«Всё в порядке рабочего дня: Автобиография»

Самым печальным было видеть постепенное увядание их надежд, понимать, что настал день, когда, каков бы ни был первоначальный прием, они больше не могли добиться внимания руководства или экспертов. Бальфур, как говорили, накричал на помощника, швырнув меморандумы армян в угол: «Не приносите мне больше эту дрянь на этой Конференции. Я знаю все, что хочу знать об этом деле, и не буду читать никаких меморандумов».

Нечто подобное происходило в одной делегации за другой, и по мере того, как надежда покидала просителей, ее место занимало возмущение. Вскоре многие из разочаровавшихся присоединялись к немалому числу тех, кто с самого начала прибыл в Париж, насколько я могла видеть, чтобы изо всех сил попытаться разрушить Конференцию. Из каждой страны прибыли политические противники избранных делегатов и урегулирования, которого те добивались; ниоткуда не было их больше, чем из Соединенных Штатов, и уж точно ни из одной страны не было столь многих, чьим главным оружием являлись злонамеренные сплетни.

Этим политическим недовольным оставалось только говорить, и они делали это везде, где могли найти слушателя, — в кафе, на углах улиц, за французскими обеденными столами, которые становились все более неблагосклонными по мере того, как начинали ходить слухи, будто Германия не получит той полной меры наказания, которой они требовали. Эти группы естественным образом поглощали растерянных людей, не получавших ответа на свои прошения, которых откладывали изо дня в день. Их было легко убедить в том, что Мирная конференция потерпела неудачу.

Что поражало меня по мере того, как шли дни, так это угасание воли к миру, которая была сильной и даже считалась само собой разумеющейся вначале. Ее заменяла ненависть. Снова и снова в те дни я вспоминала святилище в Бретани под названием «Наша Госпожа Ненависти» — одно из тех откровенных, реалистичных святилищ, где символические фигуры изображают дьяволов, терзающих людей и мешающих мирной жизни. Это святилище преследовало меня в снах, когда суматоха и озлобление казались с каждым днем все более запутанными.

Социальные революционеры на Мирной конференции так и не дошли до возведения баррикад, какими я видела их в Париже двадцать пять лет назад; но они действительно устроили довольно оживленное первое мая и создали неудобства для многих людей, которые хотели выполнять свою часть работы по поддержанию нормального движения мира — свою серую рутинную работу по доставке молока, уходу за больными, поддержанию чистоты. Они грозили столь ужасными бедствиями, если им не разрешат собираться и перекрывать движение в определенных центральных местах, что правительство, обычно глупое в таких вопросах, так решительно пресекло их амбиции, что они, конечно же, собрались в этих запрещенных местах и изо всех сил старались вызвать кровопролитие.

Я помню одну юную особу, которая решила, что настало время, и намеревалась оказаться в самом центре бойни. Она вышла ранним утром, расположилась на ступенях церкви Мадлен и просидела там весь день в состоянии честного, искреннего энтузиазма, готовая пожертвовать собой, равно как и всеми вокруг. Но никакой настоящей драки не произошло — лишь несколько удручающих мелких уличных потасовок с театральными попытками извлечь из них выгоду да несколько жалких мертвецов, людишки, взявшие выходной из-за иждивенцев и жаждавшие зрелищ.

Это был великий день для американских доубоев. Им было приказано оставаться в помещении, сдать огнестрельное оружие и не делать ничего, что хоть как-то могло бы навлечь беду. Их ответ был подобен ответу несостоявшегося революционера, ибо они сотнями хлынули на монументы и пушки площади Согласия. Не было ни одного памятника или выгодной позиции вокруг этой площади, на которую мог бы взобраться человек и которую не заняли бы эти юнцы. Если должна была грянуть революция, они собирались быть там, чтобы увидеть ее начало.

Больше всего же, как мне казалось в то время, к подозрительности и суете вокруг Мирной конференции приводило то, что она скармливала наблюдателям (включая прессу) столь мало реальной информации для размышлений. Делегаты и комитеты заседали за закрытыми дверями, выступая лишь тогда, когда было достигнуто решение, принят документ. Публика желала сидеть на галёрке и слышать дискуссии, приводившие к решениям и документам, а будучи отсеченной — спекулировала, сплетничала, верила в худшее, распространяла ложные и вредоносные слухи.

Она вымещала свое возмущение, создавая четырехголового монстра — Вильсона, Клемансо, Ллойд Джорджа и Орландо, — готовившегося силой загнать мир в новый урожай нечестивых союзов и обязательств и отказать в справедливости множеству малых и слабых народов и дел. Публика была заранее настроена сомневаться во всем, что делала Конференция.

В этом хаосе и унынии единственной конкретной вещью, которую я нашла, оказалась Международная конференция труда. На заре века одной из надежд пацифистов вроде доктора Джордана, Джейн Аддамс и их соратников была Международная ассоциация содействия рабочему законодательству, организованная в 1900 году. Она велась без особой помощи со стороны самих рабочих вплоть до прихода войны; затем трудящиеся предъявили громкое требование об интернациональных действиях. Это предприятие добавило к той американизации площади Согласия и улицы Риволи, которая поразила меня по прибытии. Появилось множество мужчин и женщин, которых я знала, когда работала в качестве редактора и занималась иными вопросами трудовых отношений. Было как дома увидеть мистера Гомперса, шагающего туда-сюда по улице Риволи, и столкнуться с Мэри Андерсон и Роуз Шнейдерман в саду Тюильри.

Мне посчастливилось с самого начала сойтись с доктором Джеймсом Т. Шотвеллом, деятельным главой комитета по труду американской делегации. Интеллект и терпение доктора Шотвелла оказали огромную помощь, как я всегда чувствовала, в принятии окончательного соглашения на пленарном заседании в начале апреля. Разумеется, именно благодаря его щедрым разъяснениям я смогла следить за происходящим.

В то же время я испытывала удовлетворение от того, что нашла старых французских друзей, интересовавшихся этим предприятием и активно участвовавших в нем, — важнейшим из них был Альбер Тома, с самого начала являвшийся одним из жизненно важных влияний на Конференции. Кроме того, мой старый друг Сеньобос проявлял к нему живой интерес. Шотвелл в своей книге «На Парижской мирной конференции» описывает его как «маленького старичка, который говорит быстро и яростно, весьма довольный нашим рабочим делом, к которому он, кажется, относится с большим уважением, чем мы сами». Сеньобос действительно относился к нему с высоким уважением, возлагал большие надежды на его будущее. Подозреваю, что он тоже был рад обнаружить в сложных мирных переговорах что-то такое, за что можно ухватиться и что можно насквозь увидеть.

