«Американские приключения: Вторая поездка «Дома за границей»»

Однажды вечером я спросил какого-то человека, что означает эта бутылка наверху.

— Это памятник Эмерсону, — ответил он мне.

— Разве они здесь так любят Эмерсона?

— Уж не знаю, так ли уж сильно они его любят, — ответил он.

— Но они должны любить его, раз воздвигли столь грандиозный памятник! Подумать только, даже в Бостоне, где он родился, нет такого памятника.

— Он сам его воздвиг, — сказал этот человек.

Это показалось мне странным. Почему-то это шло вразрез с образом великого философа. К тому же я не понимал, почему, если он действительно пожелал воздвигнуть себе памятник, он решил придать ему форму бутылки и водрузить ее на крышу офисного здания.

— Полагаю, в этом есть какой-то символизм? — предположил я.

— Вот теперь вы угадали, — одобрил тот человек.

Я некоторое время задумчиво смотрел на башню. Затем произнес:

— Вы полагаете, что Эмерсон имел в виду нечто подобное: что человеческую жизнь или, по сути, саму душу можно уподобить содержимому бутылки; что изо дня в дня мы расходуем какую-то часть этого содержимого — назовите это, если хотите, нектаром бытия, — пока жизненная жидкость не иссякает и наконец не исчезает полностью, оставляя лишь оболочку, так сказать, или скорлупу, пустую бутылку: сосуд для того, что сам Эмерсон, если я правильно помню, называл «душой, творящей всё»? Вы полагаете, он хотел научить нас чему-то в таком роде?

Мужчина выглядел несколько сбитым с толку этой глубокой и прекрасной мыслью.

— Он, может, и имел это в виду, — произнес он с некоторым сомнением. — Но мне сказывали, капитан Эмерсон человек практичный, и я полагаю, главным образом он имел в виду то, что сколотил свое состояние на этом самом бромо-зельцере и был чертовски этому рад, поэтому и подумал, что водрузит большую бутылку бромо-зельцера этаким средним между памятником и рекламой.

Если башенная бутылка и отражает определенные современные представления о том, что уместно в архитектуре, тем не менее приятно отметить тот факт, что в Балтиморе сохранилось множество почтенных старых зданий — большей частью жилых домов, — и благодаря их сохранению город выглядит старше Нью-Йорка и ничуть не моложе Филадельфии или Бостона. Но в данном случае внешность обманчива, ибо Нью-Йорку и Бостону было уже по сто лет, а Филадельфии — полвека, когда Балтимор впервые был заложен как город. Попытки основать поселение вблизи нынешнего расположения города, правда, предпринимались еще до того, как Уильям Пенн и его квакеры основали Филадельфию, однако в письме, написанном в 1687 году Чарльзом Калвертом, третьим бароном Балтимором, поясняется, что: «Люди тамошние не стремятся селиться близко друг к другу, но располагают свои дома у воды для удобства торговли, а земли свои — по обе стороны от домов и позади них, из-за чего случается так, что в большинстве мест на протяжении тридцати миль не наберется и пятидесяти домов» [1].

Трудности, с которыми столкнулись бароны Балтиморские, лорды-собственники Мэриленда, при создании общин в своих владениях, не были локальной проблемой; с ними сталкивались все, кто был заинтересован в освоении той части континента, которую ныне занимают Южные штаты. Вообще говоря, города на Юге возникали медленнее, чем на Севере, и представляется вероятным, что одной из главных причин этого можно считать то обстоятельство, что поселенцы по всему Югу в целом жили в мире с индейцами, тогда как северным поселенцам приходилось объединяться в города для взаимной защиты. Таким образом, в колониальные времена, пока возникали многочисленные города Нью-Йорка и Новой Англии, Юг развивал свои обширные и обособленные плантации. Фермы на реке Святого Лаврентия и на реке Детройт, где селились французы, были очень узкими и очень глубокими — задумывалось так, чтобы дома располагались тесной вереницей по берегам рек; однако на таких реках, как Потомак, Раппаханнок и Джеймс, в планировке широких баронских плантаций невозможно обнаружить и следа первоначального страха.

Тем не менее, когда Балтимор наконец начал расти, он превратился в феномен не только среди американских городов, но и среди городов всего мира. Его первый городской справочник был издан в 1796 году, а в следующем году он получил статус инкорпорированного города с мэром, населением около двадцати тысяч человек и любопытным набором фактов из ранней истории. Среди них — то, что первый зонт, пронесенный в Соединенных Штатах, был привезен из Индии и раскрыт в Балтиморе в 1772 году; что в городе уже некоторое время имелись такие полезные вещи, как пожарная машина, кирпичный театр, газета и полицейские; что улицы освещались масляными фонарями; что такие гордые признаки урбанизации, как бунты и эпидемии, тоже были не чужды городу; что до Революции холостяки облагались налогом в пользу его британского Величества; и что во время ярмарок «все запреты снимались», и любому горожанину или гостю, желавшему угодить за решетку, приходилось проявлять поистине немалое усердие.

ГЛАВА IV ТРИУМФАЛЬНОЕ ПОРАЖЕНИЕ

There are some defeats more triumphant than victories.

—Montaigne.

После получения городского статуса Балтимор рос примерно так же, как Чикаго был обречен расти спустя более чем столетие; менее чем за тридцать лет, когда Чикаго был крошечной деревушкой, Балтимор превратился в третий по величине город Соединенных Штатов — город богатых купцов, занимавшихся обширной внешней торговлей, ибо в те времена существовал американский торговый флот, а быстрые и стремительные балтиморские клиперы были известны на всех семи морях.

История современного Балтимора совершенно не связана с его ранним прошлым. Она представляет собой простую, но вдохновляющую хронику возрождения, рожденного из катастрофы. Это история Чикаго, Сан-Франциско, Галвестона, Дейтона и многих других небольших городов: катаклизм, несколько дней отчаяния, возвращение мужества и новое начало.

Представьте себе, что однажды вечером вас укладывает в постель ваш камердинер или горничная — в зависимости от обстоятельств, — в полной уверенности, что всё в безопасности: что ваш бизнес приносит солидный доход, ваши акции и облигации надежно лежат в сейфе, а процветание ваших потомков обеспечено. А затем вообразите, что среди ночи, подобно молнии, приходит разорение. Утром вы нищий. Ваш бизнес, ваши инвестиции, сами ваши надежды — всё пропало. Всё стерто с лица земли. Труды всей жизни нужно начинать сначала.

Именно через такое испытание прошел Балтимор во время пожара 1904 года.

Мрачным утром после пожара двое жителей Балтимора, мои знакомые, шли по Чарльз-стрит так далеко к зоне бедствия, как только позволяли обстоятельства.

— Ну, — произнес один, оглядывая дымящийся кратер, — что вы об этом думаете?

— Балтимора больше нет, — был ответ. — Мы стерты с карты.

