанного труда; лицо довольно грубое, но с огоньком победы в глазах. Он тоже воевал и победил. Как ни странно, среди людей, которых я встретил тогда в Берлине, человеком, в котором, за исключением Бисмарка, больше всего чувствовался государственный деятель, с гражданскими добродетелями и чертами государственного деятеля, был этот военный министр. Не потому, что он был министром в том смысле, в каком министром является английский военный министр. Английский военный министр — никогда не солдат; он парламентский лидер, и его власть над армией означает верховенство парламента над всей военной иерархией от главнокомандующего до барабанщика.

Но о парламентском верховенстве в Пруссии за последние четыре года не было и речи. Военный министр не был подотчетлен парламенту; он никогда им не был; он не таков и сейчас. Тогда он подчинялся королю Пруссии, как сейчас — германскому императору. Когда в мае 1863 года палата протестовала перед королем против того, что отношение министерства к парламенту является произвольным и неконституционным, король ответил, что министерство пользуется его доверием, и отправил парламент восвояси. То есть он распустил сессию парламента, объявил, что пока будет управлять без парламента; а поскольку дела не улучшились и палата снова в декабре отказалась голосовать за военный бюджет, король распустил ее. Парламентское правление существовало в то время в Пруссии согласно конституции, но лишь на словах.

Эти размышления были прерваны повторным открырованием двери, и вошел граф Бисмарк. Всё еще в мундире; и я никогда не видел его иначе как в мундире, будь то на публике или в частной жизни, вплоть до моего визита к нему домой в Фридрихсру в 1893 году, где он был одет в черный сюртук и черные брюки, увенчанные, когда он выходил на улицу, мягкой широкополой серой фетровой шляпой, совершенно бесформенной. Больше, чем кто-либо из встречанных мною людей, он обладал манерами гранд-синьора, в котором изысканность манер сочеталась со строгой, даже мягкой учтивостью. Он извинялся, говоря, что заставил меня ждать: «но государственные дела, знаете ли, превыше всего, и хотя один кризис миновал, за ним следует другой, и мы еще не знаем, каков будет конец». Я понял, что это относится не к Австрии, ибо Пражский договор был подписан в августе, а к Франции, где император размышлял над своим утраченным престижем и потерей влияния на Южную Германию и вынашивал требования, которые могли бы компенсировать ему потерю возможности вмешиваться в дела, которые его не касались.

С этими словами мы прошли в его личную комнату, или кабинет, в самый центр паутины; удобную, простую, деловую комнатушку; письменный стол — главный предмет мебели, достаточно большой, чтобы занять весь дальний угол; буфет напротив, небольшой столик с пепельницами, несколько стульев — и это всё. Шторы были задернуты; комната, по-немецки, казалась слегка душной, словно табачный парламент старого Фридриха Вильгельма заседал здесь все последние сто пятьдесят лет или около того. В центре лежал коврик, который заменял ковровое покрытие, никогда не покрывающее весь пол целиком в Германии, как и в других местах на континенте.

Когда мы садились — граф за своим письменным столом, — открылась дверь, противоположная той, через которую мы вошли, и появилась дама, которую я никогда раньше не видел, — графиня Бисмарк. Увидев меня, она сказала мужу:

«Ты не ложился в постель три ночи. Надеюсь, ты не собираешься снова сидеть всю ночь».

Конечно, я встал, сказав: «Во всяком случае, из-за меня он сидеть не будет». Но граф рассмеялся, вышел из-за стола, взял меня за плечи, снова усадил в кресло — и всё это с видом доброго авторитета, который нелегко описать, — и сказал:

«Сидите где сидите. Я хочу с вами поговорить».

Поразмыслив об этом позже, я предположил, что у графа Бисмарка была какая-то цель, помимо удовольствия от моей беседы. Он знал, что я представитель Нью-Йорк Трибюн; в моем письме к нему об этом говорилось. Он знал, каково положение и какова сила Нью-Йорк Трибюн, особенно ее влияние на немцев в Америке. И мне показалось, что, учитывая отношения между немцами на родине и немцами за океаном, он посчитал целесообразным донести свою точку зрения на ситуацию до немцев в Америке, а также до американцев в подлинном, хотя и не официальном ключе. Граф Бисмарк этого не говорил. Это было моим предположением, в соответствии с которым я до определенной степени действовал, о чем подробнее расскажу чуть позже.