Одним из самых неожиданных моих переживаний в те дни было возрождение прошлых эпизодов моей жизни. Друзья, которых я так хорошо знала в Париже в девяностые годы и которым удалось избежать смерти или увечий, постоянно объявлялись на важных должностях. Самым влиятельным среди них был англичанин Уикхем Стид, ныне редактор лондонской газеты «Таймс», особа, стоявшая наравне с послами, но подобравшаяся к тому, чтобы заметить своих старых друзей по Латинскому кварталу.

Другим моим близким знакомым тех дней был Шарль Боржо, прибывший из Женевы со швейцарским планом конфедерации наций — здравым и превосходным документом, который, полагаю, был подшит к бесчисленным планам, наводнившим Конференцию в те дни. Я была так взволнована видом столь многих старых знакомых и друзей вокруг меня, что попыталась однажды собрать их на лабед — Сеньобос, мадам Марье, Стид, Луи Лапик, все, до кого я могла дотянуться. Результат оставил у меня меланхоличное ощущение того, что способны сделать двадцать пять лет, особенно двадцать пять лет, завершившиеся столь катастрофой, через которую они все прошли, чтобы притупить некогда острые дружеские связи.

Более отрадным возрождением минувших связей стала встреча с множеством прежних профессиональных друзей, занимавших те или иные посты. Здесь были Уильям Аллен Уайт и Огюст Жаккачи; здесь был Рэй Станнард Бейкер, глава американской делегации прессы, один из немногих американцев, имевших свободный доступ к самому Президенту, который вел свой сложный пост с тонким суждением и абсолютной беспристрастностью, заставившей замолчать языки некоторых из самых наглых и политически озабоченных корреспондентов.

«Как можно так третировать столь прямого парня, как Рэй Бейкер?» — убито произнес в моем присутствии один корреспондент, жаждавший особых привилегий.

Бывали часы, когда это казалось собранием в редакции старого журнала «Американ Мэгазин», до того всё было естественным и интимным.

Но таких часов было не очень много. Моим делом было предоставлять по меньшей мере одну статью в месяц для журнала «Ред Кросс Мэгазин» и следить за ходом усилий по достижению мирного урегулирования, включающего лигу наций. Бывали дни, когда все это казалось мне необъяснимым хаосом, бедламом; но, по правде говоря, по мере того, как дни шли, изучая коммюнике, следя за пресс-конференциями, читая надежные английские и французские газеты и ежедневные обзоры того, что писали газеты Соединенных Штатов (вывешиваемые в наших пресс-квартирах), я убедилась, что практический план международного сотрудничества оформляется и что все больше делегатов из тридцати одного представленного государства постепенно соглашаются с ним. Добиться чего-то, что подписали бы они все, казалось мне созидательным государственным искусством высшего порядка. Ибо у каждой из этих наций были свои собственные проблемы — политические, экономические, социальные, религиозные, — которые следовало учесть, прежде чем ее представитель осмелился бы поставить подпись. Тридцать один тип людей на родине заседал за тем мирным столом, и каждого из них нужно было выслушать. В конечном счете именно неспособность терпеливо выслушать политические возражения, исходившие из Соединенных Штатов, и попытаться открыто встретить их лицом к лицу удержала нас от крупнейшей и здравейшей совместной попытки, которую мир когда-либо предпринимал для покончения с войной. Ибо именно таковым я и считала Пакт Лиги Наций, когда услышала окончательный проект, зачитанный и принятый на Пленарном заседании Конференции 28 апреля.

Но никто не мог изучать поистине величественное собрание, принимавшее Пакт, не осознавая угроз его будущему, заложенных в самом его составе. Они крылись в уверенности некоторых в том, что проблема решена — войн больше не будет. Президент Вильсон, самая благородная и выдающаяся фигура из всех, казалось, верил в это. Но были и люди, ставившие свои подписи и не верившие в это, ухмылявшиеся при подписании; еще более опасными были те тупицы, которые принимали документ, не понимая, что он означает. Клемансо говорил своему народу о том, что значит Пакт, — о «пожертвованиях», о жертвах для каждого; он был единственным человеком на Мирной конференции, от которого я слышала это слово, и все же ключ к миру во всем мире — это жертва, жертва сильного ради удовлетворения нужд и стремлений слабого. Если бы Лига Наций, руководимая, как она была, великими довольными державами, с самого начала столкнулась с этой истиной, возможно, мы не наблюдали бы сейчас, как подписавшие стороны идут на войну ради удовлетворения своих нужд и стремлений.

Эти сомнения тяжко давили на меня, когда я покидала Пленарное заседание. Но среди группы ликующих американцев, видевших в тот день пересоздание мира, у меня не было желания высказывать их вслух. Был лишь один друг, которому я могла доверить свои страхи, — это Огюст Жаккачи, Фома неверующий с глубокой верой в некоторые вещи (я так до конца и не поняла в какие): в красоту и правящего Бога, кажется. Ночь после подписания Пакта «Жак» и я долго просидели в тревожном молчании за кофе и рюмочкой ликера, ибо ни один из нас не мог поверить, что подписание бумаги каким бы то ни было числом государств способно само по себе принести миру немедленный мир.

И все же я всем сердцем верила в эту попытку. Моим делом теперь, как журналиста и лектора, говорила я себе, было объяснение замысла Пакта, того, что он призван сделать, а также предостережение о том, что ему необходимо дать время на выработку своего спасения.

Перед отъездом из Америки на Мирную конференцию я подписала контракт на поездку летом 1919 года на десять недель по лекториям Шотоквы на Северо-Западе. К тому времени у меня была договоренность со спонсорами о том, что мне позволят выступать с рассказом о том, что я видела и слышала на Мирной конференции. Теперь я поспешила домой, чтобы выполнить этот контракт. Едва сойдя на берег, я осознала, сколь ожесточенными были политические нападки на Пакт. Станут ли слушатели на Северо-Западе слушать его защиту?

Но я не позволяла этому беспокойству проникать в мои лекции. По правде говоря, я была не способна тревожиться, находясь в дороге, ибо быстро обнаружила, что совершаю, пожалуй, самую интересную поездку в своей жизни. Так оно и вышло. Страна оказалась невероятно захватывающей и бесконечно разнообразной. Я присоединилась к лекторской группе, уже десять недель гастролировавшей по северу штата Юта. Мы обогнули Большое Соленое озеро и следовали из одного мормонского селения в другое. Меня забавляет теперь вспоминать, как удивляло меня открытие того, что мормоны ничем не отличаются от неморонов, что я сразу же почувствовала по отношению к ним ровно то же самое, что и к различным религиозным конфессиям у себя дома. Правда, попытки таксистов, портье в отелях и носильщиков обратить меня в свою веру, когда они заставали меня праздной поблизости, поначалу слегка смущали, но вскоре я стала ожидать этого и находить интерес в их аргументах.

