«Американские приключения: Вторая поездка «Дома за границей»»

Спешу добавить, что следующая перепись населения несомненно покажет значительный рост во всех этих городах. В Рали я обнаружил, что на этом настаивает каждый. Город растет, это развивающееся место; здесь вовсю идет новое строительство, и когда вы справляетесь о численности населения, передовые горожане готовы оценить свой город гораздо выше, чем это сделали переписчики несколько лет назад. Они называют цифру в тридцать тысяч вместо двадцати и готовы ошеломить вас статистикой о количестве учащихся в школах и колледжах по сравнению с общим населением города — статистикой, показывающей, что пусть Рали и невелик, но он прогрессивен. Что вполне справедливо.

Я припоминаю, как судья Фрэнсис Д. Уинстон, бывший вице-губернатор штата, прокурор федерального округа и самый обаятельный рассказчик баек в Каролинах, вставил одну историю в обсуждение населения Рали, завязавшееся однажды вечером за обедом в Загородном клубе.

— Один антрепренер, — сказал он, — как-то раз пытался взять взаймы деньги под строительство нового городка на «буме». Он пришел к банкиру и показал ему карту — не того, чем город был на самом деле, а того, чем, по его утверждению, он собирался стать. „Вот, — говорил он, — здесь будет стоять ратуша. На этом участке расположится оперный театр. Вон там у нас будет прекрасный парк. А на этом углу мы воздвигнем высокое гранитное офисное здание“.

«Но, — холодно возразил банкир, — мы ссужаем деньги исключительно на основе численности населения».

«Все в порядке, — ответил антрепренер. — Если измерять любым известным стандартом, кроме реального подсчета, наше население составляет двести тысяч человек».

Я не стану пытаться выжать из этой байки большего, чем рекомендация обратить на нее внимание секретарю Торговой палаты в каждом городе Соединенных Штатов.

Рали расположен всего в семи милях от точного центра Северной Каролины. Земля, на которой стоит город, была приобретена штатом в 1792 году у некоего Джоэла Лейна, чей прежний дом стоит поныне. Город был распланирован квадратом со стороной в одну милю, причем место для Капитолия штата было выбрано прямо в его центре, а участки продавались штатом частным лицам, причем выручка от этих продаж пошла на постройку Капитолия. В результате парки, улицы и тротуары первоначального старого города по-прежнему принадлежат штату Северная Каролина, и город осуществляет юрисдикцию над ними лишь по милости правительственных органов штата. Рали, разумеется, далеко перерос свои изначальные размеры, и управление городом за пределами первоначального квадратного мили в центре устроено так же, как и в других городах.

Хотя в Рали нет того налета старины, который отличает многие старые южные города, заставляя их радовать глаз и воображение, на его широких улицах то тут, то там попадается здание, достаточно старое для того, чтобы избавить город от всякой атмосферы грубой новизны и сделать его уютным на вид. Тротуары здесь широкие; когда мы были в Рали, на главных улицах они были вымощены в основном старым кирпичом приглушенного красного цвета, который, впрочем, извлекали и заменяли цементом. Не будучи жителем Рали и, следовательно, не обязанный ежедневно вышагивать по неровной кирпичной мостовой, я огорчился, наблюдая эту победу практичности над красотой.

Одной из приятных старых построек является отель «Ярборо», в котором останавливались мой спутник и я. «Ярборо» — исключительно хороший отель для города с размерами Рали, особенно, можно добавить, если этот город находится на Юге. Капитолий, возвышающийся среди деревьев в небольшом парке, также напоен великолепным ароматом старины. В одном из многочисленных простых и строгих залов этого здания моего спутника и меня познакомили с джентльменом, бывшим в ту пору губернатором штата. Мне показалось, что во взгляде его читались и усталость, и тревога, и что во время нашей беседы он чего-то ждал. Я не знаю, как во мне зародилось это впечатление, но оно было вполне отчетливым. Покинув приемную губернатора, я спросил сопровождавшего нас джентльмена, не болен ли он.

— Нет, — ответил тот. — Все наши губернаторы выглядят так после того, как побудят в должности некоторое время.

— От переутомления?

— Нет, от заезженной шутки — той шутки про то, «что губернатор Северной Каролины сказал губернатору Южной Каролины». Каждый, кто встречается с губернатором, вспоминает об этой шутке и твердо верит, что никому до него еще не приходило в голову применить ее подобным образом. И потому они все вываливают ее на него. Первые несколько месяцев наши губернаторы переносят это довольно стойко, но после начинают ломаться. Они чувствуют, что должны улыбнуться, но не могут. Они начинают страшиться встреч с незнакомцами и выказывать это своим поведением. В частной жизни у нашего губернатора было весьма приятное выражение лица, но, как и все остальные, на службе он приобрел выражение чугунной собаки.

Самым известным жителем Рали является Джозефас Дэниелс, министр военно-морского флота и издатель газеты «News and Observer» из Рали. Эта утренняя газета и «Times», конкурирующая с ней вечерняя газета, являются, насколько мне известно, единственными ежедневными изданиями в городе.

Господина Дэниелса столь много обсуждали, что мне было крайне интересно послушать, что о нем говорят в Рали. Его знали лично все. Сотрудники его газеты, судя по всему, очень тепло к нему относились; остальные придерживались самых разных мнений.

В 1894 году господин Дэниелс прибыл из Вашингтона, округа Колумбия, где он служил главным клерком в министерстве внутренних дел при министре Хоке Смите, и приобрел газету, владельцем которой оставался с тех пор. В первые годы под руководством господина Дэниелса газета, как говорят, переживала тяжелые финансовые неурядицы, и ходит забавная байка о том, как однажды была выплачена зарплата служащим. Согласно этой истории, бизнес-менеджер газеты пришел однажды к господину Дэниелсу и сообщил, что для выдачи жалованья ему не хватает шестидесяти долларов и он понятия не имеет, где их раздобыть. Единственным ликвидным активом в поле зрения оказалось, как утверждается, несколько ящиков патента под названием «Средство миссис Джо Персонс», которые «News and Observer» приняла в качестве оплаты за рекламную площадь. У господина Дэниелса нашлось несколько долларов, а у его бизнес-менеджера — железнодорожный проездной. Вооружившись этими средствами, последний отправился в разъезды и распродал патентное средство за сумму, достаточную для покрытия дефицита.

До назначения на пост министра военно-морского флота господин Дэниелс, судя по всему, воспринимался многими жителями Рали как добрый, ревностный, трудолюбивый человек, обладающий значительным личным магнетизмом и хорошим политическим нюхом — человек, способный уловить направление бега стаи, срезать путь и вмиг оказаться во главе. Иными словами, оппортунист. Хотя он не получил глубокого образования и как публицист далек от изысканности, говорят, что он писал сильные передовицы. «Когда его передовицы бывали хороши, — заметил один джентльмен, — это происходило потому, что он чем-то взволнован и ему порой удается привнести в текст накал собственной индивидуальности». Его кабинет бывал — и остается таковым, когда он находится в Рали, — своего рода политическим штабом, и он привык писать передовицы, в то время как полдюжины политиков рассаживались вокруг его стола и беседовали.

