«Всё в порядке рабочего дня: Автобиография»

Время от времени Люсьен Эр приводил в кружок Сеньобоса кого-нибудь из тех, кого пытался обратить. Если Жорес и Блюм когда-либо оказывались среди них, они не произвели на меня особого впечатления, как бы горько мне ни было это сознавать. Они были просто парочкой молодых протеже Люсьена.

Хотя Эр верил, что социалистическое государство, к которому он стремился, должно и может прийти путем мирной эволюции, больше всего мне запомнилось проявление с его стороны такого равнодушия к пролитой крови, которое потрясло меня до глубины души. В тот вечер, когда Вальян бросил бомбу в Палате депутатов, компания обедала у мадам Марье; Люсьен задерживался, что случалось нередко. Мы были уже на середине трапезы, когда он вошел — бледный, воодушевленный. Мы все повернулись на своих местах, а он стоя рассказывал о том, как находился в Палате в момент броска бомбы, о взрыве в воздухе, о раненых вокруг него. В его словах не было ни сочувствия к страданию, лишь рассуждения о политическом значении этого поступка.

«Но раненые, Люсьен», — перебил его Сеньобос, который не выносил мысли о боли.

«Cela ne me fait rien», — ответил Люсьен.

Его неприятие кровопролития носило интеллектуальный характер, а не эмоциональный, в отличие от позиции Сеньобоса.

Судя по всему, никто не мог чувствовать себя чужероднее в таком кругу, чем я: немая как рыба иностранка, сплошное внимание да слух, не привносившая ничего, кроме собственного присутствия; однако прошло всего несколько недель, и у «мадемуазель Мис», как называл меня Сеньобос, появилось свое место на еженедельных обедах. В этом, несомненно, сыграла роль быстро завязавшаяся между мадам Марье и мной дружба, а также то обстоятельство, что я ничего не просила, кроме возможности слушать. Я вполне могла позволить себе слушать; мне еще никогда не доводилось слышать таких разговоров. На свете не существовало тем чуждых или запретных. Мнения были свободны, как воздух, но им приходилось бороться за свое выживание. Там царило полное отсутствие фальши, а софистика отметалась едва успев родиться. То, что это был дружеский круг, с лихвой доказывалось тем, как они меня приняли.

Приветливость начиналась прямо у дверей, когда я являлась по средам. Сеньобос всегда неизменно выбегал мне навстречу, хватал за руку, помогал снять верхнюю одежду, кружил вокруг меня, задавая полные энтузиазма мальчишеские вопросы о том, чем я занималась с нашей последней встречи. Как только завязывался разговор, обо мне забывали, если только он случайно обо мне не вспоминал. Тогда он вскакивал, подбегал и требовал: «Что вы об этом думаете?». Половину времени я меньше размышляла над тем, что они говорят, сколько над их захватывающими личностями. Они казались тесно связанными с реальной жизнью, однако большая часть их бесед строилась на чем-то от жизни далеком — на отвлеченной литературе, учености, умозрительных рассуждениях. Я осознавала это, когда они заводили речь об Америке. Сеньобос видел ее исключительно по книгам. Ему казалось, что она не производит на свет ту интеллектуальную элиту, от которой, по его мнению, зависло спасение общества, — группу людей, способную мыслить и планировать для мира тех, кто стоит ниже. Наверх в Америке пробивались именно люди помельче. Сталкиваясь с проявлениями превосходства из Америки, он отказывался верить, что оно имеет местное происхождение. Одним летом я представила ему свою знакомую, женщину утонченного ума и манер. «Она не американка? — спросил он. — В Америке таких не производят. Где она родилась, где училась?»

«В Канзасе», — ответила я. Он подпрыгнул на стуле, как мячик. «Этого не может быть, просто не может. Канзас — всего лишь полуколонизованный штат. Стоит только посмотреть, чтобы понять: перед нами редчайший тип, который вы сюда привезли. Она никак не могла появиться на свет в Канзасе».

Я никогда не видела его столь возмущенным, как в тот день, когда на него начали оказывать давление, принуждая занять пост в Чикагском университете с солидным жалованьем. Вскочив на ноги, он зашагал по комнате. «Чикаго! Что может найти там интеллигентный человек? Нельзя построить интеллектуальный центр на деньги и организацию. Это должно вырасти. Лет через пятьсот Чикаго, пожалуй, и станет пригоден для ученых, но не сейчас».

Он не доверял интеллекту Соединенных Штатов, но все же меньше, чем интеллекту Англии. Американцы не были глупы: англичане — были. Он не хотел видеть никого из них в своем кругу. Я столкнулась с этим предрассудком лицом к лицу, когда попросила разрешения представить ему блестящего молодого англичанина, моего друга Х. Уикхема Стида.

Я никогда не встречала молодого человека, который был бы столь уверен в том, чем хочет заниматься в жизни, или готовился бы к этому более основательно и логично, чем Стид. Его амбицией было стать зарубежным корреспондентом «Лондон Таймс». Он знал, что для этого необходимо хорошо знать языки, историю, людей и политику ведущих стран Континента. Он начал с того, что провел около двух лет в Германии. Теперь он знакомился с французским языком, литературой, политикой и лидерами. Стид показался мне особенно интересным в вопросе, о котором я знала немного, хотя в Соединенных Штатах уже ощущались его отголоски. Речь шла о философии Карла Маркса. Стид был знаком с ее тогдашним положением в Германии, знал ее лидеров — Либкнехта и Энгельса. Он завидовал моим отношениям с группой в салоне мадам Марилье, завидовал моему ужину в среду, и было чему.

«Разве вы не можете представить меня?» — спросил он.

Я знала, как ревностно они оберегают свой круг, и понимала также, что они считают англичан глупой, фанатичной расой и не желают иметь с ними дел. Но Стид уж точно не был глуп. К тому же он был молод, и у меня было предчувствие, что ничто не пойдет ему на пользу лучше, чем общение с этими моими просвещенными друзьями. И поэтому с некоторым колебанием я рассказала о нем Сеньобосу и спросила, могу ли я его привести.

«Ни в коем случае! Англичане глупы».

«Вы заблуждаетесь насчет Стида, — возразила я. — Вам следовало бы оказать ему доверие».

После некоторых споров мне разрешили представить моего протеже. Как я и ожидала, они набросились на него безжалостно. Было приятно видеть, как он держится, и какое облегчение я испытала, когда после часа с лишним словесных уколов Сеньобос подошел к моему углу и с удивлением и изумлением в голосе произнес: «Мадемуазель Мис, ваш англичанин умен».

Придя к такому выводу, они приняли Стида, и с того времени он был желанным гостем. На протяжении всех лет его блестящей карьеры корреспондента, а позднее и в годы войны на посту зарубежного редактора «Лондон Таймс», общение с Сеньобосом продолжалось. В своих мемуарах «За тридцать лет» Стид рассказывает о своем знакомстве с этим кругом — «своего родов вступительном экзамене», который убедил его экзаменаторов в том, что он менее глуп, чем следовало бы.