Сколько жителей Чикаго, Сан-Франциско, Галвестона, Дейтона испытали тоску первых дней после крушения всех надежд! Сколько жителей Балтимора испытали ее в тот день! И все же с каким мужеством и с какой волшебной быстротой эти города поднимались из руин! Разве не горел Рим? Разве не горел Лондон? И разве не пора людям извлечь уроки из истории других людей и других городов о том, что катастрофа не означает конца, а зачастую является иным названием для новых возможностей?

После городской катастрофы всегда наступают улучшения, но поскольку бедствие не только стирает всё с чистой доски, но и одновременно парализует разум, часть возможностей неизменно упускается. Задача восстановления и расширения нескольких улиц кажется огромной тому, кто стоит среди разрушений, — и на этом обычно останавливаются любые улучшения. Вот почему в Чикаго до сих пор не завершена система центральных бульваров, несмотря на то что ее можно было без особого труда достроить после чикагского пожара (хотя справедливости ради следует добавить, что в те времена градостроительство в Америке было практически неизвестным искусством); и вот почему холмы Сан-Франциско не превращены в террасы, как предлагалось сделать после пожара, а остаются по сей день недоступными для лобовой атаки даже для самого безумного таксиста-горного козла.

Всё это упоминается вовсе не с целью критики: я испытываю лишь восхищение перед пострадавшими городами и теми, кто отстроил их заново. Я привлекаю внимание к упущенным возможностям с некоторым нежеланием и лишь из стремления подчеркнуть тот факт, что наши покалеченные или разрушенные города неизменно возрождаются, и если следующий американский город, который постигнет бедствие, заблаговременно усвоит этот простой урок, он сможет тем самым установить новую высокую планку городской проницательности и поставить новый рекорд среди отстроенных городов, извлекая из невзгод больше пользы, чем это удавалось кому бы то ни было прежде.

Пожар 1904 года застал Балтимор городом узких дорог, старых зданий, скверных мостовых и открытых сточных канав. Улицы были вымощены тем, что называют «южным булыжником», что является следующим шагом к полному отсутствию мостовой, поскольку они состояли из крупных и мелких неровных камней, уложенных прямо в грязь и утрамбованных. По части кочек и рыдобин с ней не сравнится ни одна мостовая в мире. Городской канализации не существовало. За исключением нескольких обеспеченных кварталов, жители которых объединились для строительства частных канализационных систем, повсеместно использовались выгребные ямы, а сточные воды из домов сливались в придорожные канавы. Переходить последние на перекрестках помогали пошаговые камни, вокруг оснований которых в дни стирки плавали занятные армады картофельных очисток в воде с изысканным средиземноморским оттенком, получаемым от разбавленной синьки. Всем казалось, что вся эта система вполне справляется со своими задачами; ибо, как утверждалось, холмистый рельеф города позволял быстро отводить сточные воды, а что касается брюшного тифа и комаров — ну что же, тиф и комары были здесь всегда, точно так же, как и эти открытые канавы. Всё это было вполне приемлемо.

А затем случился пожар.

А следом — восстановление города: не только акров и акров выгоревшей части, где были расширены улицы и выросли небоскребы на месте смертоносных трущоб, но и за пределами зоны пожара, где проложили канализацию и замостили улицы. И перемены носили не только физический характер. Вместе со старыми зданиями в дыму растворился и старый дух laissez faire, а в углях родилась гражданская совесть. Словно озаренный светом поглотившего его пламени, город начал видеть себя так, как никогда раньше: подводить итоги, широко планировать будущее.

И новорожденный дух не угас. Всего лишь в прошлом году обширный квартал красных фонарей был эффективно и раз и навсегда закрыт. Сегодня Балтимор свободен от вопиющего коммерциализированного разврата. И хотя далеко не все старые булыжные мостовые и открытые сточные канавы были ликвидированы, их осталось совсем немного — они словно оставлены для наглядности, — и балтиморец, который ведет вас в гетто и показывает эти древние рудименты, может сразу после этого проводить вас на Фолсвей, где представлена совсем другая сторона картины.

Фолсвей — это совершенно новый бульвар приятного вида, чья особенность заключается в том, что он представляет собой не что иное, как крышу над руслом Джонс-Фолс, фигурировавшим в ранней истории Балтимора как водный поток, но позднее превратившимся в огромный открытый главный коллектор.

Каждый в Балтиморе гордится Фолсвеем, но особенно — городские инженеры, воплотившие этот проект в жизнь. Находясь в Балтиморе, я имел удовольствие познакомиться с одним из этих господ, и могу вас уверить, что ни один молодой глава семейства не радовался своему новому коттеджу в пригороде, жене, детям, саду и щенку колли так, как этот инженер радовался своему бульвару-коллектору. Подобно влюбленному, он носил в кармане его фотографии и, подобно влюбленному, уверял вас, что тот «не похож на другие коллекторы». И он не мог говорить о нем без того, чтобы ему не захотелось отвезти вас посмотреть на него — причем вовсе не просто для того, чтобы прокатиться на автомобиле по его поверхности. Нет, его гостеприимство на этом не заканчивалось. Когда он приглашал вас на коллектор, он приглашал вас внутрь. И если вы спускались туда вместе с ним, никто не мог заставить вас выйти обратно, пока вы сами этого не захотите.

Пока он рассказывал моему спутнику и мне о трех огромных трубах, проходах рядом с ними, каналах для газа и электричества и всех прочих чудесах этого места, мне захотелось пойти вместе с ним, ибо, хотя мы побывали во многих местах вдвоем, это было чем-то новеньким: впервые нас пригласили заглянуть в коллектор и чувствовать себя там так же непринужденно, как дома.

Мой спутник, однако, отнесся к этой затее без энтузиазма.

— Знаете ли, коллекторы заняли вполне определенное место как в художественной литературе, так и в изобразительном искусстве, — заметил он, когда я упрекнул его в равнодушии. — Как вы собираетесь это преподнести?

— Что вы имеете в виду?

— Когда вы будете писать об этом: собираетесь ли вы писать как реалист, мистик или романтик?

Я ответил, что не знаю.

— Ну, человек, который собирается писать о коллекторе, должен это знать, — сурово заявил он. — Вы еще не доросли до коллекторов. Они для вас слишком масштабны. Если вы последуете моему совету, то пока воздержитесь от коллекторов и придержитесь канав.

Так я и поступил.

ГЛАВА V ТЕРРАПИН И ПРОЧЕЕ

Балтиморское общество имеет мэрилендские и виргинские корни, но приправлено семьями акадийского происхождения, а также потомками пенсильванских немцев — тех «немцев», которые, между прочим, вовсе не немцы, а имеют саксонское и баварское происхождение. Множество виргинцев поселилось в Балтиморе после войны, и отчасти именно с этим, возможно, связано то обстоятельство, что охота на лис с лошадьми и гончими, практиковавшаяся на протяжении трех последних веков в Англии и почти двух веков сельскими джентльменами Виргинии, широко проводится в окрестностях Балтимора Клубом охотников долины Грин-Спринг, Клубом охоты на лис Элкриджа и некоторыми другими — что приводит меня к теме клубов вообще.