Своей газетой он принес немало пользы штату, в особенности последовательной борьбой за сухой закон и за расширение возможностей общественного образования. Мощное просветительское движение в Северной Каролине началось с группы людей, среди которых главными фигурами были покойный губернатор Чарльз Б. Эйкок, прозванный «образовательным губернатором»; доктор Э. А. Олдерман, который, хоть и является президентом Виргинского университета, родом из Северной Каролины и некогда возглавлял университет этого штата; доктор Чарльз Д. Маккивер, заставивший штат принять принцип высшего образования для женщин, и другие лица со столь же высокими устремлениями. Один джентльмен, далеко не безусловный поклонник господина Дэниелса, говорил мне, что без его помощи тот крупный прогресс в образовании, которого штат несомненно добился за последние годы, вряд ли мог бы состояться, и что то же самое относится и к сухому закону, который был принят в Северной Каролине.

— Что он за человек? — спросил я этого джентльмена.

— Он старого толка методист, — ответил тот. — Это из тех людей, что верят, будто кит проглотил Иону. У него ровно те же представления о религии, что и в детстве. Я расхожусь с его политическим курсом, его политикой, его методами мышления, но, думаю, здесь никто не сомневается в том, что он старается не только сам поступать нравственно, но и заставить других принять в качестве правил общественного поведения тот самый кодекс, в который он искренне верит и которому несомненно следует. Его мыслительные процессы зачастую грубы, однако ему не занимать природной сметки и способности ориентироваться в складывающейся обстановке.

— Он не из аристократического класса, чем, вероятно, и объясняется то, что, впервые заняв министерский пост, он не сумел разглядеть необходимость флотской дисциплины и пользу военно-морских традиций.

— Он был ярым последователем — я бы сказал, поглотителем — Брайана, целиком и полностью проглатывая все причуды «Великого Простеца». Более или менее шутливо поговаривали, — но несомненно на какой-то доле правды, — что он был «министром войны во всех кабинетах Брайана». Это показывает, куда ставил его Брайан. И тем не менее, когда Брайан порвал с Вилсоном и покинул кабинет министров, Дэниелсу показалось удивительно простым отбросить брайанизм, дотоле составлявший самую суть его жизни, и сделаться не менее ярым сторонником президента.

— Когда его впервые ввели в состав кабинета, он явно считал тонкости светского обращения сущим пустяком или даже проявлением изнеженности. У него почти отсутствовало чувство уместности, и потому он то и дело совершал бестактности; но он наблюдателен; за время пребывания в должности министра он многому научился — как в том, что касается его работы в министерстве, так и в отношении изяществ официальной светской жизни».

Ко времени нашего визита в Рали я еще не был знаком с господином Дэниелсом и не слышал его выступлений. С тех пор я слышал его неоднократно и беседовал с ним. Кроме того, я беседовал о нем с целым рядом людей, которым доводилось более или менее близко с ним сталкиваться. Как известно, флотские офицерские круги испытывали к нему редкостное единодушное отвращение. Это продолжалось вплоть до нашего вступления в войну. Насколько сильно изменилось положение дел с тех пор, сказать не берусь. Один известный во флоте офицер совершенно серьезно заявил мне, будто полагает, что флот только выиграл бы, лишись он двух своих лучших дредноутов, если бы взамен удалось избавиться и от господина Дэниелса. Подобные настроения царили среди офицеров с поразительным единодушием. С другой стороны, однако, один высокопоставленный офицер, находившийся в довольно близких отношениях с министром, сообщил мне, что он и впрямь исправился по мере накопления опыта. Этот офицер утверждал, что, когда господин Дэниелс только заступил на должность, он казался настроенным решительно враждебно к флотским офицерам. «У него создавалось впечатление, будто они плетут политические интриги и работают в собственных интересах. То были дни, когда он, судя по его отношению к матросам, едва ли не поощрял неповиновение в их среде — в противовес своему отношению к их начальникам. Разумеется, это деморализовывало службу. Но со времени ухода Брайана из кабинета в министре произошла заметная перемена». Из нескольких источников я слычал те же свидетельства. Мне еще не доводилось слышать, чтобы кто-то назвал господина Дэниелса по-настоящему способным министром военно-морского флота, но многие говорили, что он стал лучше.

Лично он человек весьма располагающий к себе. У него доброе и мягкое лицо; черты его лица интересно-неправильны, а вокруг рта и глаз залегли глубокие морщины — причем первые придают дополнительный оттенок и без того лукавому блеску глаз. Тембр его голоса напоминает мне голос Джорджа М. Коэна. Вряд ли он оратор в том смысле, в каком им является Брайан, однако ему не чужды простые ораторские приемы — как, например, дрожание голоса, призванное выразить волнение, которое я не раз слышал в его исполнении при произнесении таких фраз, как «ве-е-ликий Дэ-э-эл Ве-е-ебстер!». Кроме того, он носит низкий отложной воротничок и черный галстук-шнурок — факт, который не стоило бы отмечать, если бы они не составляли часть того, что превратилось едва ли не в униформу политиков более или менее брайановского толка. В подобных людях неизменно обнаруживается нечто от пастора и нечто от актера.

Однажды я спросил у одного из знаменитых вашингтонских корреспондентов, что он за человек, этот господин Дэниелс.

— Это человек, — ответил он, — с которым вам захотелось бы отправиться на охоту в его родную Северную Каролину. Он был бы хорошим компаньоном и знал бы уйму забавных историй. Он полон добрых намерений. Если бы вы знали его до войны, и если бы вы ему приглянулись, и вам захотелось бы прокатиться на линкоре, он с готовностью отдал бы приказ подать линкор и отправить вас на прогулку, пусть даже это чуточку и запутало бы весь флот. Это вполне в духе того, как он устраивал для киношников съемки сцен на палубе линкора — на что он дал разрешение. Он не видел причин, почему бы это было неправомерно, и те люди, которые восхищаются им больше всего, принадлежат к числу тех, кто точно так же не видит в этом ничего неправомерного. Главный изъян его натуры — отсутствие личного достоинства или хотя бы того достоинства, которое подобает ему в силу занимаемого поста. Если вы сидите рядом с ним и он расположен к вам дружески, он запросто может закинуть вам руку на плечо или похлопать по колену во время разговора.

— Но если бы какой-нибудь его друг явился к нему и убедил его в том, что ему недостает достоинства, он, по моему суждению, относится к числу тех людей, которые от этого стали бы только хуже. То есть, попытайся он обрести достоинство, он бы его не добился, а просто превратился бы в самодура. На мой взгляд, это обнаруживает его глубокую, неискоренимую слабость, ибо не только выставляет его человеком, не доросшим до своей должности, но и мешает ему постичь ту основополагающую вещь, на которой зиждется флотская дисциплина. И тем не менее как человек он вам симпатичен. Но как министр военно-морского флота и в особенности как военный министр — решительно нет.