Именно в эту группу привел меня мой интерес к мадам Ролан. По мере того как шли недели, наша близость возрастала. Все, что приходило им на ум и могло помочь мне в работе, они предлагали. Именно благодаря их рекомендациям мне предоставили все возможности в рукописном отделе Национальной библиотеки для работы с большой коллекцией рукописей Ролан, которые только что были каталогизированы. Пожалуй, я была первым человеком, работавшим с ними в Библиотеке.

Восхитительным, а также важным для моего предприятия было приглашение, которое мадам сделала мне весной 1893 года — поехать с ней на две недели в Ле-Кло, загородное поместье, принадлежавшее семье Ролан по меньшей мере за сто лет до Революции. После смерти месье и мадам Ролан в 1793 году Ле-Кло перешло к их дочери. Теперь оно принадлежало мадам Марилье, которая управляла им, уделяя особое внимание его главному урожаю — винограду, из которого прямо в имении делали вино.

Ле-Кло располагался в Божоле, примерно в тридцати милях к северу от Лиона и недалеко от деревушки под названием Тейзе. Здесь мадам Ролан провела около четырех лет, пока ее муж служил инспектором мануфактур в Лионе. Шато мало изменилось, как сказала мне мадам Марилье. Жизнь здесь протекала так же, как и сто лет назад. Это был редкий шанс увидеть мою героиню в иной роли, занятой другими заботами, нежели роль студентки, охотницы за знакомствами, политического дипломата или провидения для целой нации. Мне необходимо было увидеть ее в более естественной и благотворной обстановке, поскольку я начинала в ней разочаровываться.

Поездка в Ле-Кло с мадам Марилье, состоявшаяся в мае, стала приключением для нас обеих. Насколько сильно она подорвала свое положение в собственной семье, отправившись в путешествие с иностранкой и протестанткой, я осознала лишь в день, который мы провели за осмотром достопримечательностей Дижона. Она оставила меня на час, чтобы навестить влиятельную и престарелую тетку. «Я бы не посмела взять вас с собой, — сказала она, — моя тетка отреклась бы от меня, если бы узнала, что я путешествую с еретичкой».

Чтобы добраться до Ле-Кло, мы сошли с поезда во Вильфранше и больше часа поднимались в конной повозке все выше в горы, пересекая долины — просторные возвышенности, расчерченные разноцветными лентами полей, усеянные прочными зданиями тускло-желтого местного камня, перемежающиеся великолепными деревьями, виноградниками и фруктовыми садами. Тейзе, деревушка, которую мы искали, лежала высоко. Мы проехали между ее каменными стенами, свернули в проулок и остановились перед большими воротами в желтой стене. За ними раскинулся Ле-Кло — небольшой белый замок времен Людовика XIV с угловыми башнями и черепичной крышей, с внутренним двором с одной стороны и садом с другой. Из этого сада открывалась великолепная панорама холмов, гор и долин, простиравшихся до швейцарских Альп на востоке. В ясные вечера снежные вершины были отчетливо видны, а временами круглая макушка Монблана сияла на фоне неба, подобно огромному опалу.

Внутри замка со времен мадам Ролан мало что изменилось внешне. Здесь оставалась та же большая темная кухня с каменным полом и огромным камином (хотя теперь ее дополняла печь), те же сияющие медные сосуды на стенах. В биллиардной был тот же кирпичный пол со старинным столом, ружьями и головными уборами сменявших друг друга поколений солдат на стенах. Самым светлым местом в доме был салон, обитый желтым плюшем, с семейными портретами на стенах, пианино и книгами.

У меня была отдельная комната с видом на сад и горы вдалеке: спальня, туалетная и рабочая комната, строгая, как келья монахини, с неокрашенным полом и ничем не украшенными стенами, но со всеми необходимыми удобствами и изобилием книг — около пятисот или более в моем рабочем кабинете, включая несколько великолепных собраний сочинений. Среди них было полное собрание Вольтера в семидесяти томах. Почти все они датировались XVIII веком, а некоторые несли на себе имя самого Ролана. Дом действительно изобиловал ценными книгами. В библиотеке мадам Марилье их было две тысячи или около того; но это было лишь «то, что осталось». Из унаследованной коллекции она отдала Леону Марилье полные ранние собрания сочинений Вольтера, Руссо, Дидро; собрала коллекцию научных книг для Луи Лапика, одного из членов ее парижского домохозяйства, другую — исторических книг для Шарля Сеньобоса, и все же оставались все эти сотни книг, во многих из которых, как у меня были основания полагать, сама мадам Ролан листала страницы. Мы обшаривали их в поисках помет на полях и рылись в ящиках старых письменных столов и комодов в поисках бумаг, находя немало ценных крупиц для моей мельницы.

Книги были едва ли не единственным первоначальным имуществом Ле-Кло, которое революционеры девяностых годов XVIII века не разграбили. Сам замок серьезно не пострадал, хотя на нем все еще оставались небольшие шрамы; но, не считая книг, его полностью лишили обстановки. Даже сегодня, как рассказывала мне мадам Марилье, нередко можно было услышать в ответ на расспросы о происхождении какого-нибудь интересного старинного предмета в фермерском доме Божоля: «О, это пришло из Ле-Кло сто лет назад».

Революция лишила Ле-Кло его имущества и чуть не погубила весь род. Но ей не удалось убедить всех жителей Божоля в своем благотворном влиянии. Там все еще были сильны отнюдь не скрываемые антиреволюционные настроения. «Марсельезу» в Тейзе никогда не играли, как мне рассказывали. Кюре и муниципальный совет не позволяли этого, равно как не разрешали праздновать и 14 июля. Пока я была в Ле-Кло, в соседней деревушке разгорелся ожесточенный спор по поводу исполнения «Марсельезы». Капельмейстер отказался дирижировать, когда его попросили. Вопрос вынесли на голосование оркестра, и музыканты проголосовали за. Тогда капельмейстер бросил палочку и в сердцах удалился. Революция мадам Ролан еще не закончилась.

Но в Ле-Кло я мало думала о столь мрачных материях. Они не имели отношения к тем годам, ради переживания которых я сюда приехала. То были лишь радостные, счастливые, плодотворные годы. Из лежавших передо мной писем я знала, что она могла исполнять и исполняла роль местного провидения, сообразуя свою деятельность и реформы с тем, что понимал ее круг и был готов принять. Она заполняла свое время так же, как, я видела, заполняла его моя подруга мадам Марилье, — с утра до ночи хлопоча по делам имения, навещая людей, прописывая лекарства людям и животным, овощам и лозам, устраивая брак для одной пары, делая жизнь больного более комфортной, присматривая за своенравным сыном какого-нибудь крестьянина, поднимаясь по крутому склону холма к ранней мессе, чтобы подать хороший пример, естественно и разумно выполняя те обязанности перед семьей, поместьем и зависящей от него округой, которые француженка, судя по всему, принимает как свой вклад в жизнь государства. Это делает ее опорой — стойкой, мудрой, превосходящей других, мощным фактором экономической, социальной и религиозной стабильности Франции.

