«Всё в порядке рабочего дня: Автобиография»

У меня нет сомнений, что «Атлантик Мансли» обеспечила бы нам с литературной точки зрения более качественную аудиторию, чем ту, которую мы можем получить в «Американ Мэгазин». Но читатели «Атлантик Мансли» состоят, пожалуй, по большей части из профессоров и литераторов, которых больше интересует абстрактная теория, чем реальная польза, проистекающая из внедрения научного менеджмента.

С другой стороны, я чувствую, что читатели «Американ Мэгазин» в основном состоят из тех, кто реально выполняет практическую работу в этом мире. Люди, до которых я хочу достучаться с помощью этой статьи, — это главным образом те, кто занимается производственной и строительной деятельностью в нашей стране, как работодатели, так и работники, и у меня есть ощущение, что через «Американ Мэгазин» удастся охватить гораздо большее число таких людей, чем через «Атлантик Мансли».

При выборе наилучшего журнала для публикации этой статьи на меня весьма существенно повлияло мнение, которое я составил об éditeurs [редакторах], приезжавших сюда для обсуждения этого вопроса; из них Рэй Станнард Бейкер оказался самым глубоким и увлеченным в своем анализе всей темы. Он рассмотрел ее со всех сторон так, как ни одному другому редактору и в голову бы не пришло. Он даже сблизился с рабочими и долго беседовал с ними на эту тему. Я не могу не чувствовать также, что аудитория, читающая работы авторов его склада, должна быть интеллигентной и искренне увлеченной.

Мистер ——, который только что побывал здесь, высказал предположение, что в определенных кругах «Американ Мэгазин» считается журналом разгребателей грязи. Я думаю, что любой журнал, который выступал против «твердолобых» и не находился под контролем денежных тузов Соединенных Штатов, сейчас был бы отнесен к числу таковых. Поэтому для меня это не имеет большого значения.

Тейлор, подобно Генри Форду, верил, что мир способен поглотить все, что мы способны произвести, что способность к потреблению безгранична. «Дать миру все, в чем он нуждается, — вот миссия промышленности», — кричал он мне в один из дней, проведенных мной у него в Бокли (его доме под Филадельфией), выкрикивал это с самыми живописными ругательствами. Я никогда не встречала человека, который умел бы так красиво и непринужденно сквернословить.

Система мистера Тейлора — целиком или частично — применялась на многих фабриках, которые я посетила за свои четыре года. Ее внешние приметы были видны сразу же, как только вы ступали на территорию завода. Порядок и четкая маршрутизация были первыми законами, и прежние загроможденные цеха, где спотыкаешься о разбросанные материалы и лавируешь вокруг мусорных куч, теперь представляли собой образцы упорядоченности. Человек знал, где найти то, что ему нужно, а вещи располагались там, куда можно было добраться за минимальное число шагов.

Совершенно так же бросались в глаза не только физические изменения в цехе, но и перемены в том, что можно назвать его человеческой атмосферой. При системе Тейлора делом менеджмента было не просто планирование, но и контроль над тем, что он спланировал. Администрация заранее расписывала дневную работу для каждого рабочего у его станка; к ним рабочие шли за инструкциями, к нему они шли за разъяснениями и предложениями. Офис и цех переплетались между собой. Они как никогда прежде осознавали свою взаимную зависимость, учились уважать друг друга за то, чего они стоят. Наблюдая за этим взаимодействием, человек начинал понимать, что люди стали чувствовать себя более или менее так же, как сам Тейлор: ничто существенное никогда не достигается иначе как через сотрудничество, которое должно быть «тесным и дружеским». Однажды, получив похвалу за свою работу по искусству резки металла, он произнес фразу, к которой всем руководителям стоило бы прислушаться:

«Я твердо убежден, что любая сколько-нибудь серьезная работа, чтобы быть выполненной правильно, должна делаться через подлинное сотрудничество, а не благодаря индивидуальным усилиям какого-то одного человека; более того, я бы стыдился любого достижения, в котором попытался бы сделать все самостоятельно».

Ничто не вызывало у меня такого восторга, как принципы, с помощью которых Тейлор развивал свою науку. Это были принципы, которые он применил к революционным открытиям и изобретениям в инженерном деле. Я составила их краткую таблицу. Они представляют собой лучший кодекс для прогресса в человеческих начинаниях, который мне известен:

1) Узнайте, что сделали другие до вас, и начинайте с того места, где они остановились.

2) Подвергайте сомнению все — проверяйте все.

3) Беритесь только за одну переменную за раз. Избегайте искушения испытать больше одной ради быстрого результата.

4) Поддерживайте окружающие условия как можно более постоянными и неизменными во время экспериментов с переменной величиной.

5) Работайте со всеми людьми против никого. Сделайте так, чтобы они сами захотели пойти за вами.

В этих принципах заложена неиссякаемая жизненная сила и универсальность. Они одинаково хороши как для потрепанных бурями государств, так и для отсталых, дезорганизованных отраслей промышленности. Подумайте, что это значило бы сегодня в Вашингтоне, если бы все экспериментаторы начинали там, где другие остановились, если бы ни один доказанный промах не повторялся, если бы теория считалась достижением лишь на 25 процентов, а практика — на 75, если бы эксперименты проводились с одной переменной за раз, если бы нахождения решений добивались не спеша и, главное, если бы все заинтересованные стороны приняли «тесное и дружественное» сотрудничество в качестве самого существенного фактора нашего возрождения.

Эти поиски практического применения Золотого правила в промышленности оставили у меня гораздо более бодрое настроение, чем мои исследования транспортных и тарифных привилегий. Чем дольше я вглядывалась в последние, тем глубже становилось мое убеждение в том, что в конечном итоге они разрушат надежду на мирное единство жизни в Америке. Они казались мне несовместимыми с демократией в моем понимании и уж точно несовместимыми с моими простыми представлениями о том, что формирует характер мужчин и женщин. Разве мы не получали все более многочисленный класс людей, которых интересует лишь то, что можно купить за деньги? В особенности мне претило распространяющееся поверье, будто богатство, накопленное сочетанием способностей, беззакония и грубой силы, может быть использовано так, чтобы оправдать себя — будто содеянное благо искупит содеянное зло. Все это сводилось к продвижению гуманизма за счет христианской этики; а это, как я полагала, вело к моральной мягкотелости вместо твердости.

Но в тех экспериментах, за которыми я следила, не было никакой мягкотелости. Там, где они преуспевали, это происходило благодаря бессознательному следованию жестким принципам Тейлора. Терпеливое обучение, суровая дисциплина, активное сотрудничество — только они рождали безопасность, здоровье, эффективных работников, обилие дешевой и честной продукции. Я верила в эти вещи. Они составляли фундамент подлинного социального служения. Все желанные блага следовали за ними по мере того, как те становились частью жизненного уклада нации, проникая до самых ее глубин.

