«Всё в порядке рабочего дня: Автобиография»

Сутью этого общения были разговоры, которые порой затягивались далеко за полночь. Все эти молодые люди готовились к какой-то профессиональной или официальной карьере. Двое или трое провели от трех до четырех лет в немецких гимназиях или английских университетах. Все они говорили на трех-четырех языках. Английский язык принца был безупречен, и никто из нас никогда не смог бы надеяться приблизиться к французскому языку этой группы, усвоенному в большинстве своем в детстве в Швейцарии. Они обладали гораздо большим любопытством и реальными знаниями о социальных обычаях других стран, чем мы. Они жаждали узнать все о наших порядках, в особенности о жизни женщин, их отношениях с мужчинами до и после брака.

Среди них попадались несостоявшиеся реформаторы египетских брачных обычаев; особенно их возмущал уклад, запрещавший им видеть лицо невесты до церемонии бракосочетания. Один из участников группы дал оброк никогда не жениться до тех пор, пока этот обычай существует, и призывал соотечественников последовать его примеру. Почти все они настаивали на том, что никогда не возьмут в жены больше одной женщины. С пугающей для нашего слуха откровенностью они расспрашивали о том, как моногамия работает в Соединенных Штатах. Им было любопытно узнать о положении любовницы, и когда мы приходили в ужас и настаивали, что у порядочного мужчины не бывает любовниц, они откровенно не верили. Из этого ничего не выйдет, упорствовали они. Одна жена — это понятно; но одна жена и ни одной любовницы казалось совершенно непрактичным.

Политика интересовала их страстно. Больше всего они ненавидели Англию — насколько глубоко и горько, я не осознавала до января 92 года, пока на улицу Дю Соммеран не пришло известие о смерти хедива Тевфика-паши, сына Исмаила-паши, правнука Мехмета Али. Мадам Бонне сразу заглянула к нам, чтобы рассказать, как опечалены наши друзья, и пригласить нас поужинать с ними в этот вечер. Мы застали их очень серьезными. «Он был хорошим человеком, — настаивали они, — нашим другом». Что теперь будет? Я поняла, что они опасаются правительственных изменений, которые могли сделать их собственное будущее неопределенным. Они были встревожены, напуганы и хотели, чтобы мы поняли причину их тревоги.

После ужина в комнату хлынула большая толпа их соотечественников. Нас упрашивали остаться. Очевидно, они хотели, чтобы мы лучше поняли их подозрения относительно того, что Англия может предпринять в этом кризисе. Чем дольше длился разговор, тем сильнее они озлоблялись.

«Долой Англию!» — стали скандировать они.

Возмущение и энтузиазм — вещи столь же заразные, сколь и болезнь. Прежде чем я успела сообразить, я разделила их гнев и принималась раз за разом прикладываться к l’eau sucrée — будучи ревностными мусульманами, наши египтяне никогда не прикасались к вину, — раз за разом выпивая под громкие и злобные крики «A bas l’Angleterre!»

Египтяне были не просто живописной и оживляющей деталью нашего быта: они обладали социальной ценностью, о которой сами не подозревали. Мы использовали их довольно бессовестно, чтобы производить впечатление на заезжих американцев, которые смотрели с плохо скрытым презрением на Латинский квартал и особенно на наши тесные и душные комнаты. «Принц был нашим соседом», — заявляли мы свысока, а в доказательство могли предъявить с автографом фотографию, которую принц по собственной инициативе подарил мне. Я держала ее на каминной полке в маленькой гостиной. Когда мы испытывали особую потребность заявить о себе, мы рассказывали о наших еженедельных обедах, и они ничуть не теряли в веселом нраве и интересе от наших рассказов. В них было столько колорита, неизменно уверяли мы тех, кто пытался смотреть на нас свысока, по сравнению с обычным осмотром достопримечательностей!