Спустя некоторое время после нашего визита в Рали мой спутник и я услышали выступление министра Дэниелса в Чарлстоне. Он рассказал забавную историю и порассуждал о флоте на общие темы. То было еще до вступления Соединенных Штатов в войну. Я не знаю, каков был изначальный замысел его речи, но на деле это оказалась речь против военной подготовки. Равно как и речь, произнесенная по тому же случаю Лемуэлем П. Паджеттом, председателем комитета Палаты представителей по делам военно-морского флота. Это была лицемерная речь, речь, призванная усыпить бдительность страны, речь, которая сама по себе должна была послужить достаточным доказательством профессиональной непригодности господина Паджетта к работе в этом комитете. Господин Дэниелс утверждал, что «готовность Германии не уберегла Германию от войны»; этого, казалось бы, было достаточно, но одно его высказывание повергло меня в абсолютное изумление. Звучало оно так:

«Тот южный государственный деятель, который лучше служит своему краю, лучше служит стране».

"The Southern Statesman who serves his section best, serves the country best."

Пусть читатель на мгновение задумается над подобным изречением. Если развить эту мысль дальше, что она будет означать? Не будет ли столь же логичным заявить, что тот, кто лучше всего служит самому себе, лучше всего служит стране? Это теория узкого местничества и, по меньшей мере косвенно, теория индивидуализма тоже. А местничество и индивидуализм — это два величайших проклятия Соединенных Штатов.

Сопоставьте со словами господина Дэниелса слова Джона Хея, который, облекая тонкий патриотизм в паутину изящного юмора, говорил:

«В смятении чувств относительно своего происхождения и жизненного опыта я могу лишь принять вид глубокого смирения на любом сборище любимых сынов и признаться, что я не кто иной, как американец».

Или же сравните с ними знаменитые слова Патрика Генри:

«Я не виргинец, а американец».

Очевидно, одна из точек зрения ошибочна. Быть może, господин Дэниелс понимает вопросы местничества лучше, чем Патрик Генри или Джон Хей. Во всяком случае, чарлстонская публика устроила ему овацию.

ГЛАВА XXVII ПРИМЕЧАТЕЛЬНОСТИ «СТАРОГО СЕВЕРОКАМЕРНОГО ШТАТА»

Две вещи из числа наиболее интересных, увиденных нами в Рали, — это образцовая тюрьма на верхнем этаже нового здания окружного суда, где томилась в ожидании суда кучка весьма простодушных на вид крестьян, обвиняемых в производстве «бутлегерского» (иначе говоря, самогонного) виски, и Зал истории Северной Каролины, занимающий целый этаж в прекрасном новом здании Администрации штата напротив Капитолия. У верхней площадки первой лестницы в здании Администрации находится мемориальная доска в честь Уильяма Сидни Портера («О. Генри»), родившегося в Гринсборо, штат Северная Каролина, с барельефом писателя работы Лорадо Тафта. Стоит упомянуть, что Портер приходился родственником Уорту Бэгли — молодому энсину, ставшему единственным американским морским офицером, погибшим в испано-американской войне. Бэгли доводился братом миссис Джозефас Дэниелс. Памятник ему установлен в парке перед Капитолием. Если не считать Портера, единственным известным в наше время писателем, которого я слышал упомянутым в связи с Северной Каролиной, был преподобный Томас Диксон, чье имя, пожалуй, наиболее знакомо по фильму «Рождение нации», снятому по одному из его романов. Господин Диксон родился в городке Шелби, штат Северная Каролина, и в течение нескольких лет был пастором баптистской церкви Табернакл в Рали.

Зал истории, где собрано великое множество реликвий штата, — один из самых увлекательных музеев, каких мне доводилось посещать. Невозможно перехвалить полковника Фреда А. Олдса и мистера Маршалла Де Ланси Хейвуда из Исторического общества Северной Каролины за то, каким они его сделали. Как и в случае с Музеем Конфедерации в Ричмонде, здесь невозможно передать более чем смутное представление об интересе, представляемом экспонатами музея. Из тех экспонатов, что я отметил для себя, я упомяну лишь несколько. Там было написанное из Парижа письмо рукой Джона Пола Джонса с просьбой прислать экземпляр Конституции Северной Каролины; там было предупреждение от Ку-клукс-клана, выданное некому Бену Тернеру из округа Нортгемптон; и там находилось старое газетное объявление за подписью Джеймса Джона Селби, портного из Рали от 24 июня 1824 года, в котором предлагалась награда в десять долларов за поимку и возвращение двух беглых «ученичков, юридически связанных обязательством, по имени Уильям и Эндрю Джонсон». Последний из названных мальчиков — это тот самый Эндрю Джонсон, который впоследствии стал откровенно посредственным президентом Соединенных Штатов. Кроме того, там хранился поистине трагический сувенир времен Гражданской войны — записка, обнаруженная зажатой в мертвой руке полковника Айзека Эйвери из 6-го Северокаролинского полка, который пал, командуя бригадой во второй день сражения при Геттисберге.

Скажи моему отцу, что я умер лицом к врагу.

Эти слова павший офицер написал левой рукой, поскольку правая его рука была парализована смертельным ранением. Вместо чернил он воспользовался собственной кровью.

В музее также можно увидеть вахтенный журнал пирата Черная Борода, который, как сообщил мне один из смотрителей музея, являлся тем же человеком, что и Эдвард Тич. Черная Борода, чье имя увековечено в названии острова Черной Бороды у побережья Южной Джорджии, нашел свою гибель, столкнувшись с крейсером, снаряженным виргинским губернатором Спотсвудом и шедшим под командованием лейтенанта Майнарда. Майнард обнаружил корабль Черной Бороды у пролива Окракок на побережье Северной Каролины. Прежде чем он и его люди успели высадиться на пиратское судно, пираты сами перебрались на их борт. Завязалась ожесточенная схватка, но пираты потерпели поражение, причем сам Майнард в единоборстве на шпагах убил Черную Бороду. Среди местных жителей Окракока бытует легенда, будто неудача постигла Черную Бородку в тот раз из-за несчастливого числа его брачных авантюр — рассказывают, будто у него было тринадцать жен. Говорят также, что победители отрубили ему голову и повесили ее на нок-реи своего корабля, а тело бросили в море, и что стоило телу коснуться воды, как голова принялась звать: «Сюда, Эдвард!», после чего обезглавленное тело трижды обоплыло вокруг корабля. Лично я полагаю, что в достоверности этой части предания могут быть некоторые малейшие сомнения. Ибо, хотя с одной стороны можно сказать, что плавать вокруг в столь бесцельной манере как раз и пристало человеку без головы, с другой стороны возникает вопрос: стал бы человек, у которого только что отсекли голову от туловища, утруждать себя столь долгим заплывом?

И какое же множество других богатейших исторических сокровищ!

Знаете ли вы, например, что шотландская героиня Флора Макдональд, которая после битвы при Каллодене в 1746 году помогла принцу Чарльзу Эдуарду бежать, переодевшись служанкой, накануне Войны за независимость прибыла в Америку с мужем и многочисленной родней и поселилась в Кросс-Крике (ныне Фейетвилл) в Северной Каролине? Когда генерал Дональд Макдональд поднял королевский штандарт во время Революции, ее муж и многие сородичи примкнули к нему, и впоследствии они были захвачены в плен в битве у моста через Мурс-Крик в 1776 году и отправлены в Филадельфию. Да; и пряжки для подвязок Флоры Макдональд ныне хранятся в музее в Рали.