Балтиморский загородный клуб в Роланд-Парке, сразу за городской чертой, располагает большим уютным зданием, активным составом членов и очаровательными холмистыми полями для гольфа, причем одной из особенностей этого поля является то, что часть городской системы водоснабжения была задействована под естественные препятствия.

Два характерных клуба самого города, Мэриленд-клуб и Балтимор-клуб, известны на всю страну. Первый занимает в Балтиморе положение, сопоставимое с позицией Юнион-клаба в Нью-Йорке, Чикаго-клаба в Чикаго или Пацифик-Юнион в Сан-Франциско, и может похвастаться по меньшей мере одним знаменитым блюдом: террапином по-мэрилендски.

Балтимор-клуб посещается более молодыми людьми и располагается в особенно приятном особняке, который некогда был резиденцией семьи Абелл, долгое время ассоциировавшейся с той примечательной старой газетой Baltimore «Sun», которую, к слову, многие балтиморцы по какой-то причине называют не «Сан», а «Сан-папер».

Эта странная деталь напоминает мне о другой: в балтиморской телефонной книге мне довелось заметить под буквой «F» следующую запись:

Фишер, Фрэнк, сына Дж.

Наведя справки, я узнал, что это означает следующее: поскольку в городе проживало больше одного джентльмена по имени Фрэнк Фишер, этот мистер Фрэнк Фишер добавлял к своему имени «дж.» (что означало «сын Джона») для дифференциации. Мне также сообщили, что этот обычай не редкость в Балтиморе в случаях совпадения имен, и показали другой пример: мистера Джона Файфа Симингтона с.

Типично южным институтом с давними традициями и яркой особенностью общественной жизни Балтимора является Котильон холостяков — один из старейших танцевальных клубов страны. В течение сезона эта организация устраивает серию примерно из полудюжины балов, которые являются главными событиями светского года.

Организация и общий характер Котильона холостяков во многом напоминают знаменитое общество Святой Цецилии в Чарлстоне. Членские взносы настолько невелики, что почти любой подходящий молодой человек может легко их осилить. Тем не менее существует длинный список ожидания. Клубом руководит совет управляющих, члены которого занимают свои должности пожизненно и вместо того, чтобы избираться организацией, отбираются in camera самим советом по мере появления вакансий.

Устраиваемые этим обществом балы известны как понедельничные германы, и на этих балах, проходящих в Лирическом театре, дебютантки города представляются свету. Как и во всех южных городах, в Балтиморе придают огромное значение дебютанткам. По случаю их первого понедельничного германа все друзья присылают им цветы, и они появляются на балу утопая в цветах, за ними следуют родственники, отягощенные избыточными букетами своих любимиц. На этих балах танцуют современные па, но обычно исполняются и несколько фигур котильона, правда, без «подарков». И пожалуй, лучшее во всем этом то, что первый бал сезона и рождественский бал заканчиваются в час ночи, а все остальные — в полночь. Это кажется мне гуманным решением, хотя такое мнение может лишь свидетельствовать о том, что я старею.

Еще одной очень характерной чертой жизни Балтимора и Юга в целом — по крайней мере во многих городах — является то, что вместо того, чтобы иметь дело с пекарем, бакалейщиком и торговцем рыбой за углом, все балтиморские женщины отправляются в огромные крытые рынки и делают покупки самостоятельно под сводами одной большой крыши.

Лексингтонский рынок, куда моему спутнику и мне посчастливилось быть приглашенными одной балтиморской дамой, по своей живописности сопоставим с парижским Ле-Аль или с завораживающим рынком в Сиэтле, где японцы выкладывают свежие овощи с таким очаровательным чувством вкуса. Огромные павильоны занимают три длинных квартала, и в бесчисленных лавках, подобных киоскам, можно найти всё для стола, включая цветы для его украшения и послеобеденные сладости. Сомневаюсь, чтобы какая-либо северная хозяйка знала подобный рынок или такое изобилие съестного. В одной лавке можно купить мяса, в соседней — овощи, в следующей — рыбу, затем хлеб и пирожные, в следующей — масло и пахту, а также фрукты, дичь, цветы или — под Рождество — елочные украшения. Эти лавки с их товарами бесконечно повторяются; и если ваша прекрасная спутница делает покупки для званого обеда, на котором двое приезжих мужчин должны быть посвящены в прелести балтиморской кухни, она может заказать дорогого и аристократичного Malacoclemmys — бриллиантового террапина, священного в Балтиморе точно так же, как Священная Треска в Бостоне.

If she is shopping for a dinner party, she may order the costly and aristocratic diamond-back terrapin, sacred in Baltimore as is the Sacred Cod in Boston

Прекрасная энциклопедия господ Фанк и Вагналлс сообщает мне, что «бриллиантовый морской террапин… водится в соленых болотах вдоль побережья от Новой Англии до Техаса, причем лучшие экземпляры встречаются у берегов Массачусетса и северных берегов». Курсив мой; и опираясь на этот выделенный курсивом пассаж, я рассчитываю, что мэр и городской совет Балтимора или даже правительство штата Мэриленд возбудят дело против господ Фанк и Вагналлс, чьи ценные тома должны быть незамедлительно внесены в государственный index expurgatorius.

От рыночного торговца я услышал следующие сведения о черепахах вида террапин:

На балтиморских рынках продается четыре разновидности террапина, если не считать ондатру, которую иногда маскируют под соусом с хересом и подают в качестве замены. Самый дешевый и жесткий террапин известен как «слайдер». Чуть лучше «слайдера» «фат-бэк» (толстоспинный), достигающий обычно около девяти-десяти дюймов в длину и стоящий в розницу от пятидесяти центов до доллара в зависимости от сезона и спроса. Несколько лучше «фат-бэка», но примерно такого же размера и стоимости — «золотополосый» террапин; однако все они — лишь жалкие бедные родственники бриллиантового террапина. Часть бриллиантовых террапинов поставляется на балтиморский рынок из Северной Каролины, но они, как заверил меня торговец, уступают тем, что водятся в Чесапикском заливе. (Судя по всему, по мнению жителей остальных Южных штатов, всё, что находится в Северной Каролине или оттуда происходит, является второсортным.)

Хотя на отлов террапинов существует запретный сезон, высокая ценность бриллиантового собрата приводит к тому, что в разрешенный период на него ведется беспощадная охота, в результате чего он, подобно восхитительному омару, постепенно исчезает. Подобно тому как неразумные ловцы омаров в северной Новой Англии убивают гуся — или, вернее, ракообразное, — несущего золотые яйца, так поступают и охотники на террапинов в Чесапике. Два-три десятилетия назад и омаров, и террапинов в местах их обитания ели как дешевую пищу. Одна балтиморская дама рассказывала мне, что рабы ее отца на плантации на Восточном Берегу ели террапинов. И взгляните же на стоимость драгоценного бриллиантового террапина сегодня! Мелкие особи, по словам моего торговца, стоят около доллара за дюйм, тогда как выросший до приличных размеров экземпляр обходится в сумму, равную стоимости железнодорожного билета из Балтимора в Чикаго. И по мне, так уж лучше съесть сам билет, чем этого террапина.