Я никогда не видела ничего более полезного, чем то, что делала мадам Марилье, и у меня была возможность судить об этом, поскольку она брала меня с собой повсюду. Ее неизменной рекомендацией при знакомстве с этими прирожденными скептиками, сомневавшимися в ценности всех, кто не родился и не вырос во Франции, было: «Мадемуазель родом из тех же мест, что и ваши лозы». Для них этого было достаточно. Их виноградники были опустошены неоднократными нашествиями филлоксеры, и виноградники восстановились только благодаря внедрению американских корней. Теперь они выглядели хорошо. Меня сразу же приняли радушно; со мной обращались так, будто я была благодетельницей, хотя сомневаюсь, что кто-нибудь из них знал, где находится Америка. Большинство тех, с кем я беседовала, помещали ее где-то в Африке. Африку они знали, по крайней мере по названию, потому что многие из их сыновей отправлялись туда на военную службу. Одной из самых удивительных вещей для меня среди французов, как высоких, так и низких сословий, было их полное равнодушие к географии остального мира. Зачем им беспокоиться об остальном мире? Была лишь одна страна, которую они должны знать: это Франция, и знать ее до самого последнего уголка. Даже многие образованные люди, которых я встречала, не отличали Северную Америку от Южной. В гостиной мадам Дармстетер я встречала образованных людей, которые верили, что все американцы носят оружие в карманах, а по улицам Чикаго разгуливают индейцы. Когда я возражала, что носить револьвер противозаконно, а единственные индейцы в Чикаго — это те, которых завозят так же, как они завозили дагомейцев, они недоверчиво улыбались.

Многие из них, как я заключила, черпали свои представления об Америке из экспозиций в определенном общественном зале на Больших Бульварах. Здесь за су или два можно было посмотреть через стереоскоп на забавные, а иногда и весьма непристойные картинки. Здесь стены были украшены иллюстрированными газетами из разных стран, и среди них неизменно красовались экземпляры «Полис Газетт». На самом деле, именно в этом зале на Большом бульваре Парижа я увидела первый экземпляр «Полис Газетт» с тех самых пор, как в Росвилле мы с подругой внимательно изучали изнанку жизни по выпускам, которые нам удавалось утащить из барака рабочих моего отца.

Визит в Ле-Кло с его багажом впечатлений, убежденность в том, что я видела саму мадам Ролан в ее самые счастливые и самые плодотворные дни, завершили изучение первоисточников для ее жизнеописания, над которым я работала по мере появления свободного времени в течение двадцати месяцев моего пребывания в Париже. Это дополнило образ женщины, какой она была, смягчило резкость, которую я начала к ней испытывать; кроме того, это укрепило мое подозрение, что, хотя женщина часто успешно справляется с ролью провидения для отдельной округи, она действует ничуть не лучше мужчины, когда пытается выполнять эту функцию для целой нации.

Теперь я была готова писать свою книгу. Конечно, пока я этим занималась, мне нужно было как-то сводить концы с концами, а в 1893 году одинокому журналисту в Париже было не так-то просто добиться от растерянного американского рынка заказов или оплаты за них. Депрессия девяностых годов, шедшая уже третий год и сулившая еще пять лет впереди, севшую повсюду хаос. Было трудно получить свои деньги, даже если ваши должники соглашались с тем, что вы их заработали. В тот момент я в значительной степени зависела от нового журнала «Маклюрс». Он начал издаваться летом 1893 года — предприятие, на которое могли отважиться только молодые, наивные и безнадежно оптимистичные люди. Для меня всегда было чудом, как мистер Маклюр и мистер Филлипс смогли продержаться в тот ужасный год; но они смогли, проявив изобретательность и даже жизнерадостность, которую могут оценить лишь те, кто видел это воочию.

Я прекрасно понимала, что если журнал выживет, я получу все заработанные деньги, но летом 1893 года их у них не было. Для меня наступил тяжелый момент, когда у меня не было ни су в кармане, никого, кому я могла бы доверить свое бедственное положение. Ни за что на свете я не сказала бы моей преданной мадам Марилье, что в моем кошельке нет денег; ни за что на свете я не доверилась бы мадам А.; а что касается американцев, оказавшихся там, я была полна решимости убедить их в том, что у меня действительно все идет хорошо. Во всяком случае, до Тайтасвилла или Мидвилла в Пенсильвании не должно было дойти известие о том, что эта моя сомнительная затея повергла меня в столь глубокую нужду.

И вот в один теплый летний день я взяла свое норковое пальто — поистине прекрасное, совершенно не вязавшееся с остальным моим гардеробом, к тому времени близким к скандальному, — взяла пальто и отправилась через весь город в ломбард (Мон-де-Пьете). Там со мной были вежливы, но я была иностранкой, это пальто могли украсть, скорее всего, так оно и было. Какие у меня есть верительные грамоты, кого я могу назвать в качестве поручителя? В городе не было никого, кому бы я позволила узнать, чем я занимаюсь. Но есть ли у меня документы, подтверждающие мою личность?

Да, ответила я, они у меня есть; и я их принесу. Поэтому я оставила пальто и помчалась обратно на Левый берег за своими удостоверениями личности. И что это было? Что у меня оказалось? Там были письма от моих издателей; была чековая книжка — исписанная, но тем не менее чековая книжка. Не думая, что от этого будет какая-то особая польза, я захватила свой диплом Аллегейнского колледжа. Инспектор бегло просмотрел письма редакторов и корешки моей чековой книжки, но диплом произвел на него впечатление; и именно под залог моего диплома Аллегейнского колледжа я получила ссуду, которая помогла мне пережить тяжелые месяцы 1893 года в ожидании чека из страны, охваченной одним из самых тяжелых финансовых кризисов в ее истории.

Хотя из-за денег временами возникали тревоги, работать над книгой мне удавалось свободнее, чем когда бы то ни было прежде. И я работала — изо всех сил, в течение всего этого ужасно жаркого лета. Моя подруга мадам Марилье уехала в Бретань. Она умоляла меня поехать с ней; но я истратила все деньги на отпуск во время поездки в Ле-Кло — поездки, которую я продлила до Швейцарии и цепочки французских городов, где были прекрасные места, которые мне хотелось увидеть: Бурк, Макон, Клюни, Отён. Не было ничего, чего бы мне хотелось больше, чем закончить работу и отправиться домой.