Многие из моих друзей-реформаторов были шокированы тем, что единственной причиной своих экспериментов большинство промышленных лидеров называли то, что это приносит прибыль. Говоря в целом, эти лидеры принадлежали к числу тех, кто скорее откусил бы себе язык, чем признал, что ими двигал какой-то иной мотив, кроме выгоды. Разумеется, они искали дивидендов; но они верили, что за дивидендами стоят стабильность, порядок, мир, прогресс и сотрудничество. То производство, которое приносило прибыль, должно было, по словам мистера Форда, «создавать людей». То, что правильные поступки приносят доход, было одним из самых далеко идущих их доказательств. Люди не верили в это. Они же доказывали обратное; поэтому, несмотря на обвинения многих моих друзей в том, что я перешла на сторону врага, сблизившись с корпоративным юристом и заводской медсестрой, я цеплялась за новые идеалы. Чего я никак не могла заставить некоторых из этих друзей понять, так это того, что я не имела никаких претензий к корпоративному бизнесу, пока он вел честную игру. Именно нечестность я страшилась и презирала. У меня не было никаких счетов к богачам, если они могли продемонстрировать, что за их состоянием стоят дела, не запятнанные привилегиями.

Иногда я подозревала, что те достижения, которые я преподносила как практические результаты этих экспериментов внутри индустрии, вызывали досаду у тех, кто годами добивался того же самого через законодательство, организацию и апелляции к массам — ведь все это свершилось не их методами и, как правило, в гораздо более полной форме, чем они осмеливались требовать. Но то, что идеалисты служили движущей силой нового движения внутри промышленности, не подлежало сомнению. Их метод не мог сделать это в одиночку, но он мог побудить — и побуждал — людей доказать, что это осуществимо.

Мои критики, обвинявшие меня в пособничестве врагу, не замечали, что этот самый враг порой ненавидел то, что я пыталась сделать, еще сильнее, чем мое так называемое разгребательство грязи. Более того, он воспринимал те зарисовки новых промышленных методов и принципов как своего рода закулисный скандал — косвенный и потому нечестный. Он выставлял все устоявшиеся методы принуждения в таком разоблачительном свете, который не уступал ничему из того, что я когда-либо говорила о высоких пошлинах и махинациях с железнодорожными тарифами.

Какие бы вызовы ни пробуждал мой новый интерес, как бы ни путалась моя собственная защита этого интереса, я знала лишь одно: я должна не сводить с него глаз и рассказывать о любых событиях, которые кажутся мне шагом вперед. Разумеется, при этом рассчитывалось на неизменную редакционную поддержку в «Американ». Но едва я закончила свою книгу, как эта поддержка была пресечена сменой собственников.

Смена эта была неизбежна, учитывая положение дел в журнальном мире после 1914 года. Команда, так отважно ведшая наш небольшой корабль в 1906 году при уходе из «Маклюрс», потеряла лишь одного члена. Через несколько месяцев после нашего старта Линкольн Стеффенс отошел от дел. Он возражал против редакторской правки своих статей, требуя публиковать их в том виде, в каком он их написал. К его произведениям применялись те же редакторские принципы, что и к материалам других авторов. Это были принципы, к которым он сам привык и которым подчинялся в «Маклюрс». Редакционная коллегия решила, что политика не может быть изменена, и приняла отставку Стеффенса.

В основе его ухода, как мне представлялось, лежало растущее недовольство Стеффенса рамками журналистики. Он жаждал более широкого поля деятельности, где мог бы напрямую влиять на политических и общественных лидеров, непосредственнее проповедовать свои представления о Золотом правиле, которое в то время определенно было его путеводной звездой.

Безусловно, оно было кредо «Американ». Это был неизменный ответ Джона Филлипса на наши страстные попытки все изменить: «Единственный способ улучшить мир — убедить его следовать Золотому правилу».

Полагаю, Стеффенс слышал о Золотом правиле, но я уверена, что он никогда не задумывался о нем как о практическом плане усовершенствования общества. Мне тогда казалось, что оно снизошло на него как озарение, и в течение нескольких лет он крепко держался за него, проповедуя его политическим боссам, магнатам Уолл-стрит, бостонским браминам, с поразительной откровенностью и немалым удовлетворением обличая их открытое пренебрежение его смыслом. В конце концов он сильно разочаровался, обнаружив, что люди вполне готовы позволить своим оппонентам поступать по Золотому правилу, но гораздо менее склонны руководствоваться им самим.

Впервые я осознала, что Стеффенс бьется над той же проблемой, что встала перед всеми нами — то есть следует ли нам держаться нашей профессии или становиться пропагандистами, — в тот день, когда, подняв глаза, я внезапно увидела его стоящим у моего стола: более трезвого и менее уверенного в себе, чем я когда-либо его видела.

«Чарльз Эдвард Рассел перешел в Социалистическую партию, — сказал он. — Разве не это мы все должны делать? Не должны ли мы превратить «Американ Мэгазин» в социалистический орган?»

Я вспыхнула. Наша единственная надежда на полезность заключалась в сохранении свободы и избегании догм, доказывала я. И «Американ» продолжал следовать этому курсу.

В последующие годы Стеффенс был поглощен главным образом войнами и революциями. Куда бы ни забралась революция, везде можно было встретить его. Он написал множество блестящих комментариев к происходящему в мире. Вернувшись из России после Керенской революции, он выглядел человеком, увидевшим долгожданное видение.

«Я заглянул в тысячелетнее царство, и оно работает», — заявил он мне.

Это должно было стать практическим воплощением того самого Золотого правила, проповеди которого он отдал столько лет. Но на мой взгляд, русская революция только-только начиналась. Событие, в котором он усмотрел пришествие Господне, я расценивала лишь как первое из вероятной череды потрясений, спровоцированных сменяющими друг друга поколениями неудовлетворенных радикалов и непримиримых контрреволюционеров. Когда я высказала Стеффенсу эти пессимистичные мысли, он назвал меня бессердечной и слепой.

Но против того типа журналистики, в который мы верили, работали и другие силы. Нас клеймили как разгребателей грязи, и это направление было настолько коммерциализировано, что публика начала относиться к нему с подозрением. Общество не столь глупо, как порой кажется. Истина заключалась в том, что само движение разгребателей грязи было глупцом. Оно растеряло страсть к фактам в погоне за подписками.

Начало войны в 1914 году заставило выработать новую программу. Возник серьезный вопрос: сможет ли в изменившихся условиях, при возросшей умственной неразберихе, интеллектуальной и финансовой неопределенности выжить независимый журнал, располагающий скудными средствами? Затевая «Американ», каждый из нас вложил туда все деньги, до каких мог дотянуться. Мы сократили жалованье в «Маклюрс» вдвое, соответственно урезали свой уровень жизни и проделали это с веселым задором приключения. И это было прекрасное, плодотворное приключение в профессиональном товариществе. Мы сделали хороший журнал, и все мы горели желанием сделать его еще лучше, будучи уверены, что нам это по силам. «Не думаю, — писал мне Рэй Бейкер не так давно, — что я оглядываюсь на какой-либо период своей жизни с большим интересом, чем на тот — полный жадного энтузиазма, серьезности и веселья!» Но мы пришли к моменту, когда в новых условиях журналу потребовались свежие деньги, а у нас их больше не было.