Среди множества других любопытных деталей, помогающих придать Балтимору особый колорит, я нахожу в своих блокнотах следующее:

Здесь есть хорошие трамвайные линии, а также автобусные маршруты, обслуживаемые Компанией объединенных железных дорог. Согласно условиям своего устава, эта компания изначально была обязана перечислять городу тринадцать процентов своего валового дохода на содержание парков. В последние годы эта сумма была снижена до девяти процентов. Парки восхитительны.

Тарифы на грузоперевозки с запада до Балтимора, насколько я осведомлен, настолько ниже грузовых тарифов до Нью-Йорка, Бостона или Филадельфии, что дают Балтимору решающее преимущество в качестве экспортного пункта. Кроме того, город исключительно удачно расположен относительно источников поставок угля. (Сам я не слишком дорожу последними двумя пунктами, но привожу их в угоду Торговой палате.)

У моего спутника и у меня вошло в привычку, посещая незнакомые города, расспрашивать об интересных заведениях общественного питания разного рода. В Балтиморе, похоже, не остается иного выбора, кроме как обедать в отелях — разве что кому-то захочется заглянуть в Голландскую чайную или в Женский базар ради ланча для покупателей и увидеть (в последнем заведении) множество дам, сидящих на высоких табуретах и трапезничающих за буфетной стойкой: зрелище, пожалуй, несколько любопытное, но не радующее глаз и не волнующее чувства.

Ближе всего к понятию «колорита» из всего найденного мною в балтиморских закусочных было заведение под названием «Устричный дом Келли», располагавшееся в темном квартале города. От него веяло ночным бодрствованием, а чернокожие официанты явно были не понаслышке знакомы с некоторыми из местных золотых юнцов. Заведение Келли — это нечто вроде южной версии «Джека» — если вы знаете «Джека». Но я сомневаюсь, чтобы у «Джека» имелась такая лестница, с которой можно свалиться, какая есть у Келли.

Судя по всему, обеденные залы различных отелей пользуются немалой популярностью у жителей Балтимора. Отель «Кернан», куда мы заглянули однажды после театра, выглядел точь-в-точь как Бродвей. Столики стояли тесно придвинутыми друг к другу, и между ними танцевали — прямо во время еды. То же самое происходило и в «Бельведере», который пользуется большой популярностью у веселой и фешенебельной публики Балтимора.

Мы с моим спутником остановились в «Бельведере» и нашли его хорошим отелем, хотя, как мне кажется, он стал чуточку слишком привыкшим к тому, что его называют хорошим. Быть может, в силу городского постановления, а может, потому, что официантам хочется спать, в столовой «Бельведера» в холодную погоду завели привычку открывать окна и вымораживать тех мешковатых гостей, которые изъявляют желание посидеть за полночь и поболтать. Эта система куда эффективнее древнего метода с протиранием полов, нагромождением стульев на столы и выключением ровно такого количества лампочек, чтобы погрузить зал в уныние. Хороший полуночный собеседник — а в Балтиморе таковые имеются — еще может стерпеть швабры, ведра и приглушенный свет, но стоит пустить ему за спину ледяной сквозняк, как он сдается, просит принести пальто, запахивает его на животе и уныло бредет домой.

Справедливости ради последним из всех следует упомянуть человека, который с проницательным взглядом встречает вас по прибытии в Балтимор и провожает при отъезде. Если вы находитесь в Балтиморе, он об этом знает. И когда вы уезжаете, он тоже об этом знает. К тому же в сезон скачек он осведомлен, делаете ли вы ставки и выиграли ли вы или проиграли. Он всегда на станции и всегда на ипподроме, и если вы не местный, он понимает это с первого же взгляда, поскольку знает каждого мужчину, женщину, ребенка и собаку в Балтиморе, и все они знают его. Если вы балтиморец, то вам уже известно, что я имею в виду проницательного Макнила, полицейского с Южного вокзала.

Макнил и кардинал Гиббонс, полагаю, являются двумя выдающимися фигурами города. Их обязанности, согласен, не схожи, но каждый исполняет их с рассудительностью, преданностью и отличием. Последний уже отпраздновал тридцатилетнюю годовщину своего назначения кардиналом, тогда как первый уверенно приближается к сорокалетию службы на Южном вокзале.

Макнил — художник. Он любит свою работу. И когда у него выдается выходной день, он облачается в штатское и отправляется развлечься — и куда, по-вашему, он направляется?

Ну конечно же, на вокзал, чтобы поболтать о том о сем с тем, кто его заменяет!

ГЛАВА VI УСАДЬБА ДОУХОРЕГАН И СЕМЕЙСТВО КЭРРОЛЛ

Если я собираюсь быть честным по отношению к Югу и к самому себе — а я намерен быть таковым, — то должен признать, что, хотя я приближался к сказочному краю в самом дружеском настроении, я все же изрядно устал от южного генеалогического древа, старинного родового гнезда и пожилого чернокожего слуги с подмостков и из историй, и относился ко всему этому с немалым скептицизмом. Поначалу почти бессознательно я начал задаваться вопросом: а не являются ли они, вместо того чтобы быть реальностью, скорее просто набором романтических торговых знаков, так сказать? Символами, обозначающими Юг точно так же, как дворецкий с бакенбардами обозначает английскую комедию; как визит «Его» к «Ей» в ее комнату в третьем акте обозначает английскую драму; или как двойные двери в панельных «декорациях» обозначают французский фарс.

Кроме того, мне приходило в голову, что среди лиц с южным акцентом или просто южным происхождением, встреченных мною на Севере, странно высокий процент составляли не только выходцы из «славных старых южных семей», но обладатели на редкость настойчивого стремления донести этот факт до окружающих.

Я не берусь утверждать, когда именно начал действовать «профессиональный южанин», каким мы знаем его в Нью-Йорке, и не буду пытаться возложить литературную вину за его появление — как Марк Твен пытался возложить на Вальтера Скотта вину за южное «рыцарство» и чуть ли не за саму Гражданскую войну. Ограничусь лишь тем, что не удивился бы, узнав, что «полковник Картер из Картерсвилла» — этот очаровательный старый мошенник, вовсе не желавший быть мошенником, но чья наивность превосходила всякие границы человеческой доверчивости, — стоял у самых истоков этого явления.

Мой спутник разделял настроение этих мыслей — хотя я должен добавить, что он горько жаловался на то, что соглашается со мной, говоря, что с одинаковыми шляпами, одинаковыми пальто, одинаковыми чемоданами и одинаковыми саквояжами мы уже смахиваем на двух участников менестрель-шоу, а теперь, когда мы из-за столь долгих совместных поездок начали еще и думать одинаково, друзья не смогут отличить нас друг от друга по возвращении домой, — несмотря на это, он разделял то же подозрение в отношении Юга, которое выразил я. Поэтому мы вступили в этот регион, подобно паре агностиков, шагающих в великое неизвестное: скептически, но готовые к тому, чтобы нам «наглядно всё показали».