Графиня Бисмарк наблюдала за этим представлением, которое ей явно не нравилось, но вскоре улыбнулась и сказала мужу: «Ну, раз ты собираешься не спать, тебе нужно выпить чего-нибудь», подошла к буфету, смешала бренди с содовой, отнесла ему, приложила стакан к его губам и стояла рядом, следя за тем, чтобы он выпил все до дна, что он и сделал без видимого сопротивления. Он протянул пустой стакан жене и поблагодарил ее. Она обняла его, поцеловала, укоризненно, но любезно посмотрела на меня и исчезла. Поистине домашняя, поистине немецкая, совершенно очаровательная маленькая сценка.

Много лет спустя, после того как граф Бисмарк стал князем Бисмарком и более великой фигурой в Германии, чем видел мир, я снова встретил принцессу Бисмарк на обеде в Бад-Гомбурге, устроенном мистером Уильямом Уолтером Фелпсом, американским министром в Берлине. Мистер Фелпс долгое время был другом семьи Бисмарков и находился в непринужденных отношениях с главой этой семьи, который любил и уважал его. Это был случай симпатии между противоположностями. Никакой контраст не мог быть более полным, чем контраст между князем Бисмарком и мистером Фелпсом; но их отношения, как это часто бывает, от этого становились только дружески. Меня представили принцессе, и после обеда я спросил, помнит ли она этот полуночный инцидент на Вильгельмштрассе. Она попросила меня описать его, и я рассказал ей о том, что произошло. Она совершенно забыла об этом. Я спросил ее, могу ли я когда-нибудь рассказать эту историю. «Не вижу причин, почему бы вам этого не сделать», — ответила она. Годы спустя я снова увидел принцессу во Фридрихсру, и она спросила, повторял ли я когда-нибудь свой рассказ. Я ответил, что нет, но все еще намерен воспользоваться ее разрешением, что я сейчас и делаю.

Принцесса, полагаю, думала, что ей хотелось бы увидеть князя, изображенного в такой интимной манере и в таких отношениях со своей женой. Ее жизнь всегда протекала в нем и для него. Она хорошо знала, что думает мир; для мира он всегда был Железным Канцлером. Но в личной жизни он был любящим, преданным мужем, которому одна женщина отдала всё, что у нее было — всю свою любовь, правду, поклонение, — обожание, которого, пожалуй, не многие мужчины заслужили или получили от какой-либо женщины.

В «Письмах о любви» Бисмарка — которые едва ли являются любовными письмами — много говорится о его жене, и многое — в других книгах о Бисмарке, особенно в «Личных воспоминаниях» Сидни Уитмана, лучших из них всех. Принцесса навсегда останется в памяти как милый образ, а если бы она не была таковой, то все равно осталась бы в памяти как жена единственного великого немца своего времени; как женщина, которая сумела покорить воображение, некогда считавшееся своенравным, и сделать его и его самого своими. Качеством, отличавшим ее, была природная мягкость, которую она никогда не теряла в течение жизни, омраченной множеством забот и изнуряемой болезнями.

II

Когда графиня фон Бисмарк покинула маленькую комнату, королевский министр сразу же погрузился в свою тему, коей было не что иное, как история последних четырех лет, в течение которых он правил Пруссией. Многое из того, что он сказал, я повторил в Нью-Йорк Трибюн не очень долгое время спустя. Всё, что он сказал, или всё, что я мог вспомнить, я записал в ту же ночь перед сном. Однако в записях содержалось так много такого, что явно не предназначалось для печати и никогда не могло быть опубликовано, что, использовав столько, сколько, по моему мнению, можно было должным образом опубликовать, я уничтожил свою рукопись. Уходя, я сказал графу Бисмарку, что он знал, что разговаривал с журналистом, и тем не менее наговорил много такого, чего не мог бы пожелать сделать достоянием общественности. Он рассмеялся и ответил: «Ну, это ваше дело — разбираться».

Поэтому это по-прежнему мое дело — разбираться. Я, пожалуй, могу сказать немного больше, чем мог при жизни и императора, и князя, но не намного. Ибо, по правде говоря, я никогда вполне не понимал, почему доверительные признания перестают быть таковыми оттого, что те, кто их доверил, или те, кого они касаются, умерли. Человек, покидающий этот мир, оставляет свою репутацию, если таковая имеется, позади. Нескромность может повлиять на память о нем так же, как она могла бы повлиять на его прижизненную славу. В данном случае они возвысили бы славу графа Бисмарка; но это могло бы произойти за счет других, умалять которых он вовсе не желал. Так что по большей части я придерживаюсь общих мест.