В конце концов в 1915 году «Американ» был продан издательской компании «Кроуэлл Паблишинг Компани». Новым владельцам требовался иной тип журнала, и Джоном Сиддаллом, который неизменно работал с нами с тех пор, как я откопала его в Кливленде в качестве помощника при расследовании деятельности компании «Стандарт Ойл», стал исполнять обязанности главного редактора. Сиддалл идеально подходил для создания того типа периодики, которого жаждали новые контролирующие круги. Я никогда не встречала никого в профессии или вне ее с таким всеядным любопытством к человеческим существам и их нравам. Он испытывал колоссальное восхищение перед любыми достижениями, перед всяким делом, каков бы ни был его характер и направление. Его интерес к роду человеческому не был разбавлен ни малейшим желанием спасти мир. Он охватывал всех людей. У него было прочное убеждение, что отображение вещей такими, какие они есть, приносит миру больше пользы, чем любая крестовая поход. Его инстинкты были исключительно здоровыми и порядочными. Журнал неминуемо должен был стать тем, что мы называем здоровым чтивом. Очень быстро он оставил свой отпечаток на новом издании, сделав его прекрасным коммерческим успехом.

Постепенно старый коллектив рассыпался. Питер Данн перешел на редакционную полосу «Колльерс», Берт Бойден отправился во Францию по линии Христианской ассоциации молодых людей (Y.M.C.A.), мистер Филлипс остался в качестве директора и консультанта — Сиддалл и слышать не хотел о другом исходе. «Он величайший учитель, которого я когда-либо знал. Я мог бы учиться у него, даже если бы шил ботинки», — заявлял он. А годы спустя, столкнувшись с неизбежностью собственной трагической смерти, он готовил нового человека на свое место и торжественно наставлял его: «Никогда не упускай возможности провести час в день с Дж. С. П., просто беседуя обо всем на свете».

Что до меня, то вскоре стало очевидно: для моего стиля работы на новом «Американ» места нет. Если я хотела оставаться свободной, мне снова приходилось расставаться с чувством безопасности. Едва я, однако, решилась на этот шаг, как объявился мистер Луис Албер из лекторского бюро «Койт-Албер», одной из самых известных контор в этом бизнесе в ту пору. Мистер Албер и раньше неоднократно приглашал меня присоединиться к его труппе, но я всегда отмахивалась от этих предложений: я была слишком занята; к тому же у меня не было опыта, я не умела читать лекции. Теперь же дело обстояло иначе. Я была свободна и могла заглушить ситуацию, в которой оказалась, взявшись за новое дело. Разве чтение лекций не являлось естественным дополнением к моей профессии? К тому же мистер Албер хотел, чтобы я выступала с теми самыми Новыми идеалами в бизнесе, которые я обсуждала в журнале, и выступала на так называемом шотокванском контуре — разновидности странствующей Шотоквы. Возможно, в моем согласии поехать крылась доля любопытства, желание узнать, на что похож этот окрепший ребенок моего старого друга Шотоквы.

Как бы то ни было, я подписала контракт на семинедельный тур — сорок девять дней в сорок девяти разных местах.

15 НОВАЯ ПРОФЕССИЯ

Лишь когда передо мной положили подписанный контракт на выступления в течение сорок девяти дней подряд в сорок девяти разных местах, я осознала, что согласилась на то, чего совершенно не умею делать. За всю свою жизнь я ни разу не стояла перед аудиторией с профессиональной речью. Во-первых, смогу ли я заставить людей услышать меня? Я была убеждена, что мне есть что сказать, и мои ангажеры разделяли эту уверенность — но какой в этом толк, если мой голос не будет слышен? Что представляла собой эта вещь, которую они называли «постановкой голоса»? Я отправилась к своему другу Франклину Сардженту из Американской академии драматического искусства и поведала ему о своем затруднительном положении. После первой же пробы он согласился со мной в том, что я не умею пользоваться собственным голосом и что, если мне не удастся этому научиться, меня ждет оглушительный провал.

Мистер Сарджент был столь любезен, что взял меня в ученицы, несмотря на то, какой заурядной ученицей я, должно быть, была. Он начал с того, что предложил мне простейшие упражнения, но с суровым наказом неукоснительно их выполнять. Я ходила по своей квартире день и ночь, выкрикивая «Ма, Ме, Ми, Мо», «Ба, Бе, Би, Бо». Я усвоила, что голос должен исходить из диафрагмы и что диафрагма должна быть крепкой, чтобы удерживать его по часу кряду. Регулярно каждое утро и каждый вечер, лежа на спине с книгами на животе, я глубоко дышала до тех пор, пока не научилась поднимать четыре-пять томов.

К тому моменту, когда в июле открылся гастрольный тур, я теоретически знала, как пользоваться своим голосом; однако вскоре обнаружила: чтобы делать это, то и дело не срываясь на горло, не издавая ужасных звуков и не впадая в нервную панику, мне приходится следить за ним гораздо пристальнее, чем это шло на пользу моему методу работы с материалом. Пожалуй, лишь на второй год выступлений я могла рассчитывать на то, что голос не подведёт меня в течение всего часа. Я никогда не доходила до такого состояния, когда мне не нужно было просить ставить в пределах досягаемости стакан воды — просто на всякий случай. Я обнаружила, что стакан воды служит средством безопасности, если моё внимание на мгновение рассеивалось и я теряла нить рассуждения. Я могла взять его, сделать вид, что пью, сменить позу, вернуть себе самообладание.

Стоит сказать о моем голосе. Я знала, как заставить людей расслышать то, что я говорила. Теперь что касается материала. Мне предстояло говорить на одну и ту же тему изо дня в день. То есть предполагалось, что я буду ежедневно произносить одну и ту же речь. Я боялась заученной наизусть речи. Лекционный опыт моего старого друга Джорджа Кеннана во многом был тому причиной. После публикации своего классического труда о Сибири мистер Кеннан отправился с этим рассказом на лекционную эстраду. Он написал свою лекцию с присущей ему тщательностью — заучил её наизусть и повторял из ночи в ночь во время своих долгих поездок. Это была великолепная лекция, одна из самых трогательных из всех, что мне доводилось слышать.