Но закончить работу было не так-то просто. Я предприняла изучение этой женщины, чтобы прояснить для себя вопрос о качестве служения, которое женщины могли дать и давали в общественной жизни, особенно в трудные времена. Я надеялась прийти к каким-то определенным выводам, получить возможность сказать: «Женщина в этот момент станет устойчивой, интуитивной, надежной силой. Она никогда не поддастся чисто эмоциональному или политическому подходу к великим социальным проблемам; она слишком хорошо знает человеческую природу. Ее делом всегда было обращение с людьми. Создание семей было ее задачей в обществе. Вы можете положиться на нее в том, кому доверять, за кем идти, кого отбросить. Эти ее интуитивные прозрения относительно людей рождены веками интимного, непосредственного общения с людьми с самого младенчества — они относятся к величайшим ценностям мира. И она не станет участницей насилия. Она знает, что решения вырабатываются только путем терпеливого сотрудничества, и это сотрудничество должно быть добрым. Она знает об опасности насилия в группе так же, как знает об опасности эгоизма. Она пострадала от этих вещей больше всех в мире, и она страдала ради того, чтобы защитить то, что является ее делом на земле, — вынашивание и воспитание детей. У нее есть великая невысказанная мудрость, рожденная ее опытом в этом мире. Вот что женщины принесут с собой».

Именно это я надеялась обнаружить в деятельности мадам Ролан; а обнаружила политика с комплексом провидения. Я также обнаружила то, что пыталась отбросить в сторону, как это умеют делать женщины, — новое доказательство того извечного и необходимого естественного закона, согласно которому женщина поддерживает своего мужчину. Мадам Ролан была роялисткой, республиканкой, революционеркой в зависимости от того мужчины, которого любила. Она служила своему мужчине с непоколебимой убежденностью, не смягчая позицию и не идя на компромиссы, нетерпимая и непреклонная.

Но какая женщина в Америке, ищущая избирательного права как верного средства от несправедливости и коррупции, стала бы слушать такое послание? Это, конечно, не моим было делом. Моим делом было приведение в порядок собственных мыслей. До сих пор мне удавалось лишь усилить их путаницу и даже разрушить веру, которой я придерживалась. Существовала древняя вера в то, что на женщину можно положиться в противодействии насилию. Эта женщина была одним из самых устойчивых стимуляторов насилия — готовая, даже стремящаяся использовать эту страшную революционную силу, столь ошеломляющую и пугающую для меня, для достижения своих целей, ребячески веря в то, что она и ее друзья достаточно сильны, чтобы обуздать ее, когда в ней больше не будет нужды.

Самым тяжелым ударом по моей уверенности в себе стал последовавший к тому моменту крах веры в революцию как божественное орудие. С тех пор как я обнаружила, что мир был создан вовсе не за шесть суток по двадцать четыре часа каждый, я не испытывала столь сильного интеллектуального и духовного потрясения. Я считала революцию благородным и священным инструментом, уничтожающим зло и оставляющим людям свободу быть мудрыми, добрыми и справедливыми. Теперь она казалась мне не тем, чем пользуются люди, а тем, что использует людей для своих собственных таинственных целей и оставляет после себя ровно ту же пропорцию добра и зла, с которой начинала.

Никогда еще я так остро не осознавала своего невежества в отношении жизни, людей и общества, как летом 1894 года, когда я упаковывала рукопись своей книги о мадам Ролан, чтобы увезти ее обратно в Америку для окончательной доработки в тишине моего дома.

Конечно, говорила я себе, я доведу это дело до конца. Я изложу то, что обнаружила, как можно точнее, даже если не получила того, за чем приехала. И тогда возник вопрос: смогу ли я получить то, за чем приехала? Можно ли найти истинный ответ на мой вопрос о женщине в обществе, ту точку или позицию, в которой она может послужить ему наилучшим образом? Смогу ли я найти ответ на этот другой вопрос, который так меня тревожил, — о природе революции? Судя по всему, говорила я себе, окончательно упаковывая чемодан для возвращения в Америку, ты только начала; но по крайней мере у тебя есть новая отправная точка. Выше голову, составь новый план. И я составляла новый план. Я вынашивала его уже некоторое время. Он был выстроен экономически, профессионально и социально с такой же точностью, как и план, с которым я приехала в Париж в 1891 году. Это был план моего возвращения в Париж.

Я отправлюсь домой, приведу книгу в порядок, попытаюсь убедить издательство «Скрибнер» в том, что она стоит публикации. Я проведу много времени со своей семьей — единственным, что, как мне казалось теперь, имело ценность в жизни. Мне хотелось убедиться, что они там, что дом на месте, что кресло моего отца стоит у стола в гостиной под подвесным газовым светильником для чтения, что воскресный семейный обед остался прежним. Мне хотелось услышать, как отец произносит молитву перед едой, посидеть с сестрой и матерью после полудня в тенистой части лунки. Я хотела собрать все домашние цветы, какие только смогла бы — и поразительно, какую большую роль цветы играли в моих мечтах о доме. Моя мама была из тех женщин, про которых говорят, что у них «все растет». И у нее всегда были цветы — и летом, и зимой. Одной из лишений из-за нехватки денег в Париже было то, что я не могла покупать цветы. Мне приходилось довольствоваться прогулками по цветочным рынкам на площади Нотр-Дам. Я задерживалась там почти так же долго, как и у букинистических лотков вдоль Сены. Но дома я могла набрать их сколько душе угодно.

Я вернусь во Францию на других условиях. Мои дружелюбные издатели дадут мне работу. У меня были замыслы книг и статей, которые, я была уверена, заинтересуют «Скрибнер», — например, та история женщин. К тому же существовал этот живой, дружелюбный, задорный, восхитительный журнал «Маклюрс». Для него у меня было в запасе множество тем.

Я сниму квартиру в Латинском квартале повыше, чтобы смотреть на крыши и видеть небо. У меня будет салон, как у мадам Марилье. Она подыщет мне служанку на все руки (bonne à tout faire), и я смогу приглашать людей на обеды — придут мадам Марилье, Сеньобос, а может быть, Люсьен Эр, Луи Лапик и Шарль Боржо. Лето принесет мне моих дорогих американских друзей — Винсентов, Эмери, Хейзенов, и к мне должна присоединиться моя сестра. Жизнь будет полной и насыщенной, пока я буду прояснять свои мысли о женщинах и революции и продолжать поиски Бога в великих соборах.

Именно с этим багажом и страшной жаждой сделать большой глоток семейной жизни я в июне 1894 года сказала друзьям «О ревуар». Я была так уверена, что это именно «О ревуар».

Первые два месяца после возвращения в Америку я провела дома, убеждая себя в том, что моя семья, несмотря на выпавшие на ее долю испытания, осталась неизменной в своих привычках, преданности и философии. Если жизнь материально была не столь легкой для моих отца и матери, на что давали им право надеяться долгие годы труда и самоотречения, я обнаружила, что они наслаждаются тем драгоценнейшим опытом — свидетельством преемственности своей жизни. Мой брат с его прекрасной женой и их детьми, двумя девочками и мальчиком, жили всего в нескольких шагах, и внуки бывали в одном доме так же часто, как и в другом. Они, как я заметила, придавали постоянную свежую бодрость дому и его делам. У моего отца вновь появился законный повод ходить в цирк, которого наше взросление его лишило: «Дети хотят пойти». У моей мамы было не менее веское оправдание для семейных пикников и празднования дней рождения, на которых она выбивалась из сил: «Детям это так нравится».