О короле он говорил с удивительной свободой, но ни слова не сказал такого, что могло бы навредить суверену, которому он служил. Я процитирую еще раз фразу, которую уже повторял ранее:

«Вы республиканец и не можете до конца понять ту преданность, которую я питаю к королю, чьим предкам мои предки были преданы на протяжении сотен лет».

Тем не менее дело сводится к тому — и история уже давно приняла эту истину во внимание, — что между графом Бисмарком и его августейшим господином шел долгий конфликт. Если бы победил король, не было бы ни Австро-прусской войны, ни Франко-германской войны, ни Германского союза, ни какой-либо Германии в том виде, в каком мы знаем ее сегодня. Поэтому, когда нынешний германский император выставляет своего деда автором этих перемен, он предъявляет на деда ложные претензии. Пока он еще был принцем Вильгельмом Прусским, он говорил:

«Когда бы я ни слышал обсуждение какого-либо великого события в царствование моего деда, я никогда не слышу упоминания его имени, но всегда — Бисмарка. Когда я взойду на престол, именно мое имя вы услышите как автора политики и деяний моего правления».

Вильгельм Второй сдержал это обещание, но это не причина пытаться переписывать историю времен своего деда или лишать князя Бисмарка той славы, которая принадлежит ему и которую ему воздает мир. Каким бы могущественным он ни был, для этого он недостаточно могущественен.

Это отступление, но оно послужит выявлению главного факта: между королем и Бисмарком в 1866 году шла борьба, и победителем из нее вышел не король, а Бисмарк. В долгой войне с парламентом король и его министр были вместе, и король был столь же предан своему министру, сколь министр — королю. Но когда настал критический момент, все же следует признать, что зрячим оком и решающим голосом обладал Бисмарк, и именно его, а не короля ум был направляющим.

Через головы парламента и народа Пруссии, вопреки желанию короля, которого лишь в последний момент и с помощью последнего аргумента удалось склонить к согласию, Бисмарк шел своим путем.

«Только тогда, — сказал Бисмарк, — когда я убедил короля, что затронута его честь как солдата, он согласился на войну с Австрией. Никакие политические аргументы на него не действовали. Видение объединенной Германии во главе с ним самим во главе Германского союза его не ослепило.

„Австрия — мой брат, — говорил он, — война будет братоубийственной. Император и я связаны множеством уз, множеством интересов; прежде всего привязанностью и верностью. Я счел бы предательством нападение на суверена, который дал мне много доказательств доброй воли и которому я давал клятвы. Ничто не заставит меня сделать это“».

«И тем не менее, — продолжал Бисмарк, — он позволял мне делать шаг за шагом, каждый из которых неизбежно вел к войне. В долгом конфликте с парламентом он был со мной. Только благодаря его поддержке этот конфликт поддерживался и победа была возможна. В течение четырех лет не было выделено ни гроша. Мы наложили руку на государственные доходы, но управление должно было осуществляться отчасти за счет средств из того фонда королевской казны, который на протяжении поколений короли Пруссии копили для королевских целей. Подготовка к войне питалась из того же источника. Война с Данией оплачивалась в определенной степени из того же королевского кошелька. Ландтаг никогда не давал согласия на шлезвиг-голштинское предприятие и не хотел голосовать за единый талер на его ведение. До этого, когда я стал министром в сентябре 1862 года, моим первым шагом было объявление палате, что я намерен править без бюджета. Палата протестовала против этого как против неконституционного шага, каковым он, конечно, и был. Шесть месяцев спустя палата призвала короля отправить министров в отставку. Он ответил, что министры пользуются его доверием, а неделю спустя, вместо того чтобы отправить нас в отставку, объявил, что намерен править без парламента».

«Все это время я готовился к войне с Австрией после Дании. Король не мог не знать, что все это значит, но он не остановил руку и не лишил нас своего доверия. После мира с Данией не оставалось никаких причин для военных приготовлений, кроме Австрии. Но король по-прежнему позволял мне продолжать. В январе 1865 года парламент снова отклонил государственный бюджет. Король ответил на это захватом государственных доходов от имени государства. Публика ничего не знала о том, что у меня на уме. Парламент ничего не знал. Если бы можно было посвятить парламент в мои планы, бюджет был бы проголосован. Либералы признали это. Но посвятить парламент в мои планы означало бы посвятить в них Австрию. Это было невозможно. Нужно было ударить внезапно; ударить до того, как Австрия успеет собрать свои резервы, воспользоваться своими огромными ресурсами или выстроить в линию все разрозненные народности этой великой империи».