Портрет капитана Джеймса Джона Уэдделла из ВМС Конфедерации, принадлежавшего к знаменитому северокаролинскому роду, напоминает о его послевоенном походе в качестве командира «Шенандоа», когда он, не ведая о том, что война окончена, месяцами промышлял грабежом федеральных торговых судов в южных морях.

Музей, разумеется, содержит множество мундиров, принадлежавших видным военачальникам Конфедерации, и старых знамен, среди которых есть то, что считается изначальным флагом Конфедерации. Этот флаг был спроектирован Орреном Р. Смитом из Луисбурга, Северная Каролина, и изготовлен в том же городе. Журналы конфедеративного Конгресса свидетельствуют, что на рассмотрение было представлено бесчисленное множество проектов флага, что Комитет по флагу доложил об отклонении и возвращении всех проектов, поскольку комитет утвердил собственный; тем не менее притязания господина Смита на то, что автором окончательно принятого флага является он, подкреплены столь весомыми доказательствами, что ветераны Конфедерации на своем общем съезде, проходившем в Ричмонде в 1915 году, приняли резолюцию в его поддержку.

Также в музее выставлена пронизанная пулями дымовая труба конфедеративного броненосного тарака «Албемарл», построенного на ферме Питера Е. Смита у реки Роанок и считающегося первым в истории судном, спущенным на воду боком. «Албемарл», после славной боевой карьеры, был потоплен лейтенантом ВМС США Кушингом в ходе его знаменитой вылазки с торпедой, закрепленной на шесте у носа катера. Как помнится, сам катер пошел ко дну от взрывной волны, и спастись под вражеским огнем вплавь удалось лишь Кушингу и одному матросу из его команды.

Северная Каролина также заявляет — и не без некоторого основания — будто первым английским поселением на этом континенте было вовсе не Джеймстаунское, а поселение экспедиции сэра Уолтера Рэли под началом Амадаса и Барлоу, высадившейся на острове Роанок 4 августа 1584 года и пробывшей там несколько недель. Колония в Джеймстауне, утверждают жители Северной Каролины, была лишь первой, которой удалось прижиться.

Китти-Хок в Северной Каролине, через пролив от острова Роанок, является местом первого в истории полета человека на аэроплане — именно там братья Райт испытывали свой первый примитивный летательный аппарат среди песчаных дюн Килл-Дэвил. Часть оригинального аэроплана бережно хранится в музее. Мне также нельзя покидать музей, не упомянув изрешеченную пулями шляпу генерала В. Р. Кокса и его серый военный мундир с обагренным кровью разрывом спереди, оставленным осколком снаряда. Сын генерала, господин Альберт Кокс, сопровождал нас по музею, когда мы остановились возле этой суровой реликвии. «Снаряд распорол отцу грудь спереди, — рассказал он, — испортил мундир, который обошелся ему в 550 долларов конфедеративными деньгами, и повредил цепочку для часов. Тем не менее он дожил до того, чтобы принять участие в последней атаке при Аппоматтоксе, а цепочка для часов пострадала не настолько сильно, чтобы ее нельзя было носить, добавив несколько новых колец». И он показал нам то место, где была починена цепочка, которую он сам носил в ту пору.

Необходимо сказать пару слов и о Сельскохозяйственном и механическом колледже Северной Каролины — учебном заведении, ведущем превосходную работу и делающем это эффективно как в собственных стенах, так и посредством выездных курсов. Пятьдесят два процента студентов этого колледжа оплачивают свое обучение самостоятельно, полностью или частично. И что еще лучше, восемьдесят три процента выпускников в дальнейшем не изменяют практической деятельности — необычайно высокий показатель.

Президент колледжа, доктор Д. Х. Хилл, — сын генерала Конфедерации того же имени, которого называли «Железнобоким Юга».

В Рали и его окрестностях имеется ряд других важных учебных заведений, а одно из них, если и не важное, то по меньшей мере забавное. Это «Университет Латты», представляющий собой несколько ветхих хибар в негритянском поселке Оберлин на окраине Рали.

«Профессор» Латта — один из тех редких негров, в которых манеры общения с белыми людьми старого доброго южного чернокожего сочетаются со сметкой «нового призыва» из сферы высоких финансов. Много лет назад у него зародилась идея основать близ Рали негритянскую школу, которой он и присвоил вышеупомянутое название. У него не было ни средств, ни кредита, ни образования — или почти никакого. Тем не менее у него были идеи, центральная из которых сводилась к тому, что Новая Англия — это земля изобилия. Держа «университет» в голове и прихватив разношерстную коллекцию фотографий, он ухитрился совершить турне по северным городам и вернулся с набитыми карманами. В результате он раздобыл немного земли, возвел каркасные здания, собрал вокруг себя несколько юнцов и полностью погрузился в карьеру университетского президента.

Покуда денег хватало, Латта довольствовался тем, что плыл по течению со своей школой. Когда же на дне мешка показалось дно, он вложил последние сбережения в еще один билет на север и, вооружившись своим титулом «президента», выступал с речами перед северными аудиториями, пополняя финансы за счет их пожертвований.

Наконец, в качестве главного деяния своей карьеры Латта умудрился раздобыть билет до Европы и пробыл там несколько месяцев. Вернувшись, он пополнил свое имущество рукописью: «История моей жизни и труда», которую опубликовал и которая являет собой один из самых диковинных фолиантов, что мне довелось повидать.

Книга иллюстрирована — главным образом фотографиями самого автора. Одна из картинок озаглавлена: «Преподобный М. Л. Латта в ту пору, когда он только начинал строить Университет Латты». На ней Латта запечатлен с кончиками пальцев, покоящимися на маленьком столике. На другом снимке он позирует с одной поднятой рукой и другой, покоящейся на том же самом маленьком столике, в чем нет ни малейшего сомнения. Впрочем, подпись под этой фотографией гласит: «Преподобный М. Л. Латта выступает с речью в Потакете, шт. Род-Айленд, в помещениях И. А. М. Х.». Обе фотографии донельзя отчетливо сделаны в фотоателье. На другой странице мы видим: «Преподобный М. Л. Латта и три его выдающихся президента». В данном случае Латта просто присваивает себе правый верхний угол, а прочими запечатленными выдающимися особами являются экс-президенты Рузвельт, Мак-Кинли и Кливленд. Главной же иллюстрацией служит «монтаж», где фотография выглядящего с иголочки Латты наложена на совершенно очевидно нарисованную картину с изображением зала, полного людей в вечерних туалетах, и все они смотрят на Латту, стоящего на сцене — исполненного достоинства, обходительного, внушительного и полностью принаряженного стараниями «ретушера». Этот снимок озаглавлен так: «В аудитории в Лондоне, в 1894 году». Подобная изобретательность проявляется и на изображениях «университетских» зданий, где одно и то же каркасное сооружение, сфотографированное с противоположных торцов, в одном случае выступает как «Общежитие для молодых леди», а в другом — как «Часовня и общежитие для молодых людей».