Именно с благородной целью «показать» нам всё один наш балтиморский друг заехал за нами как-то днем на своем автомобиле и вскоре уже мчал нас по хорошим мощеным дорогам Мэриленда через милые холмистые места, которые, казалось, были созданы для того, чтобы разъезжать по ним верхом.

Стояла осень, но хотя в воздухе чувствовался прохладный дух северной осени, краски были не столь яркими, как в Нью-Йорке или Новой Англии, и листва отличалась меньшей пестротой, но зато была богата тонкими гармониями коричневого и зеленого тонов, мягко перетекавших друг в друга, словно на выцветшем гобелене, что придавало пейзажу выражение задумчивой нежности.

Миновав Элликотт-Сити — старый, развалистый городок, совершенно не вяжущийся со своим новым на слух названием, звучащим так по-западному, — мы несколько миль проехали по старому Фредерикоскому шоссе, бывшему некогда национальной дорогой между Востоком и Западом, взлетая и опускаясь на череде небольших холмов и долин, а затем свернули на частную дорогу, петлявшую через старинный лес, который походил на старый готический собор с полом из коричневой листвы и колоннами древесных стволов — высокими, серыми и тонкими.

Проехав с милю, мы выехали на небольшую возвышенность, с которой открывался широкий вид на луга и лесные массивы, а над ней, в свою очередь, возвышался большой дом.

Дом был построен из желтовато-кремового кирпича. Он был низким и очень длинным, с крыльями, простиравшимися от центрального строения, словно прекрасные руки, раскинутые для объятий, а на конце каждого находилось здание, похожее на украшение, зажатое в протянутой ладони. Изящный центральный портик, поднимающийся на несколько пологих ступеней от уровня подъездной дороги, длинная линия карниза, оконные рамы, изящная деревянная балюстрада, венчающая крышу, очаровательная маленькая башенка, столь изящно занимавшая свое место над геометрическим центром дома, и колокольня, венчающая край одного из крыльев, — всё это было белым.

Никакое сочетание цветов не может быть прекраснее для такого дома, чем желтовато-кремовый и белый, при условии, что их оживляют вкрапления зеленого; и эти вкрапления не отсутствовали, поскольку несколько вековых вязов, занимавших симметричные по отношению к дому позиции, казалось, взирали на него с обожанием группы матерей, тетушек и бабушек, раскинув над ним свои мягкие защитные одежды. Зелень низкого террасного склона — именуемого «ха-ха», предположительно в связи с веселящими возможностями случайного шага за край — не доходила до основания желтоватых стен, теряясь в бахроме сгруппированных кустов, откуда клочки блестящего английского плюща карабкались вверх по кирпичной кладке, чтобы запустить свои крепкие озорные пальцы в жалюзи окон второго этажа. Жалюзи, разумеется, были зелеными; зеленые жалюзи столь же необходимы американскому окну, сколь ресницы глазу.

Прямо перед портикoм и сообразуясь с ним, подъездная дорога описывала просторный круг, от которого в точке, строго противоположной портику, ответвлялась аллея — прямая и длинная, как оружейный полигон, и прекрасная, как самые чудесные сельские лужайки Новой Англии. Посередине этой широкой дороги, между травяными бордюрами шириной с большой бульвар каждый и двойными рядами патриархальных деревьев, тянулся путь, который в былые времена шел прямо на Аннаполис, лежавший в тридцати с лишним милях отсюда, где находился городской особняк строителя этой усадьбы. В нынешнем своем виде аллея имеет в длину менее полумили, но какова бы ни была ее длина, и смотришь ли ты на нее сверху от дома или поднимаешься по пологому склону с дальнего конца туда, где сходящиеся линии травы, листвы и неба сливаются с домом, в ней есть нечто нереальное, зачарованное, нечто от того качества, которое обнаруживаешь в рапсодических пейзажах тех художников-поэтов, что мечтают о далеких мерцающих дворцах и неземных далях, населенных фавнами и нимфами, танцующими среди стволов гигантских деревьев, чьи пышные темные кроны по очертаниям напоминают белые кучевые облака, плывущие над ними.

В усадьбе Доухореган нет ничего «баронского», ничего надменного, ибо хотя дом и благороден, его благородство, заключающееся в просторе, простоте и изяществе в сочетании с возрастом, прекрасно вписывается в то, какими, по моему мнению, должны быть архитектурные идеалы республики. Ни один дом не мог бы быть свободнее от несущественных украшений; в деталях он прост почти до суровости; однако общее впечатление, которое он производит, будучи далеким от аскетичности, полно дружелюбия и гостеприимства. Доступный, «домашний» дом, он, пожалуй, менее «величественен», чем некоторые другие особняки того же времени в Виргинии, Аннаполисе и Чарлстоне; и тем не менее он столь же впечатлен по-своему, как Уорикский замок, Херстмонсо, Лош, Шинон, Шенонсо или Гейдельберг — не потому, что он столь огромен, имеет мрачные бойзаки или поражает воображение, а по совершенно противоположным причинам: потому что он является квинтэссенцией республиканской культуры, прекрасного старого американского дома и замечательного старого американца, который построил его и чьи потомки населяют его по сей день: Чарльза Кэрролла из Кэрроллтона, последнего из остававшихся в живых подписавших Декларацию независимости.

Первый Чарльз Кэрролл, известный в семье как «Поселенец», прибыл из Ирландии в 1688 году и стал крупным землевладельцем в Мэриленде. Он был высокообразованным джентльменом и католиком, каковыми являлись и его потомки. Он выступал в качестве агента лорда Балтимора.

Его сын, Чарльз Кэрролл из Аннаполиса, или «Кэрролл-Сверни-Шею» (так прозванный потому, что он погиб от падения со ступеней своего дома), построил особняк Кэрроллов в Аннаполисе, который ныне принадлежит ордену редемптористов.

Третьим и наиболее известным членом семьи был Чарльз Кэрролл из Кэрроллтона, «Подписант», строитель усадебного дома в Доухорегане — который, кстати говоря, ведет свое название от сочетания старых ирландских слов dough, означающего «дом» или «двор», и O'Ragan, означающего «королевский»; причем все это произносится с легким акцентом как «Ду-рей-ган», с ударением на среднем слоге. Этот Чарльз Кэрролл, «Подписант», самый знаменитый из своего рода, был единственным сыном «Сверни-Шею». В возрасте восьми лет он был отправлен во Францию для получения образования у иезуитов. Он провел шесть лет в Сент-Омере, один в Реймсе, два в Коллеже Людовика Великого, один в Бурже, где изучал гражданское право, а после некоторого времени учебы в колледже в Париже отправился в Лондон, поступил в Мидл-Тембл и изучал там общее право вплоть до своего возвращения в Мэриленд в 1765 году.