Для меня эти дети стали испытанием на прочность. Три года превратили малышей в проницательных наблюдателей, и я обнаружила, что они оценивают меня на манер естественных, неиспорченных детей. Стоило мне пуститься в один из долгих повествовательных монологов, к которым я склонна в кругу близких, как меня внезапно останавливал холодный безличный взгляд племянниц или племянника. Они не осознавали, что делают это, но я знала, что они меня оценивают. Они были для меня не только источником бесконечного интереса и радости, но и спасительной коррективой, каковой остаются и по сей день.

Но прежде чем я успела по-настоящему утвердиться в их глазах, хотя в отношении старших членов семьи у меня не было сомнений, и как раз тогда, когда я поставила последние штрихи в своей книге о мадам Ролан, меня вырвали из Тайтасвилла срочным письмом от мистера Маклюра. Я должна немедленно приехать в Нью-Йорк и написать жизнеописание Наполеона Бонапарта.

8. НАПОЛЕОНОВСКОЕ ДВИЖЕНИЕ ДЕВЯНОСТЫХ ГОДОВ

Прибыв в Нью-Йорк, я обнаружила, что ситуация, стоявшая за поспешным призывом приехать и написать жизнеописание Наполеона, была крайне неотложной. Наполеоновское движение, за которым я наблюдала в Париже в течение двух лет, добралось до редакционного стола журнала «Маклюрс Мэгазин» в виде разрешения на репродукцию большой и отборной коллекции портретов Наполеона, принадлежавшей выдающемуся жителю Вашингтона, округ Колумбия, — Гардинеру Грину Хаббарду. Мистер Хаббард был широко известен как тесть Александра Грэма Белла, изобретателя телефона. Он был также и «тестем» самого телефона, поскольку именно благодаря его вере в изобретение до того, как оно получило признание в качестве практического средства связи, а также благодаря его расчетливой и неустанной работе по обеспечению патентов, привлечению сторонников и борьбе с конкурирующими претендентами телефон был развит и закреплен за мистером Беллом и его семьей.

Мистер Хаббард долгое время был коллекционером наполеоновских реликвий. Возрождение интереса к этой исторической фигуре в начале девяностых годов заставило его почувствовать, что его коллекция должна быть воспроизведена для широкой публики. Но он настаивал на том, чтобы с картинками шел подходящий текст — то есть такой, который бы ему нравился. Мистер Маклюр раздобыл неплохо написанный материал авторства способного англичанина Роберта Шерарда, правнука Вордсворта; однако он был настолько презрительно антинаполеоновским, что мистер Хаббард отказался предоставлять под него свои иллюстрации. И вот на дворе стоял август, а мистер Маклюр со свойственной ему стремительностью в ведении дел уже объявил выход первой части на ноябрь.

Меня одновременно поразила и позабавила мысль о том, что популярный американский журнал может помыслить о таком предприятии. Зачем? — спрашивала я себя. Я видела, как зарождалось и росло Наполеоновское движение в Париже в 1892 и 1893 годах. Я читала все, что появлялось в виде свежих мемуаров, блестящей журналистики, в особенности публикаций «Фигаро», и сохранила в вырезках полную подборку карикатур Каран д’Аша, так пленивших Париж; но я рассматривала это движение как политическое — попытку бонапартистов возродить народное восхищение самой яркой фигурой страны. Если отвращение к панамскому варианту республиканзма удастся поддерживать и подпитывать, не произойдет ли поворот к Бонапарту? Подобно тому как анархисты воспользовались ситуацией, бросая бомбы, бонапартисты обратились к прославлению Франции историями о былой славе, которой она обладала при Маленьком Капрале. Это поразительная летопись достижений, и нужно было быть плохим французом — да и просто никудышным человеком, — чтобы сердце не затрепетало от ее величия.

Но писать жизнеописание Наполеона Бонапарта? Это было смешно. И все же как я могла отказаться попытаться?

Проезжая через Нью-Йорк в июне, я предоставила мистеру Маклюру право рассчитывать на меня, пообещав присоединиться к его штату после отпуска. Он собирался платить мне сорок долларов в неделю — больше денег, чем я когда-либо рассчитывала заработать. Проявив бережливость, я могла скопить достаточно средств, чтобы вернуться в Париж, и в то же время узнать больше о нуждах организации Маклюра.

Сорок долларов в неделю были веским аргументом. Более того, я столько рассуждала о том, что посвящу себя истории Французской революции. Если это не она, то что же? Но было кое-что еще. Этот человек вытащил Францию из той трясины, в которой она оказалась, когда мадам Ролан потеряла голову. У меня была острая потребность довести дело до конца, увидеть Францию на ногах. Наполеон на какое-то время поставил ее туда и вернул приличное отношение, порядок и здравый смысл.

Я попытаюсь, сказала я мистеру Маклюру, за его счет, но мне придется немедленно вернуться в Париж. Где еще я могла раздобыть достаточный материал? Эта мысль о поездке в Париж подбодрила меня попробовать, но сначала мы все сошлись на том, что я должна поехать в Вашингтон, переговорить с мистером Хаббардом и осмотреть коллекцию. Вскоре от миссис Хаббард пришло приглашение немедленно приехать в их загородный дом в районе Чеви-Чейз на Вудли-Лейн, недалеко от зоопарка Рок-Крик. Президент с супругой проводили лето на этой же улице, а через дорогу располагалось поместье Маклин, куда должен был въехать адмирал Дьюи, когда вернется победителем с Филиппин. «Твин-Оукс» — так назывался дом Хаббардов по двум большим дубам прямо перед ним — было самым прекрасным загородным поместьем в вашингтонском округе, а также самым красивым домом, в который мне доводилось входить. Сама миссис Хаббард была женщиной редкого вкуса и культуры, поистине великой дамой, и ее суть отражалась в каждом уголке этого прекрасного солнечного дома. Горничные, дворецкий, садовник — все перенимали что-то от ее достоинства и мягкости.

Мистеру Хаббарду тогда было около семидесяти лет, он был жилистым, энергичным, посвящавшим каждую минуту служению своим друзьям и семье, а также боготворению миссис Хаббард. Я думаю, он шел на поводу у ее стремления к тишине, достоинству и обществу людей ее круга. Должно быть, ее немного тревожило появление в ее беззаботном, пышно украшенном обществе незнакомой женщины с скудным гардеробом и озабоченным выражением лица; но она приняла все это с наилучшими намерениями, неизменной добротой и пониманием. Больше всего она нравилась мне за то, как она принимала мистера Маклюра в последующие дни. Он мог неожиданно ворваться в дом в любой момент, когда ему было удобно, с сумкой, набитой гранками наполеоновских гравюр, и не успевал он закончить приветствие, как сумка уже открывалась, а гранки раскидывались как попало по ковру. Поскольку я изо всех сил старалась вести себя прилично, я и сама была немного в шоке, к тому же мне так хотелось, чтобы мистер Маклюр им понравился и они оценили его по достоинству. Когда я попыталась извиниться за устроенный им беспорядок, миссис Хаббард рассмеялась. «Его пыл прекрасен, — сказала она, — я привыкла к гениям». И это было так, в чем мне еще предстояло убедиться.