В своей автобиографии Латта рассказывает, как в ходе получения собственного образования он добывал деньги, преподавая в окружной школе во время каникул. Он говорит:

Оплатив все расходы, я вернулся на учебу почти со ста долларами в кармане. По возвращении я смог одеваться поистине очень аккуратно, и барышни встречали меня на лужайке весьма сердечно во время часа для общения. До того как я пошел преподавать в школу, среди девушек и парней было принято говорить просто «Латта»; но стоило мне вернуться со ста долларами, как по всему студенческому городку зазвучало «мистер Латта». Я слышал, как барышни шушукались между собой: «Бьюсь об заклад, мистер Латта не пойдет с тобой гулять — он будет переписываться со мной сегодня после обеда». Я не обращал на это внимания. Я говорил себе: «Разве вы не видите, что делают сто долларов?»

В другом месте профессор раскрывает, как он пришел к мысли написать свою книгу: «Профессор Кинг, один из преподавателей Университета Латты, сказал мне: „Если бы я сделал то, что сделал ты, я бы написал историю своей жизни еще несколько лет назад“».

Лучшая часть книги, однако, содержит рассказ Латты о его делах в Лондоне:

В самую пору перед моим отъездом из города Лондона меня пригласил выступить с речью один выдающийся друг, близкий родственник королевы Виктории. Он сказал мне, что в одном из больших залов этого города состоится собрание. Название зала мне никак не упомнить. Он пригласил меня присутствовать. Упомянутый мной выдающийся друг председательствовал на встрече. Присутствовала огромная аудитория. Если память мне не изменяет, я был единственным негром в зале. Джентльмен подошел ко мне и осведомился, не выступлю ли я с речью. Я ответил, что уже произнес одно обращение вдобавок к нескольким проповедям, которые я прочитал, и полагаю, что во время своего пребывания здесь выступать больше не стану. Тем не менее я принял приглашение и выступил.

Затем профессор рассказывает, как его представили в качестве человека, чьи выступления «были одними из самых талантливых из всех, что когда-либо звучали в Лондоне». Кроме того, он приводит свою речь полностью. Последовали великие события. Его неназванный выдающийся друг, «близкий родственник королевы», вскоре после этого подошел к нему, как он утверждает, и поинтересовался, «бывал ли он когда-нибудь во дворце».

Латта продолжает:

Он сказал мне: «Если вы заглянете ко мне перед отъездом из города и зайдете навестить меня, я возьму вас с собой во дворец и представлю королеве». Я ответил, что непременно так и сделаю, что наслышан о королевском троне и мне было бы весьма интересно повидать дворец. Он заметил, что, по его мнению, мне понравится, поскольку правительство у них устроено совсем не так, как у нас.

Я заглянул к нему домой, как и обещал, и он отправился со мной во дворец. Королева, разумеется, знала его. Его приняли очень тепло. Во дворце все так сверкало золотом, что мне пришлось остановиться и задуматься, где я нахожусь. Он представил меня королеве и сказал ей, что я из Северной Америки. Он сообщил ей, что я выступал на собрании под его председательством и его очень впечатлила моя речь. Он поведал ей, что у нас собралась огромная аудитория и все присутствующие остались выступлением весьма довольны. Королева произнесла, что бесконечно рада знакомству со мной и была бы не прочь присутствовать и послушать ту речь, которую, по словам ее кузена, я произнес... Она добавила, что надеется, будто мой визит в их город станет не последним. Я пожал ей руку и распрощался. Выдающийся друг провел меня повсюду и показал различные залы дворца, после чего я распрощался и с ним.

В Рали, пожалуй, любят Латту по-своему. Их забавляет его способность отправляться на север и добывать там деньги, и говорят, что он и сам отдает себе отчет в происходящем. Так оно и должно быть. Немногие южные негры могут похвастаться столь комфортабельным жилищем, как наилучшим образом ухоженное здание «Университета Латты» — резиденция самого Президента.

ГЛАВА XXVIII\nПОД ПЕРЕЗВОН КОЛОКОЛОВ СТ. МАЙКЛ

And where St. Michael's chimes

The fragrant hours exquisitely tell,

Making the world one loveliness, like a true poet's rhymes.

—Richard Watson Gilder.

Говорят — кажется, миссис Т. П. О'Коннор, — что если двадцать пять рекомендательных писем в Нью-Йорк могут принести одно приглашение на обед, то одно рекомендательное письмо в Чарлстон принесет двадцать пять приглашений. Если это и преувеличение, то, по крайней мере, в правильном направлении, то есть в сторону истины. Ибо хотя знаменитая «эксклюзивность» Чарлстона вполне реальна и делает рекомендательные письма крайне необходимыми для приезжих, желающих познакомиться с общественной жизнью города, такие письма приносят в Чарлстоне, как и предполагает миссис О'Коннор, вполне конкретные и восхитительные результаты.

Сразу по прибытии мы с моим спутником разослали несколько привезенных с собой писем, и вскоре в гостиницу стали приходить визитные карточки на наше имя. Появились и вежливые записочки, доставленные в большинстве случаев от руки по старой чарлстонской традиции — обычаю, который приятно сохранился с тех времен, когда почты не существовало, зато было вдоволь рабов для поручений. Говорят, что даже по сей день приглашения на знаменитые балы Святой Цецилии в Чарлстоне разносят вручную.

Одна из полученных нами записок открыла нам характерную особенность города. В ней содержалось приглашение занять места в церковной скамье знатного семейства в церкви Сент-Майкл в предстоящее воскресное утро. Чтобы осознать всю значимость такого приглашения, следует понимать, что Сент-Майкл для Чарлстона в социальном плане — это то же самое, что Сент-Джордж на Ганновер-сквер для Лондона. Это прекрасное старинное здание, окруженное историческим кладбищем и увенчанное изящным белым шпилем с великолепными колоколами, отчетливо напоминает архитектурный почерк сэра Кристофера Рена; однако построено оно не Реном, поскольку тот скончался за много лет до 1752 года, когда был заложен краеугольный камень церкви Сент-Майкл. Когда британцы покидали Чарлстон (или Чарлз-Таун, как это название значится в ранних хрониках), занятый ими во время Войны за независимость, они к ужасу горожан увезли с собой колокола Сент-Майкл и церковные книги. Серебро, однако, удалось спасти: его спрятали на плантации в нескольких милях от Чарлстона. Позже колокола вернули.

Чарлстон до Войны за независимость делился на два прихода: Сент-Майкл к югу от Брод-стрит и Сент-Филип к северу. По распоряжению властей горожанам не разрешалось владеть местами в обеих церквях, если только у них не было домов в обоих приходах. Церковь Сент-Майкл, находившаяся ближе к бэттери, в районе которой располагались лучшие старые особняки, обладала, пожалуй, более богатым приходом, но Сент-Филип, по моему мнению, выглядит красивее, во многом благодаря открытому пространству перед ней и изящному изгибу Черч-стрит, огибающей выступающий портик.