«Сколько я рассказал королю? Ну, ровно столько, сколько было необходимо на данный момент. Большая борьба с Его Величеством откладывалась до тех пор, пока момент конфликта не приблизился; пока не возникла необходимость сбросить маску. Кроме того, вы должны учитывать, что мне приходилось иметь дело не только с королем, но и с различными придворными влияниями, окружавшими его. Почти все они были враждебны мне. Многие из них обладали огромным влиянием на короля. Я мог потратить шесть недель на то, чтобы уговорить его дать согласие на ту или иную меру. Когда он обещал, входила какая-нибудь великая герцогиня и за полчаса сводила на нет мою шестинедельную работу».

Я прерываю ход этой речи, чтобы заметить, что долгое время спустя принц Бисмарк повторял ту же жалобу на великокняжеские вмешательства. Они никогда не прекращались. Они никогда не ослабевали. Этих грандиозных особ невозможно было примирить. У них была своя политика и свои цели, которые никогда не были целями Германии, но всегда — какого-нибудь германского княжества, с которым были связаны их личные интересы. Нет ничего более эгоистичного, чем второсортная королевская особа; сиятельство с герцогством, которое носовой платок покроет.

Бисмарк продолжил:

«В конце концов Австрия сыграла мне на руку. В апреле 1866 года она потребовала демобилизации прусских сил, которые в марте начали переходить на военное положение. Тогда я понял, что Господь предал ее в наши руки. Я представил это требование королю, сказав: „Я не знаю, готов ли Ваше Величество передать командование своей армией брату из Австрии“. Он тут же вспыхнул. Именно тогда он почувствовал, что затронута его честь солдата. С этого момента трудность заключалась в том, чтобы сдержать его. Мы были еще не совсем готовы. Объявлять войну немедленно было опасно. Было опасно, пожалуй, позволить моменту гнева короля пройти, как бы снова не возобладали мирные советы. Но нужно было пойти на один риск или на другой, и я выбрал второе. Два месяца спустя, 18 июня, была объявлена война, и король обратился к своему народу с манифестом, который был всем, чего только можно было пожелать. Всё остальное было в руках Бога сражений».

Затем пауза и пронзительный взгляд, после чего он продолжил:

«После Кёниггреца возникли те же трудности. Король поначалу не мог понять, почему эта победная кампания должна прерываться. Он больше не был королем. Он был фельдмаршалом, командующим силами Пруссии. Он выиграл великое сражение. Мощь Австрии была сломлена. Вена была во его власти. Германия ждала, чтобы узнать, кто — Австрия или Пруссия — станет ее будущим господином — ну, нет, не господином, но какое из двух государств будет главным в Германии и истинным лидером немецкого народа. Какой другой знак верховенства мог быть столь зримым, столь убедительным, как прусские армии в Вене, прусские войска, лагерем расположившиеся в Пратере, Дунай, обузданный и соединенный мостами нами, пруссаками? Когда вражеская столица находилась во власти победителя, почему бы ему не войти в нее? Какой великий солдат когда-либо воздерживался от этого?»

«Так, — говорил Бисмарк, — говорил король. Я осмелился напомнить Его Величеству о его нежелании воевать с императором Австрии и спросить, хочет ли он теперь, когда тот побежден, чтобы его еще и унизили. Это, казалось, задело его. Мы долго разговаривали. Его окружали генералы и князья, которые подталкивали его вперед, но в конце концов он склонился к моей точке зрения, которая была его собственной точкой зрения до войны. Так что вот мы в Берлине, а не в Вене, и, дай Бог, мы все снова будем друзьями, и когда-нибудь будет одна Германия, а не две, или двадцать, или пятьдесят, как в былые времена и сегодня. Плоды нашего триумфа еще предстоит пожинать».