Хотя Мэриленд был основан католическим бароном Балтимором на принципах религиозной терпимости, англиканская церковь со временем стала господствующей в британских колониях в Америке, а католики подвергались несправедливым притеснениям: их лишили избирательных прав, обложили налогом на содержание английской церкви и запретили учреждать собственные школы или церкви, служить мессу и носить оружие, причем ношение оружия было «в то время признаком общественного положения и благородного происхождения».

Находя это положение практически невыносимым, Кэрролл из Кэрролтона, человек уже весьма состоятельный, вместе со своим кузеном отцом Джоном Кэрроллом, который впоследствии стал первым архиепископом Балтимора (на протяжении многих лет единственной римско-католической епархией в США, охватывавшей все штаты и территории), обратился к королю Франции с просьбой о выделении участка земли на территории нынешнего Арканзаса, бывшего тогда частью Луизианы. Земля эта предназначалась в качестве убежища для католиков и иезуитов, которых Кэрроллы намеревались привести туда точно так же, как Сесилиус Калверт, лорд Балтимор, привел их в Мэриленд спасаться от преследований.

Однако к тому времени католики были уже не единственными американскими колонистами, чувствовавшими себя ущемленными; вся страна роптала, и семена революции уже давали первые красные всходы.

Можно было бы ожидать, что мистер Кэрролл, будучи самым богатым человеком в стране, станет колебаться перед лицом мятежа, но он этого не сделал. В отличие от некоторых наших нынешних граждан иностранного происхождения и в обстоятельствах, затрагивавших не просто чувства, но имущество и, возможно, саму жизнь, он не выказал ни малейшей склонности поступаться своим американизмом, а смело бросил свою благородную старую треуголку на ринг. И ему не потребовался никакой Рузвельт, чтобы уяснить свой долг.

В 1775 году мистер Кэрролл был делегатом Революционного конвента Мэриленда; в 1776 году он отправился с тремя другими уполномоченными (Бенджамином Франклином, Сэмюэлем Чейзом и отцом Джоном Кэрроллом), чтобы попытаться убедить канадские колонии присоединиться к восстанию; а вскоре после возвращения из этой безуспешной поездки он подписал Декларацию независимости. Об обстоятельствах ее подписания покойный Роберт К. Уинтроп из Бостона оставил следующее описание:

— Подпишете? — обратился Хэнкок к Чарльзу Кэрроллу.

— С величайшей охотой, — последовал ответ.

— С росчерком пера улетели два миллиона, — произносит кто-то из стоявших рядом; в то время как другой замечает: — О, Кэрролл, вам удастся выйти сухим из воды, ведь Чарльзов Кэрроллов так много.

И затем мы можем видеть, как он возвращается к конторке и добавляет к своему имени приставку «из Кэрролтона», которая навсегда запечатлеет его имя в истории и станет более гордым титулом благородства, чем те в пэрии Великобритании, которые впоследствии украсили его искусные и очаровательные внучки.

Некоторое сомнение в эту историю внес тот факт, что документы, хранящиеся у семьи Кэрролл, доказывают, будто мистер Кэрролл имел обыкновение подписываться как «из Кэрролтона» задолго до подписания Декларации. Кроме того, зафиксировано, что Джон Х. Б. Латроб, биограф мистера Кэрролла, живший с ним в одно время, никогда не слышал этой истории от самого героя своих записок.

Тем не менее я считаю ее правдивой, ибо мне представляется вполне вероятным, что хотя мистер Кэрролл и пользовался подписью «из Кэрролтона» в ведении дел у себя дома, где была вероятность путаницы между его сыном Чарльзом, его кузеном Чарльзом и им самим, он вполне мог захотеть опустить ее в официальном документе, относительно подписантов которого никакой путаницы возникнуть не могло. К тому же тот факт, что он никогда не рассказывал эту историю Латробу, не опровергает ее, поскольку, как известно каждому мужчине (и каждой жене), мужья забывают рассказывать женам абсолютно все, и еще менее вероятно, что они рассказывают все своим биографам. Более того, мистер Уинтроп навещал мистера Кэрролла как раз перед кончиной последнего, и поскольку он, разумеется, не выдумал эту историю сам, представляется вероятным, что он услышал ее от самого «подписанта». Наконец, эта история мне нравится, и я намерен верить в нее вопреки всему — что, как мне кажется, является лучшей причиной из всех и больше всего напоминает мою причину быть более или менее епископальцем и республиканцем.

Латроб сообщает нам, что в преклонном возрасте мистер Кэрролл был «маленьким, сухощавым стариком, с выдающимся носом, несколько скошенным подбородком и маленькими глазками, которые искрились, когда он увлекался беседой. Голова у него была маленькая, волосы — белые, довольно длинные и шелковистые, а лицо и лоб изрезаны морщинами».

Из того же источника и прочих свидетельств мы почерпнули сведения о том, что он был очаровательным и учтивым джентльменом, практиковал ранний подъем и ранний отход ко сну, соблюдал режим в еде и неизменно присутствовал на утренних и вечерних молитвах в часовне, принимал холодные ванны, ездил верхом и ежедневно по несколько часов читал классиков на греческом, латинском, английском или французском языках.

В возрасте восемьдесят трех лет он проскакал верхом в процессии в Балтиморе, держа в одной руке экземпляр Декларации независимости; а шесть лет спустя, когда по воле странной прихоти судьбы экс-президенты Адамс и Джефферсон скончались одновременно 4 июля, оставив мистера Кэрролла последним остающимся в живых подписантом Декларации, он принял участие в мемориальном параде и богослужении в их память. В 1826 году, в возрасте восемьдесят девяти лет, он был избран директором Балтиморской и Огайоской железнодорожной компании, а в девяносто лет заложил краеугольный камень, ознаменовавший начало строительства этой железной дороги — первой крупной в Соединенных Штатах. Нам рассказывают, что в ту пору мистер Кэрролл держался прямо и видел и слышал не хуже большинства людей. В 1832 году, дожив до возраста, от которого его отделяло всего пять лет до целого века, приняв активное участие в Революции и застав Войну 1812 года, он скончался менее чем за тридцать лет до начала Гражданской войны и был похоронен в часовне усадебного дома.

Эта часовня, подобных которой, насколько мне известно, нет ни в одном другом американском доме, служит усыпальницей для многих членов семьи Кэрролл. Она используется и по сей день: для жителей окрестностей здесь проводятся регулярные воскресные службы. В алькове к югу от алтаря расположены места для членов семьи, откуда имеется выход в основную часть дома по коридору, который ведет мимо спальни, известной как комната Кардинала — это большая комната, обставленная массивной старинной мебелью красного дерева и оформленная в красных тонах. В этой комнате останавливались Лафайет, Джон Кэрролл, кузен «подписанта» и первый архиепископ Балтимора, а также кардинал Гиббонс. Она находится на первом этаже, и из ее окон открывается вид на каскад террас со старыми посадками самшита, которые спускаются к садам, насчитывающим более чем вековую историю.