Вслед за Ютой шла лавовая земля южного Айдахо вдоль реки Снейк. Мы перевалили через горы в Орегон, спустились по Колумбии, вышли к морю, поднялись по побережью до Портленда, Такомы, Сиэтла. Мы побывали в яблочном краю Якима и на ягодных полях Пьюаллапа, и повсюду — в вишневых садах, с такой вишней, какую я даже не могла вообразить.

С неделю мы совершали поездки по проливу Ванкувер на примитивных пароходиках. Мы разбивали палатки в лесозаготовительных городках, построенных на сваях, пересекали сожженные пожарами горы и попадали в регион Кер-д’Ален на севере Айдахо, где все еще слышались отголоски рабочей борьбы, так сильно взволновавшей нас в «Маклюрс» и «Американ». Затем Монтана — мили плато и равнин, воздух густ от дыма, земля усыпана пеплом, ибо горели горы.

Этот великолепный и разнообразный край нес в себе разнообразную и захватывающую человеческую историю. Каждый новый город являл какую-нибудь крупицу человеческой трагедии или комедии. Эти люди были пионерами или потомками пионеров в первом поколении. Они знали все опасности, лишения, поражения и победы пионерской жизни. Их разговоры сводились к тому, что пережили и увидели они сами или их отцы. Каким бы оно ни было, их надежда была неистребима. Каждый город, в который мы въезжали, был прекраснейшим на Северо-Западе — прекраснейшим даже тогда, когда ты знал, что смещающаяся торговля и промышленность выбивают из-под него почву.

Это была земля Бора, но за все те десять недель выступлений о Лиге Наций я не встретила со стороны прессы или отдельных лиц ничего, кроме почтительного выслушивания. Я была первым человеком, приехавшим на их территорию с Мирной конференции, и они хотели услышать все, что я могла им дать. Они собирались проводить собственную оценку.

С течением дней я ощущала нарастающее недоумение по поводу борьбы против Лиги. Эти люди годами слушали тех, кого чтили, призывавших к какой-то форме международного союза против войны. Они слышали, как доктор Джордан и Джейн Аддамс проповедовали создание национального совета по предотвращению войны, как президент Тафт ратовал за лигу во имя принуждения к миру. Во многих городах существовали отделения этих обществ.

В нашей группе был администратор, который при каждой встрече напоминал мне, что в 1890-х годах он потратил практически все свое состояние на поездки по Северо-Западе с проповедью лиги наций. Его раздражало, говорил он, то, что мне платят деньги за речи о том, о чем он двадцать пять лет назад говорил бесплатно, исключительно из любви к делу. И неудивительно!

При таком прошлом было ли удивительно, что многие жители Северо-Запада были озадачены тем, что Конгресс Соединенных Штатов, судя по всему, все более упорно стремился помешать нам присоединиться к этой первой попытке цивилизованного мира найти замену войне в международных спорах?

Ища причины этого отказа, я чувствовала, что наибольший вес для людей имела гарантия, которую Франция просила у Англии и Соединенных Штатов, — прийти ей на помощь в случае неспровоцированного нападения со стороны Германии, то есть гарантия, которая должна была оставаться в силе до тех пор, пока Лига Наций не заработает в полную силу.

Я обнаружила, что большинство людей выступали против этого. Они не хотели рисковать необходимостью снова помогать Франции. Я же была за предоставление этой гарантии на временной основе и на ограниченный срок. Я верила, что подобная гарантия успокоила бы то, что казалось мне одной из реальных опасностей послевоенной ситуации, — почти истерию Франции. Американцы, гордившиеся своей великодушной ролью в спасении Франции от того, что казалось им расчетливым уничтожением, говорили: «К чему эта истерика? Война окончена. Нации собираются принуждать к миру. Опустошенный регион будет восстановлен за счет Германии. Забудьте об этом».

Как Америка могла понять годы ужаса, только что пережитые Францией, опустошение веков кропотливого труда, истребление трех с половиной миллионов лучших представителей ее молодежи? И, пожалуй, самое серьезное: как Америка могла осознать то, что Франция осознавала столь отчетливо, — что Великая война была лишь последним проявлением векового стремления Центральной Европы прорваться к морю? Ей требовался выход к океану, пусть даже ценой прохождения по трупу Франции.

Я провела несколько часов в Шалоне-на-Марне прямо перед возвращением. Никто в том городе не был для меня столь живым, как Аттилла. Полторы тысячи лет назад он вел силы Центральной Европы столь далеко и был остановлен; но Центральная Европа возвращалась снова и снова, влекомая жаждой моря. Снова и снова Франция спасала себя, но теперь она знала, что никогда не сможет сделать это без помощи тех, кто считал ее культуру одним из величайших достояний земли. Ей нужны были гарантии. Но как Соединенные Штаты могли понять, что за страхом Франции стоит многовековой опыт? Они не встречали Аттиллу в Шалоне-на-Марне — а я встречала.

Все это я рассказывала с большей или меньшей детальностью, пока в середине лета мои уста не были закрыты на две недели Уильямом Дженнингсом Брайаном. Мистер Брайан долгие годы был ярчайшей звездой платформы Шотоквы. Руководство лектория любило приглашать его на любое время, какое он мог уделить, а они — позволить себе. Это означало, что постоянный выступающий должен был либо сойти со сцены, либо поделиться своим временем. Вечер был подходящим часом для мистера Брайана, ибо только тогда могли прийти мужчины. Теперь я выступала по вечерам. «Сократи свое время до сорока минут и выходи на полчаса раньше», — таковы были мои инструкции. Я, разумеется, подчинилась.

Теперь мистер Брайан представлял двухчасовую дискуссию о том, что он считал идеальной политической платформой Демократической партии в тот момент. В свои пункты он включил присоединение к Лиге Наций, но отказ от гарантий Франции. На нашем первом совместном выступлении он поднялся, чтобы осудить гарантии, спустя час после того, как я умоляла о них. Когда ему сказали о столкновении мнений, он тут же разыскал меня и фактически заявил, что я не должна представлять взгляды, противоположные его собственным, на сцене, где выступает он. Он вовсе не пытался повлиять на мое мнение, лишь заставить меня замолчать. Я настаивала на том, что аудитории полезно услышать обе стороны. «Аудитория пришла послушать меня, — сказал мистер Брайан, — для нее важно знать мои взгляды». Он не хотел, чтобы они запутались, как могли бы, по его словам, если бы я начала вечер с оглашения своих взглядов.

Конечно, мистер Брайан не сказал: «Ты не имеешь никакого политического значения, а я имею огромное», но именно это он и имел в виду. Это было сушей правдой, и я на время склонила голову перед требованиями политики, но лишь на мгновение. Прошло две недели, и я снова принялась говорить о гарантиях — с большим интересом со стороны аудитории из-за того, что говорил мистер Брайан, и также, подозреваю, с меньшим согласием.