Рассказывая мне о своем опыте выступлений, мистер Кеннан высказал такое предостережение: «Читая заученную наизусть лекцию, нужно проявлять крайнюю осторожность, чтобы никакие два предложения не заканчивались одинаковыми словами. В своей лекции о Сибири я невольно использовал пять или шесть одинаковых слов в качестве концовок разных предложений — одно в начале, другое ближе к концу моего выступления. Однажды ночью, когда я, пожалуй, был необычно утомлен, вместо того чтобы подхватить то, что шло за первым предложением, я подхватил слова, следовавшие за вторым. То есть я заканчивал свою лекцию тогда, когда лишь только ее начал. Я спасся, но после этого всегда следил за тем, чтобы в моем выступлении не было двух предложений с одинаковыми или даже похожими концовками».

Моя память — штука капризная и ненадежная, никогда должным образом не тренированная, никогда настойчиво не привязываемая к своему делу. Я бы побоялась полагаться на нее на лекционной эстраде. Более того, я понимала, что, поскольку я не была оратором и никогда им не стану, моя единственная надежда заключалась в том, чтобы производить впечатление человека, говорящего естественно, спонтанно. Я составила то, что казалось мне логичным каркасом, и решила заново облекать его в слова каждый день, никогда не начинать с одних и тех же фраз, использовать свежие иллюстрации, рассуждать вслух, экспериментировать. Я быстро обнаружила, что прибегать к новому началу ежедневно — слишком непосильная задача для меня в условиях путешествий. Я находила это и глупым, ведь если мне удавалось найти вступление, приковывающее внимание, то зачем заменять его тем, которое могло и не сработать? Я вскоре выяснила, что иллюстрации, вполне уместные в статье, не подходили для аудитории. Ход рассуждений, которому я последовала бы в статье, на эстраде становился эффективнее, если его перестроить. Иными словами, как выяснилось, хотя я читала одну и ту же лекцию каждый день, она никогда не была абсолютно одинаковой. Я постоянно работала над ней; и именно это поддерживало мой интерес. Думаю, дело в том, что, как бы я ни уставала, как бы ни презирала себя за то, что взялась за дело, которое, как я всё яснее понимала, не умею делать, я всегда сохраняла интерес к своей теме, говоря так, будто рассказываю о чем-то впервые в жизни. Именно этот личный интерес к материалу и помог мне выстоять.

Я заранее не задумывалась о физической стороне своего предприятия. Я знала, что каждый день на протяжении сорока девяти дней буду выступать в новом месте; я знала, что это означает ежедневные разъезды, но меня это не тревожило. Я всегда гордилась тем, что возвышаюсь над физическим окружением. Пробыв на Шотоквском кольце совсем недолго, я поняла, какую огромную роль оно играет в моем дне. Я заметила, что расспрашиваю о городке, к которому мы направляемся: «Как там гостиница? Есть ли ванные комнаты? Если да, то достанется ли она мне?»

Меня беспокоил стол — понятия о приготовлении пищи и обслуживании, — а по ночам шумы, сквозняки и прочие безымянные тревоги. К моему удивлению, кровать, на которой мне предстояло спать, вскоре заняла совершенно несоразмерное место в моих мыслях. Дело в том, что, когда турне закончилось и я села за рассказ о нем, я могла набросать схему любой из комнат, в которых спала, указав точное расположение кровати по отношению к окнам, дверям и ванной комнате. Я помнила эти кровати тогда, когда уже не помнила саму гостиницу.

К своему удивлению, я обнаружила, что глубоко увлечена физической жизнью турне, до боли напоминающей жизнь цирка. Мы выступали в шатрах, и наше снаряжение было ярким донельзя — палатки цвета хаки с красной окантовкой, с огромным ограждением из хаки вокруг, вымпелы, реющие на ветру вдоль улиц, а внутри — порядок, чистота и изящнейшие маленькие подмостки и гримерные за кулисами.

Естественно, я испытывала немалое любопытство по поводу своих попутчиков. Насмешливые восточные друзья уверяли меня, что там будут звонари, дрессированные собаки и тирольские йодлеры. Ничего подобного я не обнаружила, но вряд ли могла бы оказаться в более приятной компании. Квинтет молодых людей, в чьи обязанности входило петь в течение трех четвертей часа перед моей дневной лекцией и столько же перед вечерним представлением, оказался самой веселой, доброй и здоровой компанией из всех возможных. Они были тружениками, искренне заинтересованными в том, чтобы нравиться своей аудитории. Они умели не только работать, но и радоваться жизни в таких странствиях, в какие пустилась я. Иными словами, передо мной была группа из пяти молодых людей, которые занимались тем, что для меня было весьма необычным, — занимались этим с подлинным профессионализмом. Седьмой участник нашей группы, вечерний артист Сидни Лэндон, имел за плечами долгий опыт выступлений на эстраде. Он делал свою работу точно так же, как делал бы ее хороший писатель или хороший адвокат. Я сразу поняла, что присоединилась вовсе не к хаотичному полуделовому, полублаготворительному, беспечному новому виду бродячего балагана, как мне поспешно представлялось. Это была серьезная работа.

Приступая к работе в Шотокве, я не осознавала, что в моем отношении присутствовала большая доля снисходительности. Моя первая аудитория открыла мне глаза на мое собственное мышление с болезненной определенностью и смирила меня донельзя. Всё было совсем не так, как рисовалось мне в воображении. Мне предстояло выступать вечером, и я прибыла к месту назначения поздно и после довольно тяжелого дня. Это был город металлургов — тот самый, который я знала много лет назад. Живописность этого зрелища поразила меня. Расположенный на открытом пространстве среди хаотичных, тускло освещенных улиц, где было отчетливо слышно тяжелое дыхание доменных печей, я увидела шатер, залитый электрическим светом, ибо, представьте себе, мы возили с собой собственное электрооборудование. Со всех сторон стекались мужчины, женщины и дети: повсюду белые блузки, мало пиджаков и еще меньше шляп. И как же их было много! Я ощутила странное чувство тревоги. Здесь, на крутых ярусах, виднелись десятки и десятки сосредоточенных лиц работяг. Я приехала говорить о тех обнадеживающих и оптимистичных вещах, что я увидела в индустриальной жизни страны; но лицом к лицу с этими людьми, под звуки тяжелого дыхания великих печей, перед глазами тех неокрашенных, лишенных дренажа рядов бараков компании, которые я заметила, въезжая на поезде, воспоминания о многих долгих и жестоких забастовках, о которых я слышала в той долине, ожили, и все мои красивые рассказы показались теперь ужасно хрупкими. Они были так серьезны, они так напряженно вслушивались, пытаясь что-то почерпнуть; и трагедия заключалась в том, что мне нечего было дать им взамен. Это была моя первая аудитория. Ни у одной другой не было столь глубокого воздействия на меня.