С одной стороны, усадьба Дохореган-Манор — это памятник, с другой — сокровищница древних портретов, мебели и серебра, но прежде всего это жилой дом. Прекрасно пропорциональная столовая, широкий коридор, проходящий через весь дом от парадного портика до другого, выходящего на террасы и сады позади дома, старинная тенистая библиотека с томами в переплетах из полированной кожи под дерево, солнечная комната для завтраков, просторные спальни с кроватями под балдахином и жизнерадостными ситцевыми занавесками, большие светлые и сияющие кладовые и кухни — все они обладают той приятной, непринужденной атмосферой, которая возникает от долгого проживания в доме и которой никогда не добиться в «доме-музее», являющемся лишь «домом-музеем» и ничем более. Ни один обеденный стол, за которым в былые времена трапезничали великие особы, не сравнится по обаянию с тем, использование которого продолжается непрерывно; ни одно старое кресло не становится хуже от того, что в нем сидят; ни один древний чайный сервиз Шеффилда не приобретает неизмеримо больше шарма оттого, что из него пьют чай и сегодня; ни одно старое венецианское зеркало не становится менее прекрасным от отражения красот настоящего, точно так же как оно отражало красоты прошлого; ни одна маленькая старинная детская кроватка не становится хуже оттого, что в ней спит современный малыш. Поэтому отрадно сообщить, что, как и все прочие вещи в доме, кроватка в Дохореган-Маноре использовалась, когда мы там находились, ибо в ней почивал маленький сын хозяев дома, по имени Чарльз, в своем роду — девятый. Кроме того, можно заметить, что от своих юных родителей, мистера и миссис Чарльз Бэнкрофт Кэрролл, нынешних хозяев этого места, маленький Чарльз, судя по всему, унаследовал определенные милые черты. Воистину, в некоторых отношениях он превосходит своих родителей. Например, там, где отец и мать были любезны, сын задумчиво жевал свои пальцы и уставился на моего спутника взглядом не просто заинтересованным, а выражающим восторженное изумление. Разумеется, хотя родители и приняли нас радушно, они не ворковали и не испускали восторженных звуков; и хотя при нашем отъезде они сказали, что мы можем прийти снова, они не махали руками и не пускали пузыри.

Doughoregan Manor—The house was of buff-colored brick. It was low and very long, with wings extending from its central structure like beautiful arms flung wide in welcome

Хотя дом «переделывали» четыре раза, и хотя из одной комнаты выдрали всю обшивку ради бумажных обоев, когда те вошли в моду, теперь все было восстановлено, и сегодня это место во всех практических отношениях выглядит точно так же, как и прежде. То, что в нем было сделано так мало изменений, что оно благополучно пережило вместе со всем своим убранством пагубную эпоху мебели в стиле Истлейка и американских мансардных крыш, делает огромную честь семье Кэрролл, и восхитительно видеть такой дом во владении людей, которые умеют любить его так, как он того заслуживает, и беречь так, как он того заслуживает.

Мистер Чарльз Бэнкрофт Кэрролл, выпускник Аннаполиса и внук покойного губернатора Мэриленда Джона Ли Кэрролла, в настоящее время занимается сельским хозяйством примерно на двадцати четырехстах акрах из пяти или шести тысяч, окружающих усадебный дом. Он разводит породистый скот и лошадей и, хотя ездит с гончими Элкриджского охотничьего клуба, также держит собственную свору и организует Хауардские гончие — сообщество, которое будет охотиться в окрестностях усадьбы, изобилующих лисицами.

Среди бесчисленных семейных портретов, хранящихся в доме, немало ценных и почти все — привлекательные. Когда я отметил высокий общий уровень привлекательности его предков, мистер Кэрролл улыбнулся в знак согласия и произнес: «Да, я горжусь этими изображениями моих предков; предки большинства людей выглядели просто черт знает как».

Среди этих примечательных семейных портретов я припоминаю изображение «подписанта» в детстве, стоящего на берегу и смотрящего на уходящий в море корабль; портрет одной из трех прекрасных сестер Кейтон, его внучек, живших в Бруклендвуде в долине Грин-Спринг, который ныне является домом мистера Айзека Эмерсона; портрет Чарльза Кэрролла из Хомвуда, сына «подписанта»; и портрет губернатора Джона Ли Кэрролла, родившегося в Хомвуде.

Сестры Кейтон и Чарльз Кэрролл из Хомвудских архивов добавляют семье Кэрролл ту живописность, которой должна обладать история любого старинного рода: первые привносят красоту, последний — дерзость и транжирство, те самые качества, которые так раздражают в живом родственнике, но так восхитительно звучат в предке, давно преставившемся. Если же для завершения картины требуется что-то еще, то его обеспечивают призраки Дохореган-Манора: старая экономка с позвякивающими ключами и невидимая карета, колеса которой слышны на подъездной аллее перед смертью любого члена семьи.

Сестер Кейтон было четверо, но поскольку одна из них, миссис Мактавиш, осталась дома и скрашивала жизнь своего деда, о ней говорят не так много, как о трех других, которые были всемирно известны своей красотой и именовались в Англии «Тремя американскими грациями». Все трое вышли замуж за британских пэров: одна стала маркизой Уэллсли, другая — герцогиней Лидс, а третья — супругой лорда Стаффорда, одного из тех аристократов, чьи имена были увековечены в стихах Фитц-Грина Холлека:

Lord Stafford mines for coal and salt,

The Duke of Norfolk deals in malt,

The Douglas in red herrings.

Что же касается Чарльза Кэрролла из Хомвуда, он был красив, обаятелен, спортив и, как явствует из писем, написанных ему отцом, доставлял этому старому джентльмену немало хлопот. Говорят, что одно время — возможно, в период ссоры с богатым родителем — он работал учителем фехтования в Балтиморе.

В двадцать пять лет он остепенился — или, будем надеяться, что остепенился, — поскольку женился на Гарриет Чу, чья сестра «Пегги», миссис Джон Игер Ховард из Балтиморских кругов, была знаменитой красавицей, и о чьем собственном обаянии мы можем судить по тому факту, что генерала Вашингтона просили оставаться в комнате, пока он позировал Гилберту Стюарту, причем тот заявлял, что ее присутствие заставляет его лицо «принимать самое приятное выражение». Знаменитый портрет, написанный в столь благоприятных условиях, висел в Белом доме, когда в 1814 году британцы двинулись на Вашингтон; однако, когда они захватили город и сожгли Бельный дом, портрет не погиб вместе с ним, поскольку история зафиксирует, что Долли Мэдисон вынесла его в безопасное место вместе с оригинальным проектом Декларации независимости.