Я всегда испытывала определенную гордость за то, как мы держали себя в тот год, сохранив абсолютное уважение наших египтян. Это удавалось не всегда. На мою неловкую долю выпало разрулить один довольно бурный роман. К нашей компании по просьбе ее брата присоединилась миловидная и живая молодая девушка: «Присмотрите за ней?» Египтяне были очарованы ею, а она обращалась с ними так, будто это была группа американских парней, и не видела причин не ходить с ними гулять. Спасло лишь наше общее неосуждение — вернее, упорное утверждение, что, поступи она так, ее вскоре причислят в Квартале к тем легкомысленным девицам, что кишели вокруг и с которыми мы порой мельком видели наших египтян; она не должна была подвергать себя такому риску. Но хотя с этим удалось справиться, неизвратное брожение молодости унять было нельзя, и вскоре один из самых милых парней на коленях умолял меня позволить ему ухаживать за моей маленькой подругой, уверяя, что женится на ней и никогда не возьмет другую жену. Он плакал и умолял, но я стояла на своем, пока юная особа, любившая его ухаживания, но не самого юношу, не оказалась в безопасности за океаном.

Много времени спустя я получила доказательство того, что мы умели за себя постоять. Когда пара человек из нашей компании отправлялась в Италию, один из этих молодых людей вручил им рекомендательное письмо к своему египетскому другу в Милане. Письмо не было передано и вскрылось лишь два или три года спустя, когда моя подруга показала мне приписку в конце. Там говорилось: «Surtout soyez convenable avec ces dames» («Главное, ведите себя прилично с этими дамами»).

Вслед за египтянами появилась наша преподавательница французского — женщина лет сорока, дородная, компетентная, жизнерадостная, искусный педагог. Я никогда не встречала человека — ни мужчину, ни женщину, — столь проницательного в оценке характеров и столь искусного в обращении обнаруженных качеств себе на пользу. Если она уважала или восхищалась ими, она брала не больше, чем отдавала, — зачастую, как в моем случае, много меньше. Но если она обнаруживала ученика ленивого, нечестного, скупого или богатого и безответственного, она брала с них безжалостно. «Такие люди ничего не заслуживают — ничего», — заявила она однажды, когда я попыталась протестовать.

Она уважала меня за то, что я работала, но всегда откровенно говорила мне, что хотя я легко читаю по-французски и пишу pas mal, говорить на нем я всегда буду с «омерзительным» английским акцентом. «Слуха нет — слишком стара». Тем не менее, мою речь можно было сделать более беглой, словарный запас — расширить, а грамматику — усовершенствовать. И ради этого она приложила все усилия, завязав несколько полезных знакомств для языкового обмена. Главным из них была ее самая близкая подруга, некий месье Х, человек, который, как я полагаю, долгие годы был ее любовником.

Месье Х не отличался выдающимся умом, но был трудолюбив и bon enfant, и по меньшей мере отчасти благодаря помощи мадам А занял прекрасное официальное положение. Она постоянно занимала его тем, что он улучшал свои шансы. В то время когда она взялась за меня, он переводил у нее объемный труд по английской системе борьбы с безработицей и нищетой — острой проблеме Франции начала девяностых годов. Поскольку она уже вытянула из меня полную информацию обо всем, чем я пыталась заниматься, она сразу увидела возможность для сделки. Если я буду помогать ему с переводом, он обеспечит меня отчетами и сведениями по интересовавшим меня темам. Во всяком случае, это показалось мне хорошей идеей, и договоренность была достигнута.

Я продолжала помогать с книгой до тех пор, пока она не была опубликована. Ее приняли хорошо, она даже была удостоена награды (couronné) Академии наук. К своему удивлению, я обнаружила тогда, что интерес мадам А к этой книге и ее успеху объяснялся тем, что это помогло бы ей устроить более выгодный брак для месье Х. Они уже выбрали жену — об этом я знала, но, как она мне сказала, его положение благодаря успеху книги настолько улучшилось, что он стоил гораздо большего приданого. Поэтому она задалась целью, я полагаю, при его поддержке найти другую жену. Им это удалось, и дело было улажено.