Пробыв на эстраде совсем недолго, я поняла, что моя аудитория проявляет лишь вялый интерес к моей теме, что по-настоящему их интересует, о чем они хотят слышать и говорить, так это о войне, которая тогда завершала свой второй год. Но я не могла говорить о войне. Ничто доселе не поглощало меня так, словно черный туман, не затыкало мне рот и не мутило мой разум. Главным образом это происходило из-за видимого крушения организованных усилий по достижению или принуждению к мирному разрешению международных конфликтов. Последние занимали столь значительное место в размышлениях и агитации либерально настроенных людей, среди которых я жила, что я начала тешить себя иллюзией, будто они действительно достаточно сильны, чтобы предотвратить будущие войны. Во многом эти усилия стали результатом отвращения, вызванного конфликтами девяностых годов: бурской войной, греко-турецкой войной, испанской войной. Люди, желавшие жить в мире, писали книги, вели разговоры, организовывали общества — национальные и международные. Джейн Аддамс взбудоражила англоязычный мир своей книгой «Новейшие идеалы мира». Уильям Х. Тафт, Элиху Рут, ведущие общественные деятели, педагоги объединялись в те или иные общества, пропагандируя те или иные формы механизмов.

И пока это происходило, Теодор Рузвельт изо всех сил старался противодействовать этому своими смелыми разговорами о войне как создателе людей, единственном адекватном механизме подготовки человеческих существ к той благотворной напряженной жизни, которую он проповедовал.

Что же было делать с этим журналу «Американ Мэгазин»? Нам казалось, что мы должны найти какой-то ответ Теодору Рузвельту. Разумеется, мы не могли сделать это путем поощрения организованных усилий; уж точно не путем нравоучений. Мы должны были доказать его неправоту.

В 1910 году наше внимание привлекло то, что казалось потенциально полезным образовательным начинанием против войны, запущенным в Стэнфордском университете его президентом Дэвидом Старром Джорданом. Я немного знала доктора Джордана. Его аргументы в пользу открытия каналов мировой торговли в интересах мира помогали мне не падать духом, когда я боролась против лоббистов тарифов, столь эффективно эти каналы закрывавших. Что они делали в Стэнфорде? Было решено, что я поеду туда и посмотрю; по крайней мере, там мог найтися материал для одной-двух статей. В начале 1911 года доктор Джордан устроил так, что я провела в университете несколько недель. Он был весьма любезен и встретил меня в Лос-Анджелесе, куда я прибыла разбитой духом и телом после приступа гриппа.

В тот вечер должно было состояться собрание в поддержку мира — должен был выступать доктор Джордан. Меня объявили в программе, и когда я отказалась встать с постели, они восприняли это как доказательство безразличия к этому делу. Истина же заключалась в том, что мысль о выступлениях экспромтом в то время ужасала меня; к тому же я была больна и не могла — а может, и не желала — собрать свои силы воедино. Уж лучше слыть трусихой, чем пытаться это сделать.

Но доктор Джордан все понял и отшутился от моих извинений, и вместе мы неторопливо отправились в Пало-Альто. Он был восхитительным спутником, когда у него было настроение поговорить, что случалось с ним часто! Не было ничего, что не вызывало бы у него интереса. Выглядывая из окна вагона, он говорил вовсе не о мире, а о птицах, деревьях, рыбах, Рузвельте и недавнем землетрясении.

В Пало-Альто я обнаружила, что самым захватывающим курсом из тех, что предлагались тогда студентам, были те самые шесть недель о войне и мире, изучать которые я и приехала. Большой актовый зал был битком набит на всех публичных лекциях. Среди продвинутых студентов, слушавших этот курс, было несколько тех, кто впоследствии сделал себе имя: Брюс Бливен, Роберт Л. Даффас, Максвелл Андерсон.

Там велась значительная углубленная работа над специальными темами. Один студент собирал военные лозунги; другой сопоставлял декларации об объявлении войны, в каждой из которых Бога призывали в свидетели того, что их дело право; еще один студент составлял таблицы, показывающие ежегодный рост расходов на вооружение за двадцатилетний период начиная с 1890 года; следующий — экономические потери от опустошений, причиненных войной, и так далее. Все это был интересный и полезный материал.

Но как бы пристально я ни изучала эту работу, я хоть убей не могла нащупать то самое определенное нечто, в котором нуждался «Американ». В конце концов я поделилась своим разочарованием с доктором Джорданом, и вместе мы задумали совместную работу над серией статей под названием «Дело против войны». Доктор Джордан в своей автобиографии «Дни человека» рассказывает о нашем плане и о том, что из него вышло: «События нагромождались друг на друга, позволив самой войне сформировать собственное дело».

В августе 1914 года все те механизмы, на которые рассчитывали борцы за мир, рухнули. Социалисты в каждой стране поголовно взялись за оружие; то же сделали профсоюзы, то же сделали профессиональные апологеты мира.

Меня ошеломил не только этот крах усилий. С самого часа объявления войны меня преследовало предчувствие гибели, совершенно необъяснимое для столь приземленного человека. Мы вступим в войну; в этом я была уверена. После того как мы все же вступили, Джон Сиддалл не раз вспоминал, как в августе 1914 года, когда наша компания ужинала в популярном тогда венгерском ресторане на Хьюстон-стрит, я сказала, что до окончания этого дела Соединенные Штаты, весь мир окажутся втянуты в него.

«Вы пророк», — смеялся Сиддалл.

Но я не была пророком. Такова была логика моего убеждения в том, что мир едина, что изоляция наций столь же фантастична, как изоляция Земли от Солнечной системы, а Солнечной системы — от Вселенной.

Все это сделало из меня этакого фабианского пацифиста. Я выступала за все, что выглядело как шаг к миру, к нейтралитету, но всегда с безнадежным чувством, что человек просто обязан делать то, что может, если дом охвачен пожаром.

Я не могла разделять ненависть к Германии, несмотря на мою глубокую преданность Франции, мое убеждение в том, что Германия считала захватническую войну необходимой для реализации того, что она называла своей судьбой, что она осознанно к ней готовилась и думала, что настал Тот Самый День, когда она может рискнуть.

Ужасное казалось слишком масштабным для ненависти со стороны ничтожных людишек, и я была поражена и немало шокирована вскоре после начала войны, когда, навестив моего друга Джона Берроуза в Сквиррел-Лодж в Катскиллских горах, застала его — человека, которого я всегда считала апостолом мира и света, — в состоянии непрерывной яростной лихорадки против всего немецкого. Суслики досаждали его кукурузе, и каждое утро он отправлялся на охоту с ружьем. «Еще один проклятый гунн», — дико кричал он, возвращаясь с добычей.

Время не исцелило гнев Джона Берроуза, ибо в декабре 1917 года он дал в открытом письме, опубликованном в газете «Нью-Йорк Трибюн», зарок никогда не читать немецких книг и никогда не покупать изделия немецкого производства. Но Джон Берроуз был далеко не единственным из моих якобы кротких по духу друзей, которые ощущали эту суровую необходимость карать не только сейчас, но и вечно.