Мне не потребовалось много времени, чтобы обнаружить: в Вашингтоне предостаточно материалов для очерка о Наполеоне. У мистера Хаббарда были новейшие книги и брошюры. Было легко организовать получение из Парижа гранков двух-трех томов мемуаров, выход которых уже был анонсирован. В Государственном департаменте я обнаружила полную переписку Наполеона, изданную по приказу французского правительства. Подшивки всех ведущих французских газет того периода хранились в той или иной библиотеке. В Библиотеке Конгресса обнаружилась замечательная коллекция книг, собранная Эндрю Д. Уайтом, когда он был посланником в Германии с 1879 по 1881 год, причем большая их часть была на немецком, французском и английском языках. Уникальным элементом этой коллекции было около полусотни томов брошюр на нескольких разных языках, изданных в Германии во время Революции и охватывающих наполеоновскую эпоху. По большей части это были поспешные, взволнованные излияния vox populi — протесты, споры, пророчества, курьезные личные приключения, — но среди них попадались и редкие жемчужины. Взятые в целом, они отражали современное состояние умов европейского народа так, как ничто из того, что я когда-либо видела.

Будучи убежденной в достаточности материалов, я с неохотой отказалась от Парижа и обосновалась за работой в Библиотеке Конгресса. В начале девяностых годов найти там письменный стол было не так-то просто, и потребовалось немало убеждения, чтобы доказать хозяину этого места, Эйнсворту Споффорду, что я стою потраченных усилий, то есть что я пришла пользоваться его книгами изо дня в день, пока моя задача не будет выполнена. Убедившись в этом, он пристроил меня на месте, хотя ради этого пришлось передвинуть целые стопки книг, громоздившихся от пола до потолка.

Интересно, осознают ли студенты в Соединенных Штатах, как многим они обязаны этому человеку. Он посвятил свою жизнь созданию библиотеки, которая в первую очередь служила бы Конгрессу, поскольку твердо верил, что конгрессменам в целом требуется образование и что книги под рукой, в которых он мог бы находить материалы для их работы в комитетах и для их выступлений, внесут свой вклад в этот процесс. Своей главной задачей он считал обеспечение их всем необходимым — по возможности незамедлительно. В обмен на эту услугу он использовал любую возможность, чтобы выманивать, выпрашивать у них деньги, стыдить их — деньги на книги, оборудование, увеличение штата и всегда на улучшение помещений; ибо у мистера Споффорда было великое видение национальной библиотеки, просвещающей не только Конгресс, но и весь народ. Чтобы воплотить это видение в жизнь, он стал тем, кем я застала его в пору нашего знакомства: преданным, властным, сварливым царем своего царства. Он работал непрерывно, делая всё и зная всё. Он почти не обращал внимания на раздраженные критические замечания тех, кто видел лишь неудобства, пыль и тесноту старых залов и обвинял его в неэффективности и деспотизме. Его мысли были заняты устройством и управлением мраморного здания, уже строившегося через площадь. Именно к этому он и стремился — к достойному месту для книг. Его резкое, раздраженное: «Ну, может, найдете что-нибудь в этом», сопровождаемое стуком тома о мой стол, часто звучало у меня в ушах, когда в более поздние годы я работала за просторными стопами библиотеки о которой он мечтал и которая, на мой взгляд, является памятником ему больше, чем кому бы то ни было другому — вполне естественно, учитывая, что он был единственным известным мне человеком, имевшим какое-либо отношение к ее появлению на свет.

Прошло шесть недель, и первая часть была готова. Я делала ее с легкой иронией. Мне казалось наглым писать биографию в таком галопе. Я заставляла себя продолжать, повторяя в моменты отвращения: «Что ж, и кошка может смотреть на короля. Набросаю эскиз, а там пусть берут или оставляют». Но мистеру Хаббарду моя работа понравилась, а это значило, что мистер Маклюр поспешил отправить ее в типографию, в то время как я в страшной спешке продолжала свои наброски.

Я не ожидала от этого ничего для себя, кроме сорока долларов в неделю и внутреннего удовлетворения от следования за захватывающей драмой от ужасов 1793 года вплоть до Святой Елены. Меня это устраивало. Но к моему удивлению, я получила то, чего меньше всего оживала на свете, — одобрение нескольких людей, разбиравшихся в этой теме. Джон К. Роупс написал мне, что ему нравится то, как освещен материал: «Приходите ко мне пообедать, когда будете в Бостоне, и посмотрите мою коллекцию, посвященную Наполеону». Я не верила своим глазам. Конечно же, я пошла.

Чарльз Бонапарт, внук Жерома Бонапарта, и миссис Бонапарт пригласили мистера Хаббарда и меня пообедать с ними в Балтиморе, чтобы показать свою коллекцию. Как любопытны те мелочи, что запоминаются от давних событий! Из того визита я помню лишь то, что миссис Бонапарт рассказала мне: на чердаке дома, в котором жили Жером и его американская жена Элизабет Паттерсон, когда она туда вошла, буквально валялись бочки с бечевкой — аккуратно смотанными короткими обрезками, собранными невесткой Наполеона. Зачем помнить об этом, когда дом был полон сокровищ на мою тему? Вероятно, потому, что я сама никогда не была способна выбросить веревочку без укола совести.

Куда более стоило запомнить поразительное сходство с Наполеоном в определенной позе Чарльза Бонапарта. Когда он стоял и разговаривал, сам того не замечая, с заложенными за спину руками, слегка сутулясь, он был точной копией Наполеона работы Раффе — самого естественного из всех.

Некоторое утешение в моей спешной работе пришло с самой неожиданной стороны: от Уильяма Миллигана Слоуна, автора обстоятельного исследования, ставшего результатом многолетних изысканий, недавно опубликованного журналом «Сенчери Мэгазин». Вот как должна писаться биография, говорила я себе: годы исследований, ведения заметок, вынашивания и насыщения. Тогда получается зрелый результат. Я как-то обмолвилась об этом мистеру Слоуну.

«Я не столь уверен, — ответил он, — что всё то время, которое вам хотелось бы потратить, вся возможность потворствовать своему любопытству и метаться туда-сюда по окольным путям, развлекаться, гадать и сомневаться, идут на пользу основательности или ценности биографии. Я часто жалел, что у меня не было, как у вас, подстегивающей необходимости, обязанности выдать результат к определенному сроку, довести дело до конца, когда нет времени на безделье, на взвешивание — есть лишь необходимость записывать. Таким образом получаешь нечто особенное — живой эскиз».