К тому времени, как гастроли завершились, дела Лиги в Конгрессе шли скверно. Разразилась ожесточенная партийная война, и больной Вудро Вильсон, чье шотландское упрямство лишь ожесточилось из-за болезни, не желал сдвинуться ни на дюйм. На это было тошно смотреть. Единственным утешением служило то, что остальной мир желал мира в достаточной мере, чтобы пойти на жертвы и риск, коих несомненно требовала Лига.

Враги Вильсона злорадствовали: он был повержен, лишен своей славы; мир забудет его, уже забывает. Они ошибались.

В месяцы, последовавшие за окончательным крахом Лиги в том, что касалось Соединенных Штатов, я много бывала в Вашингтоне; и ничто из виденного мной не трогало сильнее постоянных тихого народных даней уважения Вудро Вильсону. В праздники и воскресенья группы людей неизменно стояли перед его домом, выжидая возможности хоть краем глаза увидеть его. Стоило ему войти в театр, как зал поднимался в приветствии, пока толпы ждали снаружи под дождем и холодом, чтобы увидеть его выход — приветствовать его, когда он проходил мимо.

11 ноября 1921 года тело Неизвестного солдата Америки было перенесено из Капитолия, где оно лежало на возвышении, в могилу на Арлингтонском кладбище — безупречная церемония в своем роде. За гробом следовали все представители нашего официального величия на тот момент: президент Гардинг с кабинетом министров, Верховный суд, Палата представителей, Сенат, офицеры армии и флота, а также наш гость почета генерал Фош. В самом конце, следуя за всем этим величием, но не принадлежа к нему, двигалась карета. Когда плотные ряды, между которыми процессия прошла в молчании, увидели ее пассажиров — Вудро Вильсона и миссис Вильсон, — раздался приглушенный крик любви и благодарности, и этот крик следовал за той каретой до самого порога их дома. Так продолжалось до самой его смерти. Он был человеком, которого они не могли забыть.

Они не забудут его и в будущем. Он — первый лидер в истории общества, отнесшийся к древней мечте о мирном мире как к чему-то большему, чем просто выдавание желаемого за действительное, первый, кто был готов поставить на кон все, чтобы сплотить народы мира в усилии достичь того «справедливого и прочного мира среди нас самих и со всеми нациями», о котором умолял Абрахам Линкольн.

В Париже в 1919 году Вудро Вильсон действительно убедил лидеров большинства наций Земли помочь ему построить и запустить механизм для такого мира. Жалобы сводятся к тому, что он не сделал всего, к чему стремился. Но как может любой человек, хоть что-то знающий о прошлых усилиях человека по созданию механизмов для улучшения своей жизни, предполагать, что это — самое амбициозное из когда-либо предпринятых международных начинаний — с самого начала заработает без трений и поломок, что оно никогда не потребует капитального ремонта или даже перестройки?

Таково не устройство вещей. Лига живет уже восемнадцать лет. Ее слабости развивались с опытом, равно как и ее полезность. Ее услуги миру были бесчисленны, если и не грандиозны. Если ее неудачи и были грандиозными, они не разрушили структуру; скорее они продемонстрировали определенные точки, в которых она должна быть перестроена.

Мир не забудет человека, возглавившего это усилие по достижению прочного мира. Именно это я говорила в те горькие дни и повторяла во все меланхоличные дни после.

18. ИГРА С БЕЗОПАСНОСТЬЮ

Мои десять недель ежедневных выступлений о Мирной конференции и Пакте Лиги Наций подвели для меня черту под Войной. Кроме того, это заставило меня заново обдумать проблему безопасности. Прошло уже почти четыре года с тех пор, как я положила ей конец, разорвав отношения с «Американ Мэгазин». Но эти годы были столь наполнены Войной, суетой вокруг необходимости сделать что-то, что кто-то считал нужным, и одновременно поддержанием огня в очаге, что я не осознавала происшедшего. Как я теперь видела, для меня это означало конец целой экономической эпохи.

Я села, чтобы подвести итоги. Вот мне шестьдесят три года, а за душой лишь небольшой запас материальных благ. Я должна работать, чтобы жить и выполнять свои обязательства. Конечно, у меня был мой маленький дом в Коннектикуте, который за пятнадцать лет с момента приобретения не только становился мне все дороже; он приобрел и значимость, которой я не предвидела. Он превратился в семейный очаг. Сюда моя мать приезжала провести последние лета перед своей смертью в 1917 году; здесь моя племянница Эстер выходила замуж под дубами; здесь моя племянница Клара и ее муж Тристам Таппер, потрепанные фронтовой службой, поселились в 1919 году в нашем маленьком гостевом домике. Здесь Трис написал свой первый успешный журнальный рассказ. Здесь прошли первые годы жизни их двоих детей. Поблизости моя сестра построила себе студию, ставшую ее домом. Сотни ассоциаций придавали этому месту смысл и достоинство, каких я никак не ожидала почувствовать в каком-либо собственном доме, — нечто, возникающее лишь тогда, когда место освящено радостями и печалями семейной жизни.

Я выполнила свое первоначальное намерение — никогда не позволять ему становиться финансовым бременем; так что, оказавшись теперь на воле, я могла не только позволить себе содержать дом, но и чувствовала, что он — сильнейший фактор в моей схеме безопасности, ибо знала: здесь я смогу уединиться и вырастить всю необходимую мне еду, если со свободной журналистикой будет покончено.

Я совершенно четко понимала, какой работой хочу заниматься. Это продолжение писательской и лекторской деятельности на те немногие темы, к которым я испытывала сильные чувства и в которых немного разбиралась. Эти темы сложились в моем узоре. Если бы люди воплотили этот узор в жизнь, я чувствовала, они прошли бы долгий путь к прекращению мировых распрей и успокоению его хаоса. Первыми и важнейшими были привилегии, которые они себе вырвали. Я хотела видеть их все постепенно уничтоженными, чего бы это ни стоило экономически. Они представляли угрозу для честных людей, для здоровой индустрии, для мирной международной жизни.

Я хотела помочь распространению знаний обо всех разумных усилиях как внутри промышленности и государства, так и за их пределами, — чтобы положить конец воинственности и заменить ее реальным пониманием. А затем я хотела внести свой вклад в то, чтобы познакомить мир с человеком, который, как я верила, лучше всего показал, как осуществлять программу сотрудничества, основанную на внимании к другим, — с Абрахамом Линкольном.

Был человек, говорила я себе, который тратил время на то, чтобы разобраться в вопросе, прежде чем заговорить. Он знал, что спешка, действия до того, как ты обрел разумную уверенность, почти неизменно портят даже самые лучшие намерения. Он хотел знать, что́ он делает, прежде чем действовать, а также хотел, чтобы все те, от кого зависел результат, понимали, что́ он делает и зачем. Что бы он ни делал, он делал без злобы, принимая во внимание человеческие ограничения, не требуя от каждого больше, чем тот мог дать. Больше, чем кто-либо из изученных мной людей, он применял в общественных делах правила достижения успеха Фредерика Тейлора, о которых я говорила выше. Чем больше людей знали о Линкольне, тем больше шансов у демократии было уничтожить ее двух главных врагов — привилегии и воинственность. Я намеревалась использовать каждую возможность, чтобы говорить о нем.