Я была слишком сбита с толку, чтобы ненавидеть или принимать участие в организациях, стремившихся положить конец войне, которые возникали повсюду и которые, как мне казалось с отчаянием, были совершенно бессмысленны.

Был мирный корабль мистера Форда. Мистер Форд поразил меня однажды весной 1915 года в Детройте, когда я наблюдала за его методами воспитания людей из рабочих, заявив вдруг: «Знаете, я склоняюсь к тому, что нам следует примкнуть к Союзникам. Если мы вступим в войну, мы сможем покончить с этим быстро. И именно это должно быть сделано. А сейчас они будут биться до победного конца. Это нужно как-то остановить, и я не вижу другого пути».

Шесть месяцев спустя мистер Форд позвонил мне домой в Нью-Йорк и спросил, не приеду ли я в его отель: они с мисс Аддамс хотели со мной поговорить. Разумеется, я тут же поехала.

Любопытно, как порой, переступая порог и не ведая, что кроется за ним, интуитивно чувствуешь осторожность. Дверь в апартаменты мистера Форда была открыта — никого не видно, на мой звонок никто не отзывается; но я услышала голоса и пошла на них в комнату в конце коридора. Мистер Форд стоял в углу лицом ко мне. Перед ним выстроились два ряда мужчин — репортеров, как я поняла.

«Вот, ребята, мисс Тарбелл — она отправится с нами», — воскликнул он.

«Куда отправится, мистер Форд?» — спросила я.

«О, — сказал он, — мы фрахтуем мирный корабль. Мы отправляемся в Европу, чтобы вытащить парней из окопов к Рождеству».

У меня страшно упало сердце. «О, мистер Форд, я не думаю, что смогу отправиться в такую экспедицию!»

«Пойдемте со мной, и мы вас убедим».

И он провел меня в комнату, где мадам Розика Швимер и мой старый друг Фред Хоу о чем-то спорили — Джейн Аддамс там не было.

«Расскажите мисс Тарбелл, что мы собираемся делать. Мы хотим, чтобы она поехала с нами». И он вернулся к репортерам.

Я провела один из самых тяжелых часов в своей жизни. Мадам Швимер убедительно аргументировала; мистер Хоу тоже; а все, что я могла сказать, чувствуя себя при этом ничтожным червяком, было: «Я этого не приемлю».

Когда мистер Форд вернулся и ему передали: «Она этого не приемлют» (в ориг. она этого не видит/не разделяет), я попыталась объяснить свои сомнения. Он внимательно выслушал, а затем очень мягко произнес: «Не докучайте ей — она еще согласится».

Вдобавок к этой встрече последовала длинная телеграмма, за которой последовало еще более длинное письмо, подписанные Генри Фордом. Сейчас я сомневаюсь, видел ли он вообще хоть одно из них. Подпись внизу письма уж точно не его. Я привожу их здесь целиком, несмотря на их длину, поскольку они важны для истории мирного корабля и, насколько мне известно, никогда ранее не печатались. Вот они:

November 24, 1915

Не согласититесь ли Вы стать моей гостьей на борту парохода «Оскар Второй» линии «Скандинавэйин-Американ», отплывающего из Нью-Йорка четвертого декабря назначением на Кристианию, Стокгольм и Копенгаген? Я телеграфирую ведущим государственным и общественным деятелям европейских наций с призывом присоединиться к нам по пути и в каком-либо центральном пункте, который будет определен позже, учредить Международную конференцию, посвященную переговорам, ведущим к справедливому урегулированию войны. Сто представителей Америки приглашаются, среди них Джейн Аддамс, Томас А. Эдисон и Джон Ванамейкер сегодня дали свое согласие. Полное письмо следует далее. Когда каждые двадцать четыре часа гибнут двадцать тысяч человек, десятки тысяч остаются калеками, разрушены дома, началась еще одна зима, настало время для нескольких мужчин и женщин, обладающих мужеством и энергией, невзирая на цену в виде личных неудобств, материальных жертв и критики, высвободить добрую волю Европы, чтобы она заявила о себе ради мира и справедливости при высокой вероятности того, что международное разоружение может быть достигнуто. Прошу дать ответ телеграммой.

November 27, 1915

Dear Miss Tarbell:—

С того момента, как я осознал, что мировая ситуация требует немедленных действий, если мы не хотим, чтобы пожар войны распространился дальше, я присоединился к тем международным силам, которые работают над прекращением этой беспрецедентной катастрофы. Я признаю это своим человеческим долгом.

Имеются все свидетельства того, что бойня, которая уже унесла десять миллионов жизней, может быть и должна быть остановлена при посредничестве согласительной конференции шести незаинтересованных европейских наций: Голландии, Дании, Швеции, Норвегии, Швейцарии, Испании и Соединенных Штатов.

Посланники к тринадцати воюющим и нейтральным европейским правительствам в ходе сорока визитов выяснили, что существует всеобщее стремление к миру. Это стремление к миру ради дипломатического этикета никогда не может быть выражено открыто или публично до тех пор, пока одна или другая сторона не потерпит окончательного поражения или пока обе стороны не будут полностью истощены.

В течение пятнадцати месяцев народы мира ждали, пока правительства начнут действовать; ждали, пока правительства выведут Европу из ее невыразимой агонии и страданий и предотвратят полное уничтожение Европы. Поскольку европейские нейтральные правительства не могут действовать без сотрудничества нашего правительства, а наше правительство по неизвестным причинам такое сотрудничество не предложило, нельзя больше терять время в ожидании правительственных действий.

Чтобы их жертва не оказалась напрасной, человечество обязано перед лицом миллионов людей, ведомых, как скот, на бойню, предпринять высшее усилие, чтобы положить конец этой преступной трате жизней.

Народы воюющих стран не хотели войны. Народы ее не развязывали. Народы хотят мира. Получить шанс установить его — их неотъемлемое право. Мир смотрит на нас, на Америку, чтобы мы вели за собой в идеалах. Нам выпала величайшая миссия, стоявшая когда-либо перед нацией.

Именно поэтому я обратился к Вам как к представительнице американской демократии в своей телеграмме от двадцать четвертого числа. По той же самой причине я повторяю свой призыв к Вам и настоятельно прошу Вас присоединиться к мирному паломничеству.

Мужчины и женщины нашей страны, представляющие все ее идеалы и всю ее деятельность, отправятся из Нью-Йорка 4 декабря на борту скандинавско-американского парохода «Оскар II». Мирный корабль, везущий американскую делегацию, направится в Кристианию, где доблестные сыны и дочери Норвегии присоединятся к крестовому походу. В Стокгольме корабельный состав пополнится цветом шведской демократии. Затем крестовый поход продолжится в Копенгаген, где соберутся новые вестники мира.