Я не могла услышать более утешительного комментария. В его характеристике «живой» определенно что-то было, ведь теперь, спустя более чем сорок лет после того, как он впервые вышел в свет в виде книги, я до сих пор ежегодно получаю небольшой чек с гонораром за свой «халтурный» труд о Наполеоне!

Что действительно поразило меня в том очерке, так это то, как он всё расставил по местам в моей жизни, разрушил мои прежние решения и принялся формировать мою внешнюю судьбу вопреки моей воле. Он ослабил мою решимость никогда больше не связывать себя какой-либо должностью, оставаться совершенно свободной; он отодвинул Париж в будущее и заменил его Вашингтоном. Конечно, мои планы перевернуло вверх дном не только возвращение к стабильности ежемесячного жалованья с перспективой его скорого роста, хотя это тоже сыграло свою роль. Главным было ощущение живости, приключения, азарта, которое я получала от того, что меня приняли на равных, в атмосферу доброго товарищества в компании Маклюра.

«Наполеон» дал журналу, находившемуся теперь на втором году своего существования, тот толчок к росту тиража, в котором он нуждался. Мой вклад в это не преувеличивали ни в редакции, ни я сама. Мы все сходились на том, что дело сделали иллюстрации, но текст обрамлял эти иллюстрации, помогал раскрыть их ценность, и к тому же был создан в критический момент.

Успех очерка о Наполеоне сослужил мне хорошую службу в издательстве «Скрибнер», где рукопись моей «Мадам Ролан» лежала уже некоторое время. Там не решались ее публиковать. Никакой массовой привлекательности в ней не было. Я была совершенно неизвестна, но работа над «Наполеоном» дала мне достаточный вес, чтобы убедить их. По крайней мере, именно такое объяснение дал мне литературный руководитель этого предприятия Уильям К. Браунелл. Таким образом, моя первая книга оказалась второй по счету из вышедших в свет. Наградой за ее написание стала для меня сама радость от работы над ней, то, как я научилась подходить к серьезному биографическому исследованию, но уж точно не гонорары. Мой первый чек был на сорок восемь центов. Свою долю от небольших продаж я полностью израсходовала на исправление корректур и дарственные экземпляры.

Я должна остаться с ними, заявил мистер Маклюр. И чем больше я узнавала мистера Маклюра и его коллег, тем сильнее мне хотелось остаться. О своем первом впечатлении от С. С. Маклюра в Париже я уже рассказывала. Более близкое знакомство только подчеркнуло и усилило это впечатление. Он был азартен, как гончая на охоте, — никогда не удовлетворен достигнутым, никогда не спокоен. Он настаивал на том, что творческая редакторская работа не делается за письменным столом в комфортабельном офисе. Ее можно выполнять только «в поле», вынюхивая, разыскивая. Будучи всеядным читателем газет, журналов и книг, он приходил в редакцию полным идей и возможностей, и всегда существовал шанс, что среди них кроется искра гениальности. Больше всего на свете он ненавидел в офисе заведенную рутину, хотел чувствовать движение от входной двери до самого кабинета. И он обладал огромной способностью разжигать азарт своими предложениями, бесконечными поисками чего-то нового, живого, ошеломляющего и, в особенности, своими репортажами.

Он не преклонялся ни перед кем, но метался из конца в конец страны, туда и обратно в Европу, беря интервью у великих и могущественных. Из своих набегов он привозил контракты со Стивенсоном, Конан Дойлом, Энтони Хоупом, Киплингом. Многое значило обнаружить свое имя на обложке книги, где печатался рассказ о джунглях. Все они публиковались в «Маклюрс» в те годы, за ними последовали «Отважные капитаны» и «Сталки и компания», а также многие из величайших рассказов и стихотворений — «Корабль, который обрел себя», «Разрушители», «Реквием» — вещи, от которых захватывало дух и которые придавали изданию тот налет гениальности, к которому редакция стремилась и над которым изнуряла себя.

Мистер Маклюр вечно заглядывал за Край Будущего. Именно эти поиски того, чему еще только предстояло случиться, привели в «Маклюрс» первую статью в американском журнале о радиуи, рентгеновских лучах, беспроволочном телеграфе Маркони, планерах Лилиенталя и Октава Шанюта, летающей машине Лэнгли с паровым двигателем и со временем — первую статью о летательном аппарате братьев Райт.

В моей области — биографии и истории — Край Будущего означал для мистера Маклюра либо «неопубликованное», либо настолько плохо изданное, что его повторное появление было равносильно первому. Успех какого-то материала подстегивал его добиваться большего — того, что могло бы заострить и закрепить интерес. Он был готов рассмотреть любое предложение, сколь бы неправдоподобным оно ни казалось людям осторожным. Он никогда не боялся выглядеть одураченным, он боятся лишь упустить что-то.

Его способность схватывать на лету намеки, его горячий прием новых идей, новых фактов имела и свои теневые стороны. Если они были драматичными и волнующими, мистер Маклюр не выносил никаких расследований. Ему хотелось поскорее испытать радость от появления своих находок в печати. На определенном этапе публикации материалов о Наполеоне он вызвал у меня настоящую тревогу своим явным намерением напечатать историю, для которой я не могла найти никаких документальных подтверждений.

Среди авторов Синдиката в то время был колоритный европеец с дворянским титулом и, казалось, неиссякаемым потоком сплетен. Он притворялся, будто был членом двора Наполеона III и пользовался доверием Императора. Эта связь объясняла, почему его пригласили войти в странный тайный круг лиц, сформированный Императором, который был встревожен слухом о том, что тело Наполеона I покоится вовсе не под куполом Дома инвалидов. Не было известно, кто именно там лежит и что стало с Наполеоном. Чтобы успокоить себя, Император решил вместе с несколькими избранными друзьями вскрыть гробницу. Они собрались посреди ночи. Гробница была открыта. Там лежал Наполеон, ничуть не изменившийся. Император успокоился. Он взял с присутствующих клятву хранить молчание, но составил присяжные заявления на случай политической необходимости. Падение Империи, судя по всему, заставило этого джентльмена почувствовать, что его клятва больше не имеет силы и что он может извлечь выгоду из своего приключения.

Я не верила этой истории, но когда я выразила свое сомнение, всё, чего мне удалось добиться от мистера Маклюра, — это суровое: «Как жаль, что вы ничего не смыслите в Наполеоне!». Для меня это не было новостью, поскольку именно об этом я думала в первое мгновение каждое утро, садясь за работу. Чего я не знала, переживая из-за возможной публикации того, что считала фальшивкой, так это того, что, несмотря на свое быстрое и восторженное принятие хорошей истории, С. С. Маклюр превыше всего дорожил надежностью и правдивостью журнала. Хорошие истории — да. Но они должны быть непробиваемыми, выдерживать проверку знающих людей. Более того, он знал то, чего я еще не ведала: он мог идти до конца в своем энтузиазме, поскольку рядом с ним находился партнер, на которого он, полагаю, опирался больше, чем тогда осознавал, — партнер, уравновешивавший его вспышки азарта.