© Jessie Tarbox Beals

Posing as a gardener, 1925

Такова была программа, в которой я была настолько уверена, что готова следовать ей, даже если это лишит меня комфорта регулярного жалованья.

Отказ от жалованья тревожил меня меньше, чем лишение привычных профессиональных контактов, которыми я так наслаждалась в течение двадцати лет и от которых, как я обнаружила теперь, когда обрела свободу, зависела куда сильнее, чем могла предположить.

Не принадлежать к редакции означало, что, бросая перо в обеденный перерыв, я больше не могла присоединиться к полудюжине коллег по офису, полных сплетен о том, что принесло утро: свежая рукопись Таркингтона; что-нибудь авторства Уиллы Кэсер; письмо от Киплинга; этот новый человек из Луисвилла, Джордж Мадден Мартин, с подлинным творением — Эмми Лу; этот новичок из Висконсина, Эдна Фербер, с настоящим живым человеком на руках — Эммой Макчесни; или, может быть, последняя «Доули» Данна, либо очередное приключение Бейкера в «Удовольствии», или сплетни от последнего человека из Вашингтона, возможно прямо из Белого дома, и уж точно всегда от наших либеральных друзей в Конгрессе. Таков был материал наших разговоров за ланчем. Мы злорадствовали или горевали, и наши взоры были устремлены скорее на то, что грядет, а не на то, что прошло.

У меня больше не было кабинета по соседству с этими друзьями. Мой кабинет стал моей мастерской. Теперь мне приходилось самой оплачивать счета секретарю, собственные телефонные звонки, покупать собственную бумагу. Я ахнула, обнаружив, во что обходятся эти мелочи. Свобода, как я увидела, обещала быть столь же дорогой, сколь и одинокой.

Тем не менее, на протяжении девятнадцати лет я придерживалась своего решения. Как мало я внесла в свою программу за эти девятнадцать лет! Главную работу, которую я планировала сделать, я так и не завершила. Это обновление «Истории компании „Стандарт Ойл“». Я оставила эту историю в 1904 году, но роспуск компании в 1911-м оставил у меня меланхолическое убеждение в том, что рано или поздно мне придется оценить судебный процесс и записать, как функционирует новое устройство. Я два-три раза беседовала с Джорджем Уикершемом, генеральным прокурором, который вел это дело, и он всегда предостерегал меня от спешки, советовал дать решению возможность проявить себя. Кажется, мы решили, что на это уйдет около десяти лет. Но Война придала нефти совершенно иное лицо. Она внезапно стала предметом государственного контроля. Это больше не было частным бизнесом. Это был вопрос жизни и смерти для союзников. Нефть была им так же необходима, писал Клемансо Вильсону, как человеческая кровь. Все, что катилось, плавало или летало, должно было иметь ее. За Войной последовала великая борьба наций во главе с Англией за обладание нефтью у ее истоков. Землю обыскивали в ее поисках в ходе ужасной хищнической охоты. В этих усилиях наций завладеть нефтяными запасами возникли громкие имена, бросающие вызов имени Рокфеллера, — сэр Анри Детердинг, Маркус Сэмюэл, Уильям Нокс Д’Арси. Компания «Стандарт Ойл» больше не правила нефтяным миром. Появились «Роял Датч» и «Шелл», образовавшие в итоге «Роял Датч Шелл»; появился «Англо-Персидский трест». Все эти драматические и часто трагические события должны были улечься во что-то вроде упорядоченного процесса, прежде чем задуманная мной история могла быть написана.

Настал момент, примерно в 1922 году, когда мистер Уикершем сказал: «Вам лучше взяться за это». Но меня заставило поторопиться с рассказом о событиях после 1904 года вовсе не указание мистера Уикершема. Это была совершенно неожиданная пиратская атака на двухтомное издание истории, которое уже некоторое время отсутствовало в продаже. Мой издатель, вполне благоразумно, ожидал обещанного третьего тома перед переизданием. Когда в торговых кругах стало известно, что книги больше нет на рынке, поползли слухи, будто компания «Стандарт Ойл» выкупила и уничтожила пластины, и цена взлетела. В Луизиане Хьюи Лонг заплатил за комплект сто долларов, как мне рассказывали.

Поскольку я часто получала запросы о том, где можно найти книги или где отыскать покупателя на комплект, я перепоручила эту переписку своему секретарю, женщине проницательной, которая наладила торговые связи с букинистом; и оба они были на пути к тому, чтобы провернуть неплохой маленький бизнес, когда их надежды были разрушены появлением в нью-йоркском книжном магазине совершенно нового издания труда — дешевого издания, продававшегося за пять или шесть долларов. Мои издатели немедленно провели расследование и выяснили, что оно было отпечатано в Англии, предположительно с немецких печатных форм.

Поскольку третий том не был готов, издателю ничего не оставалось, кроме как переиздать два первых, что он незамедлительно и сделал. С появлением переиздания пиратское издание исчезло с рынка. Этот эпизод заставил меня незамедлительно взяться за третий том.

Но мне нужен был финансовый спонсор, если работу предстояло довести до конца быстро. Я неожиданно нашла его в лице главного редактора, для которого были написаны первые два тома, — С. С. Маклюра. Журнал «Маклюрс Мэгазин», приостановивший свое существование на несколько лет, был возрожден под руководством мистера Маклюра. Он чувствовал, что обновление истории «Стандарт Ойл» является логичным и могло бы стать важным материалом для периодического издания.

Для меня было отрадой попытаться возродить прежние редакторские связи. Я всегда скучала по тому веселью и азарту, которые мистер Маклюр привносил в работу, и к тому же меня всегда немного тревожило то, что, как я подозревала, происходило с ним в коллективе, который — даже если он состоял из лучших людей города, способных и преданных профессионалов, естественно жаждавших доказать, что они могут сделать «Маклюрс Мэгазин» не хуже прежнего или даже лучше, — был неспособен, в чем я была убеждена, понять мистера Маклюра и выжать из него то, что мог извлечь его старый партнер и друг Джон С. Филлипс. Так что я была готова отдать все силы помощи в возрождении старого журнала.

У меня уже была готова значительная часть книги, написано около двадцати тысяч слов, когда новый «Маклюрс» закрыли, а третий том о компании «Стандарт Ойл» был выброшен на свалку еще до начала публикации.