Это дело глубоко меня взволновало. Я считала — и поныне считаю, — что единственной надежной основой для счастливого брака является сочетание физической гармонии, способности к товариществу в купе с пониманием и принятием идеалов друг друга. Я видела мало шансов на успех там, где речь шла главным образом о соразмерности доходов. Но мадам А не разделяла моего идеалистического отношения к браку.

Разумеется, это оставило ее в одиночестве. Те маленькие ужины, которые мы втроем разделяли почти каждую неделю, превратились в ужины à deux. В первый же вечер меня терзало сочувствие.

— Вы что же, больше никогда его не увидите? — спросила я.

— Разумеется, не сейчас, пожалуй, позже. Подобные вещи устраиваются сами собой, мадемуазель.

Но я заметила, что в тот вечер она заказала двойной коньяк.

Мадам А оказала нашей группе одну очень большую услугу, которую мы никогда не смогли бы отблагодарить. Мы провели в Париже совсем немного времени, прежде чем поняли: одна из наших обязанностей заключается в том, чтобы помогать американским девушкам и женщинам, которые приехали в Европу немного поучиться, немного посмотреть достопримечательности, немного попутешествовать в надежде легко завязать дружеские отношения с местными жителями, но которые по тем или иным причинам так и не смогли этого сделать. Они были разочарованы и несчастны. Мы же, держась вчетвером вместе, составляли ядро, которому они завидовали. Мы взяли за правило изо всех сил помогать им; но по крайней мере в одном случае это ввергло нас в серьезные неприятности.

Среди тех, кто примкнул к нам, была женщина лет сорока с лишним с удивительно отталкивающей внешностью. Я никогда не встречала человека, который производил бы на незнакомцев столь удручающее впечатление. Я видела, как наш маленький салон пустел, стоило ей заглянуть к нам на вечер. Даже маленький черный пес мадам Бонне по кличке Рике, который прибился к нам, и тот крался вдоль стены и просился на улицу, если она входила. В чем было дело? Мы не могли представить. Не раз она бросалась мне на шею и рыдала, что несчастлива и попала в беду, о которой не может говорить.

Мисс С прожила в пансионе около трех месяцев, когда мы вернулись из поездки на выходные и столкнулись с разгневанной мадам Бонне. Мисс С, объявила она нам, была арестована — арестована за кражи в универмагах «Бон Марше» и «Лувр». Она находилась в Сен-Лазар. Для меня было оставлено письмо. Я должна была что-то предпринять. Подумать только о позоре для ее заведения!

В записке сообщалось лишь о том, где она находится, говорилось, что она наняла адвоката, и содержалась просьба повидаться с ним. Я так и сделала и обнаружила, что он принадлежит к тому типу людей, которые, судя по всему, отираются возле всех тюрем, куда крупные города сбывают уличных женщин и мелких преступников. Его интересовал исключительно возможный гонорар. Сколько я заплачу ему за ведение дела? Ничего, заверила я его, пока не побеседую с американскими властями. Я отправилась в консульство, где разгневанный и встревоженный чиновник громко ругал склонность американских женщин ввязываться во Франции в неприятности.

— Вот я, — заявил он, — сижу с девицей, которая собирается родить ребенка и клянется, что покончит с собой, если я не устрою всё так, чтобы ее семья никогда об этом не узнала.

— Я боялся, что она действительно это сделает, и тогда разразился бы еще один скверный скандал, который пришлось бы заминать, поэтому я вызвал этого человека сюда и сказал, что он обязан выложить деньги, чтобы довести дело до конца.

— Он посмеялся надо мной; но я вытащил из ящика стола этот револьвер (сопроводив слова действием) и сказал, что, пожалуй, должен пристрелить его, а если не сделаю этого, то позову брата девушки и прослежу, чтобы это сделал он. Ну, он откупился десятью тысячами франков. Но это не освобождает меня от ответственности. Что мне делать с ребенком? И теперь вот вы собиритесь с одним из самых скверных видов судебных дел для французского суда. Они терпеть не могут, когда иностранцы у них воруют.

— Но что же мне делать? — запричитала я.