Чарльз Кэрролл из Хомвуда умер раньше своего отца, «подписанта», но сам дом Хомвуд, который последний построил для своего сына и невестки в 1809 году, стоит и по сей день вблизи городской черты Балтимора, у Чарльз-стрит-бульвара, среди приятных современных домов, многие из которых имеют дизайн, вполне гармонирующий со старинным особняком. Хотя Хомвуд и не идет в сравнение по размерам с усадебным домом в Дохорегане, он является еще более совершенным зданием, будучи одним из лучших образцов георгианской архитектуры во всей стране. Судьба этого дома сложилась едва ли менее счастливо, чем судьба родительской усадьбы, поскольку вместе с окружающими землями он перешел в собственность Университета Джонса Хопкинса. Поля Хомвуда ныне образуют кампус и территорию этого превосходного учебного заведения, и попечители университета не просто сохранили резиденцию, используя ее как преподавательский клуб, но проявили вдохновение, усмотрев в ней архитектурный мотив для всей группы новых университетских зданий, так что кампус можно уподобить браслету, созданному как оправа для этой жемчужины среди архитектурных творений.

ГЛАВА VII УДИВИТЕЛЬНЫЙ СТАРЫЙ ГОРОД

Поездка из Балтимора в милый, дремлющий город Аннаполис проходит по хорошей дороге, но сквозь безрадостную местность. Предпринятая в бодрящие осенние дни северным гостем, который был настолько введен в заблуждение, будто по ту сторону линии Мейсона — Диксона зимы носят тропический характер, она может оказаться не самой приятной поездкой — если только он не догадался одолжить меховое пальтецо. Именно в этой поездке началось мое прозрение относительно осенне-зимнего климата Юга, поскольку, будучи облаченным в два суконных пальто, надетых одно поверх другого, я все же испытывал мучения от холода. Солнце светило на открытый автомобиль, в котором мы неслись вперед, но его лучи не могли соперничать с пронизывающим ветром. Через дорожные пледы, суконные кепки, слои одежды и щели вокруг очков проникали мелкие ледяные клыки, похожие на гибкие клювы гигантских сказочных комаров из арктических регионов. Мне случалось милями вести открытый автомобиль по новоанглийским снегам в морозную погоду, и я чувствовал себя куда теплее, поскольку был к этому готов.

Мои прежние ошибочные представления о южном климате могут разделять и другие, а потому, пожалуй, стоит немного подробнее остановиться на этой теме. Никогда еще — за исключением зимы, проведенной на острове Капри в каменной вилле с кафельным полом, куда я отправился спасаться от холода, — я не ощущал его так остро, как во время осени, зимы и весны на Юге.

В южных отелях можно согреться в холодную погоду, но в частных домах это удается далеко не всегда, поскольку расхожая иллюзия о том, что «солнечный Юг» обладает неизменно умеренным климатом зимой, сильнее всего укоренилась именно на самом Юге. Во многих домах Виргинии, не говоря уже о других штатах, расположенных дальше на карте, нет печного отопления, и жизнь зимой в таких жилищах с их неэффективными дровяными каминами напоминает жизнь в холодильнике, слегка подогретом свечением безопасно зажженной спички. Как в Италии и Испании, так и на Юге зачастую теплее на улице, чем в помещении; не раз во время моего путешествия по Югу меня подмывало возобновить привычку, приобретенную на Капри, — носить пальто в доме и снимать его, выходя на солнце. Правда, на Капри у нас на Рождество цвели розы, но это обстоятельство, отнюдь не доказывая тепла, свидетельствовало лишь о выносливости самих роз. Так и на глубоком Юге — за исключением Флориды и, пожалуй, полосы побережья Мексиканского залива в Луизиане, Миссисипи и Алабаме — цветение цветов зимой вовсе не доказывает, что «костюмы для Палм-Бич» и панамские шляпы неизменно являются подходящей одеждой.

Кроме того, я склонен полагать, что из-за контраста, когда одни зимние дни на Юге теплые, а другие холодные, северянин чувствует холод на Юге сильнее, чем при аналогичной температуре дома, — отчасти по тому же принципу, который позволял итальянцам, отправившимся с герцогом Абруццким в его полярную экспедицию, переносить холод успешнее, чем это удавалось скандинавам.

О южном лете мне судить не доводилось, но меня неоднократно уверяли, что некоторые южные пляжи почти столь же комфортны в жаркую погоду, сколь и пляжи Нью-Джерси или Лонг-Айленда, в то время как в многочисленных горных усадьбах Юга можно чувствовать себя вполне прохладно в течение знойных месяцев — обстоятельство, которое сулит процветание отельерам таких высокогорных курортов, как Эшвилл, Уайт-Салфер-Спрингс и Хот-Спрингс в Виргинии, чьи заведения забиты северянами зимой и южанами летом.

Прибытие в Аннаполис, восхитительное в любую погоду и в любое время года, приносит почти экстатическое удовлетворение после холодной и ветреной автомобильной поездки, какую перенесли мы. Тосковать по укрытию любого городка или хоть какого-нибудь здания и с такими чаяниями прибыть в этот дремотный город, чей мягкий воздух, кажется, состоит из свежих ветров с сияющего синего моря, остановленных баррикадой старинных гостеприимных домов, согретых сиянием их иссушенных солнцем красных кирпичей и пропитанных призрачным ароматом, словно от фантомов розовых садов века или двухлетней давности — прибыть прозябшим и несчастным в такую гавань, выпить чашку чаю в старом доме Паки (ныне превращенном в отель) значит испытать рай после чистилища. Ибо нет на свете другого знакомого мне городка, фасады домов которого столь же тепло и по-старинному приветливо встречали бы путника, как это делает Аннаполис.

Дом Паки, ставший отелем под названием «Карвелл-Холл», — это именно тот дом, который Уинстон Черчилль имел в виду как особняк Мэннерсов в своем романе «Ричард Карвелл». Составить верное представление о том, каким этот дом был прежде, можно, посетив стоящий по соседству дом Брайса, поскольку они почти как близнецы. Когда мистер Черчилль учился в Аннаполисе в бытность кадетом, еще до того, как была построена современная часть отеля «Карвелл-Холл», позади старинного особняка сохранялись остатки террасных садов, спускавшихся к старому павильону над источником, а протекавший по территории ручей кишел водяным крессом. В книге описан прием, происходивший в этом доме и в этих садах. Дом Чейза на Мэриленд-авеню — это то здание, которое мистер Черчилль представлял себе как дом Лайонела Карвелла, причем он описал вид из верхних окон этого особняка через дом Харвуда по другую сторону улицы на реку Северн.

Аннаполис, сообщает мне Бедекер, был первым городом в Соединенных Штатах, получившим хартию муниципальной корпорации: королевская грамота была пожалована ему королевой Анной более двух веков назад. Как должен знать каждый мальчик и каждая девочка, это столица Мэриленда, построенная вокруг холмика, на вершине которого возвышается старый Капитолий, где Вашингтон сложил свои полномочия и где заседал первый Конституционный конвент.

В период своего расцвета Аннаполис был почти таким же большим городом, как и сегодня, но это говорит о немногом, поскольку в настоящее время в нем живет меньше людей, чем в Амарилло в Техасе или в Бразиле в Индиане.