Возможно, так было даже лучше — как для «Маклюрс», так и для меня. Повторяться — сомнительная затея, особенно для редактора и писателя. Теперь я чувствую, что у меня не было надежды вернуть былой интерес прежним способом. Результат отдал бы легкой затхлостью. По правде говоря, как бы мне ни претило это признавать, я думаю, что на всем, что я сделала за девятнадцать лет с тех пор, как пустилась в «самостоятельное плавание» — то есть работая не по чужим заданиям, — лежит легкий налет затхлости, поскольку всё это строилось на труде, проделанном до Великой войны.

Оставшись с двадцатью тысячами слов на руках и без редактора, я была вынуждена ради безопасности сделать крутой поворот и взялась за первую попавшуюся работу. По тем или иным причинам я так и не смогла вернуться к тому третьему тому, и теперь кажется, что эта работа предназначена для моего девятого десятилетия жизни, раз уж ей не суждено было созреть в седьмом и восьмом!

Если мне не удалось осуществить свой план по отслеживанию маневров главного монополиста после того, как правительство разобрало его по косточкам в 1911 году и после того, как он приспособился к новым и экстраординарным ситуациям, навязанным Великой войной, я всё же проследила, чего можно было добиться в корпорации, чьи составные части более или менее строились на привилегиях и которая сама пользовалась высокой тарифной защитой, когда за нее брался человек, веривший, что обычная этика применима к бизнесу. Это исследование строилось вокруг жизни судьи Элберта Х. Гери.

Эта книга о Гери вовсе не была моей идеей, и когда ее предложил мне тот энергичный и находчивый редактор Рутгер Джуэтт, я сразу сказала: «Нет». Но мистер Джуэтт настаивал. Он обсудил этот вопрос с судьей Гери, который пообещал открыть свои архивы и отвечать на мои вопросы, если я напишу эту книгу.

Это означало, как я полагала, что он уверен в моей способности быть беспристрастной, какими бы ни были мои подозрения. Его суждение сформировалось на основе того, как я освещала определенные усилия по улучшению и гуманизации условий труда на заводах, фабриках и в городах «Юнайтед Стейтс Стил Корпорейшн». Корпорация под его руководством была пионером в деле обеспечения безопасности и санитарии. Она разработала пенсионную систему, облагородила общины, улучшила жилищные условия, построила школы и больницы там, где не было общин, способных удовлетворить эти потребности. Это был самый масштабный и здравый отчет из всех, что я обнаружила при сборе материалов для статей, которые «Американ Мэгазин» опубликовала под заголовком «Золотое правило в бизнесе». Из разговоров с судьей Гери я знала, что в Стальной корпорации не было ничего, к чему он относился бы с большим интересом.

Более того, я знала, что он — человек, с которым я могла говорить свободно. Не раз, когда он как представитель Корпорации подвергался нападкам за произвольное обращение с рабочей силой, я ходила к нему за его версией событий; и хотя я могла не соглашаться, и часто не соглашалась, я всегда уходила просветленной и с довольно унизительным чувством того, что оказалась дилетантом в беседе, где он выступал искушенным экспертом.

Но была ли я способна докопаться до правды в этом огромном индустриальном лабиринте, которым он правил? Более того, если бы судья Гери оказался промышленным мародером, стала бы я представлять его таковым? У меня не лежала душа к повторению моего опыта с Г. Х. Роджерсом.

Другой причиной для колебаний было то, что я знала: если я все же возьмусь за это и буду столь беспристрастной, сколь умею, то немедленно вызову подозрения у кругов, чьи намерения в большинстве своем разделяла. Они были не согласны рассматривать Гери иначе как в роли Козла Отпущения Номер Один. Атаку — да — они бы приветствовали. Попытку изложить его деловую жизнь такой, какой он ее прожил на самом деле, — нет. Это назвали бы обелением.

В конце концов я обратилась к самому судье Гери. «Я не знаю, хочу ли я писать вашу биографию, — сказала я ему. — Если я обнаружу практики, которые кажутся мне противоречащими общественным интересам в моем понимании, мне придется об этом сказать. Я це́ню ваши усилия по улучшению условий труда рабочих настолько хорошо, насколько вы можете их улучшить, но отсюда не следует, что я могу оправдывать вашу финансовую политику. Я подозреваю не ваш гуманизм, а вашу этику».

«Что ж, — рассмеялся судья Гери, — если вы сможете найти хоть что-то неладное в наших делах, я хочу об этом знать. У меня целый год или около того провел Джордж Уикершем, изучая всю структуру и говоря мне, чего, по его мнению, нам делать не следует, и я следовал каждому его совету. Правительство держало здесь свое агентство в течение двух лет, проверяя наши книги, и они выдали нам чистое свидетельство о здоровье. Верховный суд отказался признать нас монополией, ограничивающей торговлю. Делайте ваше худшее, и если найдете что-то не так, я буду признателен».

После этого я почувствовала себя дилетантом сильнее, чем когда-либо. Я также пришла к выводу, что с моей стороны было бы чистой трусостью отказаться от работы, в которой я действительно нуждалась. Однако не успела я приступить к заданию, как меня воодушевила уверенность в том, что с момента основания Корпорации судья Гери вел неуклонную и удивительно успешную борьбу за избавление объединяемых им предприятий от определенных незаконных привилегий, а также за создание совершенно нового кодекса честных практик — в Уолл-стрит его презрительно именовали «кодексом Гери».

Рассылались приказы — ни запрашивать, ни принимать особых одолжений от железных дорог. Рассылались полные ежегодные отчеты о финансовом состоянии Корпорации, будь оно хорошим или дурным. Эти отчеты доходили до публики одновременно с директорами, положив конец инсайдерской информации, которую многие использовали для продажи или покупки акций. Различные формы хищнической конкуренции пресекались изнутри. Судья Гери не только сформулировал свой кодекс, он претворял его в жизнь, ревностно проповедуя его своему совету директоров.

Еще одним неслыханным новшеством стала его поддержка попыток президента Теодора Рузвельта контролировать бизнес. В крупном бизнесе стало аксиомой бороться с любой попыткой правительства проводить проверки или регулирование. Когда Гери поступил наоборот, приветствовал усилия Рузвельта, заявляя, что это идет на пользу бизнесу и ему самому, многие коллеги обошлись с ним как с предателем.

Что ж, это показалось мне столь же здравой деловой доктриной, с какой мне доводилось сталкиваться в любой компании — на самом деле гораздо более определенной и практичной, чем та, что исходила от большинства критиков корпораций. Но насколько последовательно это воплощалось на практике? К концу работы я пришла к выводу, что свод правил судьи Гери применялся так полно и быстро, как только он мог убедить или заставить своих зачастую сомневающихся и упрямых соратников следовать ему. Но это требовало времени и частых битв. Более того, не раз он оказывался на волосок от отставки, борясь за тот или иной пункт своей программы. Кодекс Гери и усилия по претворению его в жизнь примирили меня с моей задачей.