Дважды за время этой беседы я вставал, чтобы уйти, но Бисмарк говорил: «Нет, я еще не закончил». В третий раз, когда было уже далеко за час ночи, я сказал: «Если я сейчас не уйду, графиня Бисмарк больше никогда не позволит мне видеться с вами». Это позабавило его, и он заметил: «Полагаю, вы думаете, что я клонюсь ко сну!» Но спать он не собирался. Он говорил почти два часа с неиссякаемой энергией и свежестью, с такой силой речи, в которой у него не было соперников.

ГЛАВА XXI / АМЕРИКАНСКАЯ ДИПЛОМАТИЯ В АНГЛИИ

I

Министры и послы, представлявшие Соединенные Штаты в Англии, представляют интерес как по отдельности, так и в целом. Столь длинная череда людей, преимущественно выдающихся, сродни династии. О некоторых забыли напрочь. О некоторых помнят смутно. Некоторые оставили неизгладимый след. Я знал добрую дюжину из них. Общественная память коротка. Если я скажу, что мистеру Чарльзу Фрэнсису Адамсу довелось оказать своей стране за рубежом большую услугу, чем любому американцу со времен Франклина — или со времен его деда Джона Адамса, которого в качестве дипломата, возможно, можно поставить выше Франклина, — если я скажу это, найдутся американцы, которым это покажется сомнительным. Но поскольку главная заслуга Адамса заключалась в справедливой угрозе войной Англии, если она выпустит на волю корабль «Александра», нынешние истории, написанные в дни, когда каждое враждебное по отношению к Англии действие приветствовалось, право оно или нет, воздали ему должное. Он был прав, тысячу раз прав, и мы не можем вспоминать об этом слишком часто.

Но что американцам также следует помнить, так это то, что когда мистер Адамс бросил перчатку в лицо лорду Расселу, это было сделано ни из вспыльчивости, ни по импульсу. Это был продуманный шаг министра, который взвесил все шансы, который решил, что открытая война лучше скрытой враждебности, и что он должен взять на себя ответственность. Вопрос в том, поддержал ли бы мистер Сьюард своего министра, если бы на слова министра „Это означает войну“ лорд Рассел ответил „Тогда будет война“. Но британское правительство знало — даже лорд Палмерстон знал — что они не правы; и они отступили. Но они отступили только потому, что мистер Адамс поставил перед ними альтернативу войны. Это было далеко не единственной его заслугой или единственным триумфом, но величайшим из всех.

Не будет преувеличением сказать, что дипломатические судьбы Соединенных Штатов находились в руках американского министра в Великобритании с 1861 по 1863 год; и, в сущности, до конца Гражданской войны. Слабый человек или некомпетентный министр повергли бы нас в прах. Адамс, конечно, не был ни тем, ни другим. Он был равен любому в своем деле в качестве министра. У него были интеллектуальные качества, и у него были личные качества. Более того, он был Адамсом. Он принадлежал к правящим классам, к одной из немногих великих американских семей, в которых традиции и дары управления передаются по наследству. Философ, разделивший население Массачусетса на мужчин, женщин и Адамсов, произвел строго научное распределение. Адамсы принадлежали к тому меньшинству, которое под тем или иным именем и во всех странах правит одинаково. Оно правит не меньше тогда, когда считает нужным позволить демократии считать себя всемогущей, чем тогда, когда берет бразды правления в свои руки как аристократия.

Я знал мистера Адамса. Мистер Ричард Генри Дана-младший, сгладивший для меня столько дорог, дал мне рекомендательное письмо к нему. Это было в 1867 году. Дни смут и конфликтов прошли. Его великая работа была завершена, но он оставался министром до 1868 года. Дипломатическая миссия тогда находилась на Портленд-плейс. Мистер Моран был секретарем миссии; отличный чиновник, чья служба на этом посту в Лондоне длилась семнадцать лет и в конце концов была вознаграждена повышением до Лиссабона в качестве министра. Он был хорошим сторожевым псом. Секретарь, какого бы ранга он ни был, должен быть таковым. Подобно Горацию, он должен удерживать мост, пусть даже против собственных соотечественников. Они — вольски. Когда я попросил о встрече с мистером Адамсом, мистер Моран вполне справедливо захотел узнать причину, и когда я предъявил письмо мистера Даны, мистер Моран сначала подумал, что оно адресовано ему, и лишь после того, как я объяснил, что оно от мистера Даны, который был другом мистера Адамса, и что у меня нет иной цели, кроме как вручить это письмо, бдительность мистера Морана ослабла. Впоследствии мы стали друзьями.