St. Philip's is the more beautiful for the open space before it, and the graceful outward bend of Church Street in deference to the projecting portico

Когда началась Гражданская война, колокола Сент-Филип переплавили на пушки, а колокола Сент-Майкл оставались на месте до тех пор, пока в церковь не попали ядра с кораблей блокирующего флота; после этого их сняли и вместе с серебряной утварью отправили в Колумбию, Южная Каролина, для сохранности. Но Колумбия, как выяснилось, оказалась худшим местом, куда их можно было отправить. Серебро было разграблено войсками Шермана, а колокола погибли при пожаре города. Тем не менее обломки собрали и отправили в Англию, откуда родом были сами колокола, и там их перелили заново. Их музыку — пожалуй, самый характерный из всех характерных звуков города — назвали «голосом Чарлстона». Из серебра вернули лишь несколько фрагментов. Одну вещицу нашли в ломбарде в Нью-Йорке, а другую — в маленьком городке в Огайо.\nMais que voulez-vous? C'est la guerre!

Упоминание церквей Чарлстона затрагивает обширную тему. В 1801 году, когда была построена Сент-Мэри, первая римско-католическая церковь в городе, здесь уже насчитывалось восемьнадцать храмов, в том числе нынешняя Гугенотская церковь на углу Черч-стрит и Квин-стрит — очень старое здание, которое тем не менее является уже второй Гугенотской церковью на этом месте (первая, построенная в 1687 году, была уничтожена великим пожаром 1796 года, который едва не стер с лица земли и Сент-Филип). Многие старинные гугенотские семьи давным-давно приняли епископальство, и потомки многих ранних французских поселенцев Чарлстона, покоящиеся на кладбище при Гугенотской церкви, теперь являются прихожанами Сент-Майкл и Сент-Филип. Гугенотская церковь в Чарлстоне — единственная церковь этой конфессии в Америке; ее литургия переведена на французский язык, а службы на французском проводятся в третье воскресенье ноября, января и марта. Унитарианская церковь была основана в 1817 году как ответвление Шотландской пресвитерианской церкви, старый Белый молитвенный дом которой (построенный в 1685 году, использовавшийся британцами во время Революции как зернохранилище и снесенный в 1806 году) дал название Митинг-стрит. Вскоре после основания Унитарианской церкви, разместившейся в здании бывшей пресвитерианской церкви на Аркдейл-стрит, ее пастором стал доктор Сэмюэл Гилман, молодой священник из Глостера, штат Массачусетс. Это был тот самый доктор Гилман, который написал гимн «Прекрасный Гарвард».

Лишь в одном случае разосланные нами рекомендательные письма вызвали отклик такого рода, какому вряд ли удивишься в каком-нибудь суетливом северном городе: телефонный звонок. Дама, не коренная чарлстонка, но повидавшая свет и жившая самой разной жизнью, позвонила нам, поприветствовала и пригласила на обед.

Но она оказалась весьма современной дамой, о чем свидетельствовало не только использование ею телефона — аппарата, который в Чарлстоне кажется почти анахронизмом, как, впрочем, и автомобиль, — но и время ее обеда, назначенного на восемь часов вечера. Очень немногие чарлстонские семьи ужинают поздно вечером. Приглашения на обед обычно приходятся на три, а то и на половине четвертого или на четыре часа дня, а вечером подается легкий ужин. Судя по всему, этот обычай сохраняется и в некоторых других городах региона, поскольку я помню, как зашел в офис крупной инвестиционной компании в Уилмингтоне, Северная Каролина, и обнаружил там в три часа дня такую же безлюдность, какая царит в нью-йоркском офисе между двенадцатью и часу дня. Все разошлись по домам обедать. Мистер У. Д. Хауэллс в своем очаровательном эссе о Чарлстоне упоминает об этой особенности:

«У этого места, — говорит он, — свои законы и обычаи, и оно не утруждает себя подстраиваться под порядки других аристократий. В Лондоне высший свет обедает в восемь часов, а в Мадриде — в девять, но в Чарлстоне обедают в четыре... Здесь совершают утренние визиты наряду с дневными, но с приближением лета полуденный зной так и манит предаться безмятежному отдыху на верандах и прохладному уединению в комнатах, где поутру спасаются от мух, а к наступлению сумерек — от комаров».

Комнатная муха обитает в Чарлстоне круглый год благодаря климату, который позволяет — едва-едва позволяет в самые холодные дни — использовать открытые конные экипажи в качестве общественного транспорта в любое время года. Иногда во время зимних холодов, когда поездка в таком экипаже кажется малоприятной, когда обитатели старинных особняков запираются в одной-двух комнатах, отапливаемых каминами, мухи вроде бы исчезают, но стоит холодам немного отступить, как они снова вылетают, точно какой-нибудь плут, который после короткого и фальшивого покаяния вновь берется за старое.

Незнакомец, направляющийся в скромный дом в Чарлстоне, обнаружит на калитке винтовую пружину, на конце которой висит колокольчик. Нажав на пружину и заставив колокольчик звенеть, он дает знать о своем присутствии. В домах побольше на калитках имеются ручки или кнопки звонков, которые заставляют звонить колокольчики внутри здания. Это относится ко всем домам, у которых есть палисадники. Садовая калитка по обычаю служит барьером, в какой-то мере сопоставимым с входной дверью северного дома; эта привычка, несомненно, проистекает из того факта, что почти у всех значимых чарлстонских домов есть не только сады, но и галереи на первом и втором этажах, и в жару эти галереи превращаются во что-то вроде наружных комнат, где проходит немалая часть семейной жизни. Сады многих домов Чарлстона выходят назад, а сами строения примыкают к тротуару. Нанося визит в такие дома, вы звоните в дверь, которая кажется обычной парадной, но когда ее открывают, вы попадаете не в прихожую, а на открытую галерею во всю глубину дома, пройдя по которой, оказываетесь у настоящей входной двери. В других домах — и это относится к некоторым из самых примечательных особняков города, включая дома Прингла, Хьюджера и Ретта, — вход осуществляется через обычную уличную дверь, ведущую в прихожую, а галереи и сады расположены сбоку или сзади; расположение галерей относительно дома зависит от того, на какую сторону света выходит фасад, поскольку главная цель — поймать преобладающие юго-западные и западные бризы.

Чарлстон определенно представляет собой две вещи: он стар, и это город.

Существует история об одной молодой даме, которая спросила незнакомца, не считает ли он этот город уникальным.

Тот согласился, что да, и поинтересовался, знает ли она происхождение слова «уникальный» (unique).

Когда она ответила отрицательно, он пояснил ей, что это слово происходит от латинского unus, означающего «один», и equus, означающего «лошадь»; иначе говоря — «одноконный городишко» (a one-horse town).