— Ей придется предстать перед открытым судом. Вы должны произвести впечатление на судей. Выясните, есть ли у нее друзья. Раздобудьте телеграммы. Докажите, что у нее есть родственники, готовые ей помочь. Прочитайте ее письма. Узнайте, что за этим стоит, а когда начнется суд, обеспечьте присутствие всех знакомых вам хорошеньких девушек и солидных мужчин. Судьи посмотрят на вас — и подумают дважды. Разверните кампанию, женщина.

И я принялась за кампанию. Я начала с того, что прочла ее письма. Прочитав немного, я узнала всю историю — трагическую. Мисс С была благородного происхождения, ее семья была состоятельной и влиятельной в своем штате, сама она — выпускницей крупного университета. Она была успешным преподавателем, должна была выйти замуж за человека, которого любила страстно и глубоко на протяжении многих лет. По причинам, о которых я так и не узнала, помолвка была расторгнута. Пытаясь забыться, залечить свои рухнувшие надежды, она приехала в Европу для учебы и путешествий; но забыть не смогла и каждый в течение долгих месяцев неделю писала этому человеку длинные письма, и каждую неделю они возвращались к ней невскрытыми.

Ее отчаяние стало столь кромешным, что, как она сказала мне позже, «я должна была хоть что-то делать». И тогда, словно человек, кусающий больной зуб, она начала воровать. Доказательства этого были у нее в комнате: жалкая коллекция вещей, не стоивших того, чтобы их красть, утащенных главным образом с распродаж. Среди них было по меньшей мере семьдесят пар перчаток всякого размера и цвета — ни одну из них никто из нас не стал бы носить. Нашлось около пятидесяти перочинных ножей; имелась стопка наполовину отрезов лент и кружева, бесчисленные катушки шелка и хлопчатобумажных ниток, пакетики с булавками и иглами. Все это было взято вовсе не потому, что ей это было нужно, а лишь для того, чтобы причинить себе боль в другом месте, отвлечь мысли от первоначальной раны.

Понимая ее несчастье, я могла сочувствовать ее безумию. Я начала свою кампанию с того, что рассказала мадам о наших неприятностях. Она терпеть не могла мисс С, считала ее сумасшедшей, хотя и признавала, что та была ученицей лучше любой из нас, но здесь были замешаны и волнение, и возможность услужить нам. Того, чего не подсказал консул, она добилась.

Ожидание затянулось. Нашу заключенную перевели в Консьержери, куда я ходила ее навещать. Жуткая дорога под самыми окнами, из которых, как я знала, мадам Ролан смотрела в те дни, прежде чем взобраться на тележку и совершить свою последнюю поездку вдоль набережной к гильотине.

Когда начался суд, сочувствующая группа поддержки сработала великолепно. По совету мадам А мы нарядились во все лучшее, что у нас было, купили новые цветы для шляпок и свежие перчатки, привели двух-трех красивых молодых женщин из квартала Елисейских Полей. Что же касается самой мадам А, то она создала туалет, который заметил и оценил бы даже судья.

Я предполагала, что месье Х, будучи важной персоной, мог бы произвести впечатление на судью. Она пришла в ужас. «Втягивать представителя правительства в столь глупое дело! Нет, вы, американцы, должны справиться сами. Я приведу богатого американца».

И она привела. Богатый американский бездельник уже несколько зим брал у нее уроки, главным образом, полагаю, потому, что находил ее острой на язык и забавной. Он баловал ее гонорарами и заваливал цветами и сладостями. Он выглядел истинным человеком дел. Никто не смог бы внести больший вклад в наше шоу, поскольку было видно, что даже судьи завистливо поглядывают на элегантность его костюмов.

Дела о мелких кражах в то время — и, полагаю, остаются таковыми по сей день — рассматривались в зале суда размером примерно сорок на двадцать футов, с местами для друзей и публики. На возвышении в торце зала сидели трое судей в мантиях. Перед ними лежал досье по каждому делу; для нашей подруги они собрали весьма внушительную стопку документов: телеграммы от ее семьи, доказательства того, что ее отец являлся или является человеком, важным в государственных делах, ее университетский диплом, чековая книжка и аккредитив, свидетельствовавшие о наличии у нее достаточных средств.