С судьей Гери было легко работать, потому что он сам проявлял огромный интерес к собственной истории. Всю жизнь он был слишком занят, чтобы уделять внимание пройденному пути. Теперь же ему нравилось оглядываться назад. Обнаружив, что он готов буквально выполнить свое обещание открыть архивы и отвечать на вопросы, я составила небольшой план, чтобы осветить его жизнь в хронологическом порядке. Это пришлось ему по душе, ибо он был человеком сугубо системным. Ему доставляло радость вспоминать. «Как же устроен человеческий разум!» — воскликнул он однажды, когда внезапно вспомнил что-то давно забытое.

Наши беседы всегда проходили по адресу: Бродвей, 71. Он пунктуально соблюдал назначенное время. Редко когда ему случалось заставлять меня ждать, а если это и происходило по необходимости, он всегда извинялся. Если же опаздывала я, то давали четко понять, что так поступать не следует.

Хотя судья Гери был готов к откровенности в наших беседах, он не желал, чтобы его слова искажали. Очевидно, он усвоил, что даже при самых лучших намерениях репортер может извратить сказанное человеком до неузнаваемости. Он страховался от этого тем, что на каждой нашей встрече присутствовал секретарь, стенографировавший все, что говорил он, и все, что говорила я. Я вела записи от руки, диктуя их сразу же по возвращении за свой стол. Не припомню, чтобы когда-либо возникал вопрос о непонимании смысла сказанного.

Будучи убеждена, что Кодекс Гери — это подлинное явление, а не просто показуха для публики, я интересовалась прежде всего тем, как человек лет пятидесяти, двадцать лет бывший успешным корпоративным юристом, мог проповедовать Уолл-стрит такие идеи. В конце концов я пришла к выводу, что Элберт Гери просто никогда не перерос свое раннее воспитание. Он так и не избавился от веры в незыблемость того, чему научился в воскресной школе и чему позже сам обучал большую часть своей зрелой жизни в воскресной школе. Разница между ним и некоторыми его коллегами по бизнесу, воспитанными точно так же, заключалась в том, что он настаивал: воскресные заповеди честности, уважения к другим и честной игры нужно проповедовать как по будням, так и по воскресеньям, как в зале заседаний совета директоров, так и в церкви. Если он и ощущал, что его проповеди воспринимаются Уолл-стрит комично и раздражающе — в чем я сомневаюсь, — он никогда не подавал вида, что замечает это.

Я быстро поняла, что мне не стоит стесняться приносить ему всевозможные критические замечания по поводу его действий, которые я раскапывала, изучая реакцию общественности на работу Стальной корпорации. Его это ничуть не тревожило и не раздражало; напротив, ему нравилось анализировать их ради меня. Он никогда не отвергал радикальные мнения как бред. В тот год, когда я работала с ним, в Нью-Йорке не проходило ни одного публичного радикального митинга — а их в том году было немало, — чтобы он не прочел все речи и не прокомментировал их умно и с хорошим юмором.

«Мы должны знать об этих вещах, — говорил он. — Мы должны знать все о Ленине, все о Муссолини. Они — великие силы; они пробуют новые формы правления». Его осведомленность спасала его от страха.

Больше всего Гери нравились истории о его борьбе за утверждение собственного превосходства и собственного кодекса в Стальной корпорации. Поначалу несколько влиятельных людей в корпорации выступали против него; но он одержал верх, и ему доставляло величайшее удовольствие показывать мне поздравительные письма и цитировать бывших оппонентов: «Вы были правы, а я ошибался». Особенно ему нравились те прекрасные отношения, в которых он состоял с Теодором Рузвельтом, чья непопулярность на Уолл-стрит превосходила даже непопулярность второго Рузвельта.

Он все еще с волнением говорил о решении правительства возбудить иск против Стальной корпорации в соответствии с законом Шермана. Он считал, что доказал властям: Стальная корпорация не является монополией, ограничивающей торговлю, а представляет собой то, что Марк Твен называл хорошим трестом; и когда аппарат генерального прокурора решил, что качество этой «хорошости» вызывает сомнения, Гери был ужасно встревожен. Находились советники, считавшие, что ему следует попытаться урегулировать иск во внесудебном порядке, но он и слышать об этом не хотел. У правительства были сомнения, и он должен был их развеять. Он верил, что закон не применим к Стальной корпорации; он верил, что корпорация не противоречит разумной деловой политике и не является угрозой для страны. Это должно было быть решено раз и навсегда. Разумеется, он ликовал по поводу исхода дела: оно подтвердило его правоту.

Судья Гери проделал грандиозную работу и знал это; но, что любопытно, это ничуть не делало его напыщенным. На самом деле он говорил об этом просто и естественно. Наряду с этой по-настоящему простой радостью от собственных баталий, в нем присутствовали приятное достоинство и осмотрительность в поведении, которые не были ему полностью свойственны. Конечно, он всегда был хорошим методистом, добропорядочным гражданином и трудолюбивым юристом, но в то же время во все эти ранние годы он вел то, что тогда называлось бурной жизнью. Он любил резвых лошадей, любил охотиться и повидать мир. Он интересовался любыми человеческими проявлениями и при первой же возможности вникал в них. Став во главе Стальной корпорации, он больше не мог петь в церковном хоре — ему приходилось ходить в оперу и сидеть в ложе. Он больше не гонял резвых лошадей. Ему хотелось летать, но совет директоров Стальной корпорации издал запрет на этот счет — слишком опасно. Путешествовал он более или менее торжественно, и у него уже не получалось ускользнуть с компанией мужчин в местах остановок, чтобы посмотреть город.

Ему приходилось тяжело, но он глубоко чувствовал, что обязан Стальной корпорации держаться безупречно. Немалая доля этой осмотрительности объяснялась, полагаю, тем впечатлением, которое производила на общественность публичная демонстрация себя со стороны нескольких новых металлургов после создания корпорации в 1901 году и переноса их контор в Нью-Йорк. Они были богаты сверх всяких ожиданных пределов. Ограничения родных городов исчезли, и они пустились во все тяжкие, устроив разгульное празднество, которое шокировало даже мистера Моргана. Гери не участвовал ни в чем, что хоть отдаленно напоминало оргии. Он слишком много работал — и всегда так работал, — с тревогой наблюдая за тем, как роскошный образ жизни некоторых сталепромышленников влияет на общество. Он чувствовал, что это опасность, равная спекуляциям акциями стали со стороны должностных лиц корпорации. Чтобы противостоять этому, он постепенно все больше становился образцом корректности.

Я завершила свою задачу, проникшись искренней симпатией к судье Гери и с глубоким убеждением, что в наше время промышленность не породила человека, который столь же заслуживал бы звания индустриального государственного деятеля. Но мне пришлось заплатить за то, что я высказала свое мнение. Под заголовком «Укрощение Айды М. Тарбелл» моя любимая газета объявила, что я превратилась в панегириста того самого типа людей, клятвенным врагом коих являлась. Но судья Гери вовсе не был тем капитаном индустрии, против которого я возражала. Напротив, он был человеком, который под постоянной угрозой лишиться своего поста и состояния неуклонно боролся со многими привилегиями и практиками, вызывавшими мои возражения.