Эта байка, однако, является пасквилем, ибо вопреки всеобщему суеверию торговых палат, статус города вовсе не обязательно определяется численностью населения или торговлей. Это одна из тех вещей, которые мы можем узнать от Чарлстона, если не знали прежде. Чарлстон не велик по численности населения; по меркам морских портов, его торговля не столь значительна. Если бы города могли разговаривать друг с другом, как люди, и столь же глупо, как люди часто это делают, у меня нет сомнений, что какой-нибудь напористый среднезападный город стал бы покровительственно относиться к Чарлстону точно так же, как нувориш мог бы покровительствовать профессору астрономии; тем не менее Чарлстон обладает более сильной, более глубоко укорененной городской сущностью, чем все города Среднего Запада, вместе взятые. И это вовсе не преувеличение. В то время как современные американские города стремятся походить друг на друга, Чарлстон не стремится походить ни на что на свете. Ему не нужно стараться чем-то быть. Он и есть нечто. Он понимает то, чего не понимают большинство других американских городов и чего, учитывая наши почти ничем не ограниченные иммиграционные законы, судя по всему, никак не удается растолковать федеральному правительству: а именно, что простое количество людей не решает абсолютно всё; что следует принимать во внимание и качество населения. Поэтому, хотя белое население Чарлстона не больше, чем во многих местах, которые открыто назвали бы себя провинциальными городками, Чарлстон знает, что благодаря характеру своего населения он является великим городом. И это именно так. Жители Чарлстона — горожане par excellence. Им присущи достоинства горожан, пороки горожан, а также цивилизованность и утонченность тех, кто обитает в самых аристократических столицах. Ибо Чарлстон — это еще кое-что; он безоговорочно является аристократической столицей Соединенных Штатов; последним оплотом единого американского высшего класса; последним оставшимся американским городом, где мадера, портвейн и noblesse oblige поняты в полной мере и широко, а также применяются в соответствии с лучшими традициями.

Charleston has a stronger, deeper-rooted city entity than all the cities of the middle west rolled into one

Мне рассказывали об одной даме, которая заметила, что Чарлстон — «самое большое из маленьких мест», что ей доводилось видеть. Я говорю то же самое. Маленькие размеры города, как иногда отмечают, выражаются в «обширном родстве», составляющем чарлстонское общество, но, по моему мнению, гораздо лучше они проявляются в том, как велосипедисты оставляют свои машины прислоненными к бордюрам в самых оживленных частях главных торговых улиц. Его величие, с другой стороны, выражается в домах, откуда родом некоторые из этих велосипедистов, в культуре, которая существует в этих домах и существует на протяжении поколений, в правилах приличия, как они понимаются и соблюдаются, в богатстве традиций города и глубине его исторического фона. И этот фон — не просто гобелен воспоминаний. Он повсюду: в дереве, кирпиче и камне древних и прекрасных зданий, в железных решетках и балконах, не имеющих себе равных ни в одном другом американском городе и уступающих лишь европейским городам, наиболее прославившимся своим искусством художественной ковки. Он существует и в почтенных институтах: первом приюте для сирот, созданном в Соединенных Штатах; Доме Уильяма Энстона; Публичной библиотеке — одной из первых и ныне лучших библиотек страны; художественном музее, Обществе Святой Цецилии и различных старинных клубах. Еще более интимно он присутствует в бесчисленных старых домах, которые являются сокровищницами прекрасной старинной английской и ранней американской мебели и портретов — портретов работы сэра Джошуа, Стюарта, Копли, Трамбулла и большинства других портретистов, писавших с тех пор, как колонии начали цивилизоваться, и вплоть до Гражданской войны. Среди них есть и С. Ф. Б. Морз, который, как мне кажется, мало кому известен в качестве художника-портретиста, завоевавшего значительную репутацию в Чарлстоне еще до того, как он стал мировой фигурой, изобретя телеграф.

Nor is the Charleston background a mere arras of recollection. It exists everywhere in the wood and brick and stone of ancient and beautiful buildings, in iron grilles and balconies unrivalled in any other American city....

Даже не видя этих частных сокровищ, гость Чарлстона увидит достаточно, чтобы убедиться в том, что Чарлстон действительно «уникален» — хотя и не в том смысле, который подразумевается в байке, — и что это самый интимно прекрасный город на американском континенте.

In the doorway and gates of the Smyth house, in Legaré Street, I was struck with a Venetian suggestion

Называть Чарлстон «уникальным» и тут же сравнивать его с другими местами может показаться парадоксом. Однако эти сходства мимолетны. Дело не в том, что Чарлстон действительно похож на другие места, а в том, что здесь — в церковном здании, там — в старой черепичной крыше, кованой калитке или узкой булыжной мостовой, посетитель неожиданно и тонко чувствует себя перенесенным в старинные европейские городки и города. Мистер Хауэллс, например, уловил на Восточном бэттери слабый намек на венецианские палаццо, а в дверном проеме и воротах дома Смита на Легари-стрит меня также поразило венецианское сходство — столь странное и неуловимое, что я не мог до конца его объяснить. Ночью некоторые старые узкие улицы между Митинг-стрит и Бэй заставляли меня вспоминать улицы старой части Парижа на левом берегу Сены; или же я останавливался перед старинным кирпичным домом во фламандском стиле, либо — как в случае с домами по другую сторону от церкви Сент-Филип — являющим собой пример грубой архитектуры старой французской деревни с ее оштукатуренными, покрытыми трещинами стенами цвета охры, красной черепичной крышей и всем прочим. Оживленная часть Кинг-стрит в субботний вечер, когда в порт зашел флот, напомнила мне Гавану, и синие мундиры моряков казались мне на мгновение американскими матросами в иностранном порту; а однажды, во время той же вечерней прогулки, когда мне довелось бросить взгляд на запад через Марион-сквер, я неожиданно перенесся на центральную площадь бельгийского города, где церковь со скошенным скатом крыши притворялась hôtel de ville, а фонари на тротуарах с обеих сторон рисовались моему воображению как освещение уютных террас кафе. Так было всегда. Сама гостиница, в которой мы останавливались, — «Чарлстон», — не похожа ни на один другой отель в Соединенных Штатах, хотя в ней есть нечто такое, что заставило меня вспомнить старый «Саузерн» в Сент-Луисе. И все же она не похожа на «Саузерн». Она больше смахивает на какой-нибудь старый отель в провинциальном французском городке: большой и белый, с приятной неровностью полов и, лучше всего, с большим внутренним двором, который во Франции провинциального масштаба мог бы быть remise, но здесь служит садом. Если я не ошибаюсь, в былые времена экипажи и кареты проезжали через арочный вход, ныне являющийся главной дверью, прямо в этот внутренний двор, где выходили пассажиры и выгружался багаж. «Плантерс-Хотеле», ныне превратившийся в руины напротив Гугенотской церкви, старше всех прочих в городе и некогда был излюбленным местом сбора богатых каролинцев и их семей, которые ежегодно приезжали в Чарлстон на скаковой сезон.