Эти различные группы придадут крестовому походу такой импульс, что, когда паломники достигнут Гааги с ее достижениями в области международного правосудия и согласия, моральная мощь движения за мир станет непреодолимой. В Гааге мы надеемся встретить делегации из Швейцарии и Испании.

Из всех этих различных делегаций будет избран небольшой совещательный орган, который будет заседать в одной из нейтральных столиц. К нему присоединится ограниченное число авторитетных деятелей международного масштаба из каждой воюющей страны. Эта Международная конференция выработает условия мира, основанные на справедливости для всех, независимо от военной ситуации.

Эта Международная конференция станет органом непрерывного посредничества. Она будет посвящена прекращению этой чудовищной международной бойни и призвана предотвратить будущие войны путем отмены соперничества в вооружениях.

В случае правительственного призыва к официальной нейтральной конференции до того, как Мирный корабль отойдет от берегов Нью-Йорка или даже достигнет европейских берегов, наша партия продолжит свою миссию, радуясь тому, что официальное собрание материализовалось. Тогда мы объединим нашу общую мощь в поддержку тех, кому правительства доверили вести мирные переговоры.

В Гааге члены Мирного паломничества распустятся. Каждому будут предоставлены условия для возвращения домой. Невозможно точно определить продолжительность паломничества. Тем не менее следует рассчитывать на шесть недель.

Я покорнейше прошу Вас откликнуться на зов человечества и присоединиться к преданным душам, которые уже выразили желание помочь вершить историю новым способом. Народы Европы взывают к Вам.

Информация о месте встречи в Нью-Йорке, часе отплытия, количестве багажа, ваших условиях размещения и т. д. будет выслана, как только мы получим ваш ответ. Я был бы признателен, если бы вы телеграфировали свое положительное решение. Пожалуйста, отправляйте его в отель «Биллмор», апартаменты 717, Нью-Йорк, — в нашу временную штаб-квартиру.

Yours for peace

Henry Ford.

У меня не осталось копий моих ответов, но я знаю, что их сутью должно было быть исполненное тяжести в сердце: «Я не могу этого сделать, мистер Форд».

В ночь после моего визита в отель мисс Аддамс позвонила мне, и в течение получала мы обсуждали этот вопрос по телефону. Всё, что я могла сказать: «Если вы видите в этом смысл, мисс Аддамс, вы должны ехать. Я не вижу смысла и не могу. Вполне возможно, что стоять на углу улицы и кричать: „Мир, мир“ — может принести пользу. Я не утверждаю обратного, но для себя я этого не приемлю».

Мы должны были обсудить это утром, но той же ночью ее увезли в Чикаго, спешно поместив в больницу. Она была очень больна. Джейн Аддамс не поехала на Мирном корабле.

Годы спустя я спросила ее: «Вы бы поехали, если бы не были больны?»

«Определенно да, — ответил она. — Был шанс, и я была за то, чтобы использовать каждый шанс».

Она всегда использовала любой шанс, когда речь шла о помощи людям. И если бы она поехала, на Мирном корабле все было бы иначе, ибо командовала бы она, а не мадам Швимер. Она совершенно отчетливо видела властные замашки мадам Швимер, но видела и ее способности. Она не желала из-за сомнений упускать шанс усилить требования мира и, несомненно, полагалась на свой собственный долгий опыт общения с людьми в деле управления мадам Швимер. Но она не поехала.

Это была трагедия поспешных действий, попытки достичь великой цели без надлежащей подготовки. Мистер Форд никогда бы не попытался построить двигатель автомобиля нового типа так же, как он пытался совладать с самой мощной вещью в мире — необузданными страстями людей, организованных ради того, чтобы прийти к соглашению путем взаимного истребления.

Мирный корабль потерпел неудачу; но тем же закончились и закулисные официальные усилия, которые Президент и его сторонники тогда неуклонно продвигали. Тучи сгущались. День, когда мы вступим в войну, казался мне все ближе. В феврале 1916 года моя депрессия усилилась, когда я услышала, как сам мистер Вильсон признал это. Мои друзья, министр [Даниэлс] и миссис Даниэлс, были столь любезны, что включили меня в число гостей на устраиваемом ими обеде Кабинета министров в честь Президента и новой миссис Вильсон.

Мы все стояли в гостиной Даниэлсов, ожидая их появления. Я так увлеченно с кем-то беседовала, что забыла обо всем на свете, пока не осознала появление выдающейся пары в дверях. Мне потребовалось мгновение, чтобы вспомнить, зачем мы здесь и что это Президент и его супруга. До чего же они соответствовали своим образам!

За обеденным столом Президент был весел, рассказывал истории, цитировал лимерики. Позже, когда наступила моя очередь говорить с ним и я сказала ему, как очарована оживлением и живым остроумием миссис Вильсон, он с готовностью перешел на разговоры о ней и, к моему изумленному восторг, о трудностях ухаживания за дамой, когда каждый раз при его визите дом окружают агенты секретной службы!

Оставив шутливый тон, он немного рассказал о сложившейся на тот момент ситуации. «Я никогда не ложусь спать без осознания того, что меня могут поднять по тревоге известием, означающим, что мы в состоянии войны. До завтрашнего утра мы можем оказаться в состоянии войны. Ситуация осложняется тем, что поступающие к нам донесения должны храниться в тайне. Поспешные действия, неблагоразумие могут ввергнуть нас в опасное положение там, где небольшая осмотрительность полностью изменила бы положение дел. Мой величайший долг — не терять голову от ярости».

Я унесла с того обеда ощущение колоссальной трудности, колоссальной угрозы, в условиях которых мы жили, и человека, который закалил себя, чтобы довести нас до конца. Это укрепило мое доверие к нему.

Но обо всем этом я ничего не могла сказать на своем шотоквском маршруте, даже когда начала осознавать, что больше всего на свете этих людей интересует война.

Одно из самых убедительных доказательств этого я получила из разговоров, подслушанных ночью. Мы завершили наше турне периодом жуткой жары — такой жары, при которой сон был невозможен. Лучшая комната, которую можно было достать, обычно находилась на втором этаже фасадом на улицу. Вы придвигали кровать к окну и ложились так, что голова практически торчала наружу; но если заснуть не удавалось, вас ждело развлечение, ибо на тротуарах внизу около девяти тридцати или десяти собиралась небольшая группа горожан, пришедших в центр после ужина «повидаться с человеком». Лавочники, рабочие, коммивояжеры, юристы, а порой и проповедники с отельерами сидели до полуночи, обсуждая войну, готовность к обороне, нейтралитет, Вильсона, Хьюза.

«Посмотрите на них, — сказал разговорчивый кандидат в Конгресс. — Четыре года назад я мог бы сказать, как проголосует в ноябре практически каждый мужчина в этом городе. Сегодня я не могу этого сделать. Никто не может. Они свободны от партийности так, как я и представить себе не мог. Они вон там сейчас перемалывают Вильсона и Хьюза, и иные 25 процентов из них не знают, за кого отдадут голос, когда придет день выборов».