Впрочем, человека судят главным образом по его окружению. Судья Гери принадлежал к миру промышленности, где хищнические, жестокие, незаконные действия безрассудных спекулянтов постоянно привлекали всеобщее внимание. О том, что у этого мира была и другая сторона — реальные, честные и разумные усилия покончить с подобной практикой, — мало кто знал или, зная, признавал. Я не могла жаловаться. Я знавàла, как все обернется, когда начинала работу. Но должна признаться, что не раз во время работы меня передергивало от отвращения при мысли о тех подозрениях, на которые я, как я знала, обрекаю себя. Единственный раз в своей профессиональной жизни, когда я заслуживаю, на мой взгляд, звания смелого человека, — это когда я писала биографию судьи Гери.

Мой живой интерес к промышленной жизни страны принес мне неожиданные приключения. Самым поучительным и в то же время неприятным опытом стало участие в паре тех правительственных конференций, к которым президенты XX века столь охотно прибегали в своих попытках разрешить сложные национальные проблемы. Первой из них стала Промышленная конференция, созванная президентом Вильсоном осенью 1919 года. К концу войны мистер Вильсон отчетливо осознал, что нашей важнейшей неотложной внутренней задачей является выработка некой общей почвы для согласия и действий в сфере управления промышленностью. Судя по всему, он добивался такого пакта, который позволил бы работодателю и работнику решать общие проблемы как партнерам, а не как врагам. Действовать было необходимо, с чем согласится любой, кто помнит те дни. Весь рабочий мир лихорадило, и как раз назревала очередная попытка организовать профсоюзное движение в сталелитейной промышленности. Мистер Гомперс, глава Американской федерации, поддерживавшей забастовку, испытывал мало симпатии или вообще не сочувствовал этой борьбе в данный момент, но был втянут в нее благодаря ловкости радикальных элементов, подрывавших систему изнутри на протяжении всей войны.

«Эти беспорядки не должны продолжаться. Следует найти возможность разработать планы мирного урегулирования», — заявил мистер Вильсон.

И потому была созвана конференция. Несмотря на мой отказ войти в состав его Тарифной комиссии, президент Вильсон, судя по всему, не оставлял надежды привлечь меня. На самом деле за время войны наше знакомство и взаимное доверие только укрепились.

Теперь он назвал меня в числе четырех женщин-представительниц; остальными были Лиллиан Уолд, руководительница Поселения медсестер в Нью-Йорке, Гертруда Барнум, помощник директора службы расследований Министерства труда США, и Сара Конбой из профсоюза текстильщиков.

Конференция представляла собой внушительное и захватывающее собрание примерно из пятидесяти человек, разбитых на три группы, представлявшие общественность, рабочих и работодателей. Я, разумеется, вошла в первую группу, где моими коллегами оказался пестрый и ошеломляющий набор людей из самых разных слоев общества. Там были доктор Чарльз Элиот, Чарльз Эдвард Рассел, Джон Д. Рокфеллер-младший, судья Гери, Джон Спарго, Бернард Барух, Томас Л. Чадборн-младший и еще с два десятка менее известных широкой публике, но отнюдь не менее влиятельных лиц.

Во главе рабочей группы стоял Самюэль Гомперс. Среди его коллег находились одни из самых опытных профсоюзных лидеров страны.

Члены группы работодателей подбирались из числа тех, кто оказал особую помощь в руководстве своими отраслями промышленности во время войны.

В собрании участвовало много интересных личностей. Двое из них особенно нравились мне: Генри Эндикотт, который вместе с Джонсонами основал знаменитые обувные городки близ Бингемтона в штате Нью-Йорк, и восхитительный, обладавший острым языком уроженец Джорджии Фуллер Э. Каллавей, который за двадцать лет создал с нуля фабрики и целый поселок с домами и школами — словом, со всем необходимым, чтобы обеспечить жизнь и возможности трудолюбивым рабочим текстильных фабрик. Рассказ мистера Каллавея о том, что он сделал в Джорджии, был одним из немногих радостных вкладов в собрание, обреченное на мрачный провал.

Вряд ли какой-либо орган мог рассчитывать на более радушный прием со стороны общественности, чем наш. Люди, казалось, чувствовали, что мы найдем способ положить конец распрям; именно для этого мы здесь собрались, говорил нам министр труда Вильсон в своей программной речи. Если бы мы смогли создать документ, гарантирующий права всех участников производственного процесса, он занял бы место в сердцах людей наряду с Великой хартией вольностей, Биллем о правах, Декларацией независимости, Конституцией Соединенных Штатов и Прокламацией об освобождении рабов. Он заставил подняться нас всех — всех, кроме тех немногих, кто был слишком увлечен политическими интригами, чтобы разделять столь высокие цели.

Мы собрались там, чтобы планировать будущее промышленности. Но почти сразу же мы обнаружили, что мистер Гомперс думает вовсе не о мире и не о будущем промышленности. Кроме того, мы выяснили, что главным политиком этого органа был мистер Гомперс. Мы едва успели организоваться, как он потребовал от нас назначить комитет для подготовки доклада о забастовке сталелитейщиков.

Доктор Чарльз Элиот, возмущенный, во всем своем подлинном величии поднялся и напомнил собравшимся, что мы здесь не для того, чтобы разбираться с текущими проблемами, а для того, чтобы планировать их предотвращение в будущем. Однако вопрос о забастовке сталелитейщиков был вынесен на обсуждение, и мы оставили его там, когда распустились, — как угрозу и раздражающий фактор.

Однако Конференцию разрушила не резолюция мистера Гомперса. Ее погубила неспособность представителей труда и работодателей прийти к единому определению коллективных переговоров. Конференция в целом утверждала, что такое определение должно стать главным пунктом платформы, ради создания которой мы здесь собрались, но предполагалось и множество других пунктов. Комитеты были сформированы немедленно для их разработки. К тому же почти у каждого члена Конференции была какая-то своя особая резолюция, которую он хотел включить. Я знаю, что у меня была. Но большинству из нас так и не представилась возможность высказать свои соображения. Коллективные переговоры и то, что под ними подразумевалось, постоянно вставали у нас на пути. Группа работодателей и значительная часть общественной группы считали, что определение, предложенное профсоюзами, означает закрытое предприятие. Судья Гери открыто обвинял их в этом. Но профсоюзы были не менее тверды в своем подозрении, что определение, исходившее от группы работодателей, поощряет заводские профсоюзы, которые в тот момент множились так быстро, что это их пугало. Подозрительность управляла обеими сторонами.