Or, opposite St. Philip's, a perfect example of the rude architecture of an old French village; stucco walls, tinted and chipped, red tile roofs and all

Тот факт, что в Чарлстоне есть довольно значительный художественный музей и что его библиотека — одна из четырех старейших городских библиотек в стране, не говоря уже о том, что в свое время город был крупным центром скачек, помогает понять дух этого места. Нынешняя библиотека Чарлстона — вовсе не первая общественная библиотека, появившаяся в городе. Вовсе нет! Поскольку она была основана только в 1748 году, а самая первая общественная библиотека Чарлстона являлась первой в своем роде в стране, будучи созданной примерно в начале XVIII века. До сих пор сохранились старые записи этой библиотеки, показывающие, что горожане голосовали за выделение определенного количества шкур на ее содержание. Вероятно, самым ценным достоянием нынешней библиотеки являются подшивки чарлстонских газет, начиная с 1732 года и по сей день, включая три подшивки за время Войны 1812 года и две — за время Гражданской войны. За историческими материалами сюда обращаются исследователи со всех Соединенных Штатов. Недавно библиотека переехала в хорошее современное здание. В старом здании для дам был отдельный вход сзади, и лишь сравнительно недавно женщинам разрешили стать полноправными членами Библиотечного общества и входить через парадную дверь. Прежний обычай, полагаю, отражал определенные старорежимные взгляды на «женское место», подобные тем, что я нашел выраженными в «Воспоминаниях о Чарлстоне» Чарльза Фрейзера, изданных в 1854 году. Заявляет мистер Фрейзер:

Стремление к литературной славе сейчас очень распространено среди представительниц прекрасного пола. Но, не желая умалять их заслуги, всякий раз, когда я слышу о путешественнице, карабкающейся на Альпы, описывающей классические земли Греции и Италии, публикующей свои размышления о Святой земле или раскрывающей тайны гарема, я не могу не думать о том, что ради каждого достигнутого успеха был заброшен какой-то подобающий долг.

Я делаю исключение для поэтесс, ибо их творения — это излияния сердца и воображения, продиктованные природой и высказанные потому, что их невозможно сдержать. Многие женщины путешествуют с целью писать и публиковать книги — в то время как тома миссис Хеманс, миссис Осгуд и миссис Сигурни можно рассматривать как благодарные подношения музе в ответ на ее вдохновение.

Трудно не испытывать раздражения даже сейчас по отношению к человеку, написавшему это, особенно учитывая тот факт, что две самые интересные книги о Каролинах, появившиеся за последние годы, написаны женщинами: одна из них — «Чарлстон — место и люди» миссис Сент-Жюльен Равенель, том, любая глава которого стоит всех «Воспоминаний» мистера Фрейзера, а другая — «Женщина — выращивательница риса» «Пейшенс Пеннингтон», в девичестве миссис Джон Джулиус Прингл (урожденной Алстон), которая живет на своей плантации близ Джорджтауна в Южной Каролине.

Каролинский жокей-клуб регулярно вносил взносы на содержание библиотеки, и теперь, когда этого клуба больше нет, можно сказать, что его главным памятником осталось именно это учреждение. Этот клуб, по всей вероятности, был первым скаковым клубом в стране, и интересно отметить, что старые цементные столбы вашингтонского ипподрома в Чарлстоне после закрытия этого ипподрома были перенесены и установлены на ипподроме Бельмонт-Парк близ Нью-Йорка.

История каролинского скакового спорта началась (согласно «Саут Каролайна Газетт» от 1 февраля 1734 года) в том же году, в первый вторник февраля. Одним из призов были седло и узда стоимостью 20 фунтов стерлингов. Наездниками были белые мужчины, а скачки проходили на лужайке у Чарлстон-Нек, неподалеку от того места, где сейчас располагается нижнее депо Южно-Каролинской железной дороги. В «Истории скакового спорта в Южной Каролине», которую я обнаружил в библиотеке, я узнал, что мистер Дэниел Равенель разводил прекрасных лошадей на своей плантации Вантут в приходе Сент-Джон еще в 1761 году, что мистер Франк Хьюджер импортировал арабского скакуна, а многие другие джентльмены ввозили британских беговых лошадей и занимались коневодством. В книге упоминается старый ипподром Йорк-Корс, позже переименованный в Нью-Маркет. Однако долгие поиски не позволили мне установить дату основания Жокей-клуба. К 1792 году это определенно было действующее заведение, поскольку под датой среды, 15 февраля того же года, я обнаружил запись о скачках на приз Жокей-клуба: «четырехмильные заезды — вес по возрасту — победу одержал мистер Линч на Фоксхантере после упорной борьбы в четырех заездах, обойдя мистера Самтера на Агли, выигравшем первый заезд; полковника Вашингтона на Розетте, выигравшей второй заезд; капитана Алстона на Бетси Бейкер» и т. д., и т. п.

Гражданская война практически положила конец Жокей-клубу, хотя какое-то время предпринимались слабые попытки его поддержать. В 1900 году имущество клуба и средства, оставшиеся в его казне, были переданы в качестве пожертвования Чарлстонскому библиотечному обществу. Доходы от этого эндаумента увеличивают бюджет библиотеки примерно на две тысячи долларов ежегодно. Другими интересными фактами, связанными с Каролинским жокей-клубом, являются то, что съезды Епископальной церкви некогда проводились в Чарлстоне во время скакового сезона, чтобы присутствующие пасторы могли заодно посетить скачки; что бал Жокей-клуба был главным балом чарлстонского сезона, пока его место не занял второй бал Святой Цецилии; что Чарлстонский клуб — восхитительное заведение, основанное в 1852 году, — вырос из Жокей-клуба; а старые запасы хереса, портвейна и мадеры Жокей-клуба отправились в Нью-Йорк, где были выкуплены Дельмонико — среди них мадера Calderon de la Barca 1848 года и херес Peter Domecq 1818 года.

Мистер С. А. Нис, один из старых сотрудников ресторана Delmonico's, говорит мне, что мадера Calderon de la Barca упомянутого года вся распродана, но у Дельмонико все еще остается несколько бутылок того же вина урожая 1851 года.

«Это вино, — сказал мистер Нис, — значится в нашей винной карте по цене 6,00 долларов за бутылку. Это не самая лучшая наша мадера, хотя и весьма изысканная. Недавно мы подали бутылку мадеры Thompson's Auction, год которой на этикетке уже не разобрать, но, насколько мне известно, сорок лет назад это было уже старое вино. Эта вино стоило 25,00 долларов за бутылку и вполне оправдывало свою цену».

«Херес Peter Domecq 1818 года не указан в нашей винной карте, поскольку у нас осталось всего несколько бутылок. Он стоит 20,00 долларов за бутылку».

«Цены, за которые сегодня продаются старые мадеры и хересы, не отражают их реальной стоимости. Стоит лишь взглянуть на сложные проценты сберегательных банков, чтобы понять: эти вина должны продаваться вчетверо дороже; но, к сожалению, с появлением на американском рынке шотландского виски вкусы американцев, похоже, испортились, и если бы эти вина стоили столько, сколько должны, мы не смогли бы их продать. И в нынешних условиях спрос на редчайшие старые вина нерегулярлен и редок. Мы держим их главным образом ради поддержания репутации, а не ради прибыли».