Я все больше убеждалась в том, что на этих людей можно положиться в любых усилиях или жертвах, которые они сочтут необходимыми. Одна из самых показательных особенностей страны — то, как она воспринимает угрозу войны. Сразу после того, как мы отправились в путь, поступил приказ о призыве войск в Мексику. Казалось, война неизбежна. Там, где мы путешествовали, не было излишнего волнения, но парни в хаки словно вырастали из-под земли.

Я никогда не забуду одну сцену, которая повторялась во многих местах того региона. Мы находились в старом горном городке в Пенсильвании. Наш отель стоял на общественной площади — небольшом участке земли, окруженном рядами солидных старомодных зданий. В центре возвышалась эстрада для оркестра, а рядом с ней — нелепый маленький каменный солдат на чересчур высоком постаменте, памятник Гражданской войне. Нам сказали, что в половине десятого вечера на площади состоится митинг горожан, чтобы сказать прощай парням, которые «отправляются в Мексику в десять тридцать». «Сколько их?» — спросила я. «Сто тридцать пять», — был ответ. И это в городке с населением не более двадцати восьми человек (в ориг. 2800).

С приближением назначенного часа собрался весь город. Люди шли тихо, словно на какое-то привычное еженедельное собрание; но незадолго до десяти часов мы услышали барабан и флейту, и по улице двинулась процессия, от которой у меня заколотилось сердце. Сразу за отцами города и ораторами шла дюжина ветеранов, некоторые в выцветших мундирах синего цвета, два-три человека на костылях, а за ними — парни, сто тридцать пять парней, сосредоточенные, сознательно прямые, глаза смотрят строго вперед, шаги полны молодости.

Процессия выстроилась перед маленьким каменным солдатом, который почему-то вдруг перестал быть нелепым; он обрел достоинство и силу, как и стоявшие в строю парни — парни, которых, увидь я их накануне, я могла бы назвать легкомысленными, безалаберными, ненадежными. Мэр, священники, бывший конгрессмен — все выступали. Была молитва, толпа торжественными голосами спела «Америка». Прозвучала резкая команда; процессия перестроилась; ветераны возглавили шествие, и город последовал за парнями к поезду на «десять тридцать».

Ничто не могло сравняться с впечатлением, производимым тишиной и естественностью происходящего. По сравнению с непрерывными агитациями и истерией, которыми Восток пичкал нас последние два с половиной года, это достоинство, это незамедлительное действие, эта готовность довести дело до конца рождали торжественное ощущение силы и надежности этого народа. Это было прозрение, за которое я была бы готова заплатить почти любую цену. Во всяком случае, оно с лихвой окупило мои сорок девять ночей в сорока девяти разных постелях.

Восемь месяцев спустя это впечатление стойкости людей перед лицом военной угрозы только укрепилось. После моего шотоквского турне, которое, как я полагала, было временным приключением, лекторское бюро попросило забронировать для меня месяц выступлений в рамках лекториев, преимущественно на Среднем Западе. В конце января 1917 года я отправилась в путь.

Я была в дороге, когда произошел разрыв с Германией. В наших вечерних газетах от 3 февраля был опубликован дайджест речи Президента в Конгрессе. В следующее воскресное утро появился полный текст. Рано утром я вышла на прогулку, и одной из первых вещей, которые я увидела, была бурная стычка перед парикмахерской. Наведя справки, я выяснила, что какой-то здоровенный швед выразил сочувствие кайзеру, за что его и вышвырнули на улицу. В отеле горничная, лифтер, официант не стали дожидаться, пока я сама заговорю на эту тему. Все обсуждали, что означает этот разрыв — разумеется, войну. Они были готовы, говорили они.

Шли дни, и я обнаруживала, что таково мнение абсолютно каждого. Однажды утром я прибыла в городок — железнодорожный узел, где поезд был только во второй половине дня. Это место и в лучшие времена выглядело унылым, но теперь оно казалось просто мертвым при температуре около двадцати градусов ниже нуля. Дружелюбный кассир предупредил меня, что единственный отель — не место для дай, и отправил меня за железнодорожные мастерские в обветшалый дом, который, по его словам, содержала чистая и приличная женщина. Снаружи он выглядел совсем непривлекательно, но путешественники, выбирающие удобства — плохие бойцы. Хозяйка выделила мне комнату, и я, следуя единственному правилу для лектора, желающего оставаться в форме, легла спать. Было четыре часа пополудни, когда я спустилась вниз. Хозяйка дома, которую утром я застала за стиркой белья, была в свежем ситцевом платье и сидела в гостиной, читая «Чикаго Трибюн». Рядом с ней лежал экземпляр «Рекорд Геральд». Я обнаружила, что эта женщина с самого начала неприятностей в Европе читала подробные отчеты в этих прекрасно редактируемых газетах. Она была против войны, говорила она, пока те не нарушили свое слово.

«Это все решило для каждого здесь. Теперь, — заявила она, — ничего другого не остается».

Я не знаю, как часто я слышала эти слова в последующие дни. Когда Президент, завершая свое обращение к Конгрессу 2 апреля 1917 года, сказал об Америке: «С божьей помощью она не может поступить иначе», он лишь выразил то, к чему пришли в своем решении большинство жителей Запада, судя по тому, что мне доводилось слышать.

Внимательно наблюдая за всем, я лично чувствовала себя абсолютно отрешенной. Мне нечего было делать. В этом бедламе мнений ничто из того, что я могла бы сказать или сделать, не смогло бы ни помешать, ни помочь, и поэтому я продолжала свои ежедневные поездки.

Я выступала на большом обеде в Кливленде в начале апреля, когда мне вручили телеграмму, подписанную Президентом. В ней я назначалась членом так называемого Женского комитета Совета национальной обороны.

Я не представляла, что означает это назначение, но когда ваше правительство пытается вести войну, одобряете вы это или нет, я давным-давно решила для себя, что буду делать все, о чем меня попросят. И я тут же отправила согласие на то, что сочла приказом. Две недели спустя я получила свои первые инструкции. Они исходили от главы комитета, доктора Анны Х. Шоу.

16 ЖЕНЩИНЫ И ВОЙНА

К чему все это? Именно это мы спрашивали себя, когда 2 мая, отвечая на призыв нашего председателя доктора Анны Шоу, собрались в Вашингтоне. И где нам было заседасть? Мы были лишь одним из множества встревоженных, растерянных, суетящихся комитетов, для которых необходимо было найти место. Наша проблема решилась обнаружением какого-то помещения на Пенсильвания-авеню — унылой комнаты с грубым столом и нехваткой стульев на всех. Моим первым вкладом в победу в войне стало мародерство — кража стульев из соседних кабинетов. Мой успех подарил мне надежду, что я, в конце концов, могу оказаться хотя бы рассыльным в военной машине.