Так случилось и на этот раз. История была набрана и поставлена в план. Мистер Маклюр собирался в Европу. «Пока вы там, Сэм, — тихо сказал его партнер, — лучше проверьте эту историю с Наполеоном. Мы придержим ее, пока не получим от вас вестей».

Несколько недель спустя пришла лаконичная почтовая карточка. «Не публикуйте историю об открытии гробницы Наполеона. Ее не открывали».

Больше мне никогда не доводилось слышать, чтобы к этому вопросу возвращались. К моменту своего возвращения он забыл о том, что для меня было почти трагедией, а для него — радостным эпизодом редакционного приключения.

Со временем я стала чувствовать, что это быстрое воспламенение воображения, это неутомимое любопытство, это стремление преследовать любую зацепку до тех пор, пока она не окажется перед тобой на столе во всей своей ценности или никчемности, было одним из главных достоинств мистера Маклюра; но это же достоинство то и дело втягивало бы его в неприятности, если бы не партнер, который спас его от мистификации с Наполеоном, — Джон С. Филлипс, или Дж. С. П., как его знали в редакции.

Живя в Вашингтоне, как я это делала, я почти не виделась с мистером Филлипсом, а только слышала о нем, поскольку его имя чаще всего сходило с языка мистера Маклюра. Его спокойное и тактичное обращение с «Генералом», как в редакции называли мистера Маклюра, в щекотливой истории с Наполеоном привело меня в восхищение.

«Вот человек, — говорила я себе, — у которого есть нюх на обманщиков, а также понимание силы терпения при общении с нетерпеливыми».

At her desk in the McClure’s office, 1898

Шло время, и я все больше времени проводила в Нью-Йорке, окончательно обосновавшись там в конце десятилетия, и у меня появилась возможность лучше наблюдать за мистером Филлипсом в деле. Мне потребовалось немного времени, чтобы понять: он является центром каждого важнейшего фактора в создании журнала: тиража, финансов, редактирования. В ячейки его старомодного письменного стола с роллетною крышкой ежедневно ложились отчеты о состоянии банковских счетов, полученных подписках, рекламных контрактах, подлежащих подписанию, проданных книгах. Я сомневаюсь, что он хоть раз уходил домой вечером, не держа в голове сводку этих отчетов. Он знал их отношение к сложной задаче постановки предприятия на ноги.

Именно любовь мистера Филлипса к качественной печати и его привычка следить за развитием печатных технологий привели к тому, что в конце девяностых годов журнал «Маклюрс» обзавелся собственной типографией. Она была оснащена всеми новыми чудо-машинами с автоматической подачей бумаги, автоматическими прессами, фальцевальными, переплетными и сшивающими машинами.

Это была первая журнальная типография такого рода в стране, и у нее было много посетителей. Среди них был Марк Твен. Мистер Филлипс рассказывает забавную историю о его визите. Когда они стояли и смотрели на работу пресса, один лист перекосило на печатном цилиндре. Пресс тут же остановился и зазвонил в колокольчик, подзывая печатника, который немедленно подошел и помог большому автомату справиться с затруднением.

«Боже мой, человек!» — воскликнул Марк Твен. — «Эта штука должна иметь право голоса».

Она делала больше, чем просто приносила голоса в пользу «Маклюрс». Она сберегла деньги, которые в конце концов сбалансировали бюджет, да еще и принесли излишек.

Для тех из нас, кто находился в самом центре событий, всегда было чудом, как Джон Филлипс успевал быть и редактором, и главным координатором всего происходящего. В основе его постоянного редакционного надзора лежала, я полагаю, страсть к профессии. Он был, без сомнения, самым интеллектуальным, а также лучше всего подготовленным в интеллектуальном отношении человеком в редакции. Окончив Нокс-колледж в Иллинойсе, он получил степень в Гарварде, а позже провел два года, изучая литературу и филосопию в Лейпцигском университете. Придя в журнал, он направил всю свою подготовку на решение профессиональных задач.

Он был неоценимым помощником для группы штатных авторов, которых собирал журнал. Он не был мягким редактором. Он никогда не льстил и не уговаривал, но неуклонно стремился выжать из вас то, что, по его мнению, было вашим лучшим материалом, принимая как должное, что вы хотите сделать свой текст как можно лучше, а его дело — вам помочь. У меня никогда не было редактора, который так быстро и безошибочно замечал слабые места, особенно в построении текста. У него также было прекрасное чувство нужного слова, он не ленился его искать, часто принося написанную карандашом записку с предложениями задолго после того, как вы решили оставить всё как есть. Он знал высшую ценность естественности и ненавидел фальшивый стиль. «Своего рода болезнь», — слышала я, как он цитировал кого-то.

Нас всегда немного смущало, что за пределами редакции никто не знал, какую важную роль в создании «Маклюрс» играл Джон Филлипс. Он обладал тем редким достоинством — готовностью и способностью оставаться в тени, если благодаря этому можно было гарантировать, что результат не будет испорчен в процессе работы.

Единственным членом редакции, кроме мистера Маклюра, которого я знала к моменту, когда меня, так сказать, поглотила работа, благодаря его необыкновенному дару товарищества уже был и другом, и своего рода начальником Огюст Ф. Жаккаси — блестящий художник и художественный редактор, а также одна из самых разносторонних и ярких личностей, каких я когда-либо встречала. Впервые я встретила Жака, как его все называли, в Париже, когда он в качестве полномочного представителя нового журнала изучал возможности привлечения писателей и иллюстраторов. Он пригласил меня на ужин и заплатил по счету. Мы проговорили до поздна, после чего он просто посадил меня на мой омнис и позволил одной вернуться в Латинский квартал. Так установился modus operandi для наших частых встреч в будущем — в Париже, в Нью-Йорке, в Вашингтоне, — с одним изменением. После того первого ужина я платила свою долю по счету, за исключением особых случаев, когда Жак, знающий гурман, сам выбирал угощение и приглашал меня.

Именно он показал мне первый экземпляр журнала «Маклюрс» — за август 1893 года. Он показал его мне в пять тридцать утра в кафе на площади напротив вокзала Сен-Лазар, куда велел мне телеграммой из Лондона явиться на встречу. Ни ради кого на свете, кроме члена моей семьи, я бы не согласилась в тот час пересекать Париж. Но я не могла позволить себе показать отсутствие интереса. Более того, должна признаться, этот нелепый приказ мне немного льстил. Он общался со мной на равных, говорила я себе. И потому я была там. Ему пришлось поскандалить с гарсоном, чтобы тот вынес столик на тротуар и приготовил нам кофе.