Когда все было готово, ввели семерых заключенных: шестерых мужчин, полудегенератов-мелких воришек, и между ними нашу бедную, бледную, уставшую подругу. Трудно было представить себе что-либо более несоответствующее, чем эта хорошо одетая женщина явно благородного происхождения в окружении этих опустившихся бродяг.

Просмотрев бумаги в ее досье, судьи посмотрели на нее, а затем на нас — теперь уже более бледных, чем она, и моливших о милосердии глазами и соединенными руками. Они были озадачены и раздосадованы. Не было ли у этого дела международного подтекста?

— Что вы делаете в Париже? — резко спросил один из них.

— Учусь, — ответила мисс С.

— Вы выбрали странный способ для этого, — сухо заметил он. — Почему вы это сделали? — спросил он мягче.

Устало покачав головой, она произнесла: «Je ne sais pas».

Именно мадам А выиграла дело, ибо судьи обратились к ней как к человеку, чей язык они, как сразу поняли, знали. Она прошествовала по проходу, чтобы занять место перед ними, и я никогда не видела никого — ни мужчину, ни женщину, — к кому так точно можно было бы применить старый образ: «подобно кораблям под всеми парусами». Они позволили ей говорить. Она рассказала, насколько comme il faut мы все были — в чем они могли убедиться. Мы были важны, серьезны, богаты. Да, богаты. Затем она откровенно заявила: «Эта женщина безумна. Отправьте ее домой к ее близким».

Она разрешила их проблему, указала им на их долг, и они последовали ее совету, добавив штраф в размере пятисот франков, приказ покинуть Францию в течение недели после освобождения и никогда больше не возвращаться.

Мадам А спасла мисс С, но не желала от нее никаких благодарностей и не хотела ее видеть; мадам Бонне тоже не позволила ей переступить порог дома, кроме как для того, чтобы собрать вещи. Она оказалась дурой и попалась. Воровать riens, как она это делала! Это было позором, и приличные люди вроде них не могли позволить ей переступать их порог.

К счастью для нас, наше общение с американскими женщинами не ограничивалось проблемными случаями. Среди них было тревожно много таких, которые заставляли меня снова и снова спрашивать себя: не является ли этот прорыв к свободе, этот бунт против безопасности, в котором я сама принимала участие, роковым приключением, обреченным нанести ущерб семье — тому институту, в который я верила больше всего на свете, — и породить страшный урожай несчастии и отклонений? Разве даже те немногие удачные примеры, что я видела вокруг, не были куплены очерствением сердца, подавлением естественной человеческой радости, которые выглядели еще более безобразно, чем случай моей бедной мисс С?

Но от излишних терзаний по поводу того, к чему может привести свобода моих соотечественниц, меня спасло постепенное сближение с целым рядом американцев, которые, подобно нам, слушали лекции в Сорбонне и Коллеж де Франс. Нам невероятно повезло, поскольку все эти американцы были студентами с гораздо большим опытом и достижениями, чем любой из нас. Среди них был доктор Джон Винсент с исторического факультета Университета Джонса Хопкинса, а вместе с ним его жена, которая целыми днями делала прекрасные копии полотен в Люксембургском музее. Были Фред Паркер Эмери с кафедры английского языка Массачусетского технологического института и его жена. Был и молодой человек, Чарльз Д. Хазен, выпускник Хопкинса, — человек, которому суждено было сделать блестящую карьеру в области французской истории, а ныне почетный профессор истории Колумбийского университета и автор многих ценных книг.

Серьезная работа не притупила любознательности наших новых друзей к французской жизни в целом и не помешала им сохранять юмористический, отрешенный взгляд на вещи. Вскоре мы каждую неделю обедали вместе в ресторанах Латинского квартала, куда прежде никогда не отваживались заглядывать. Здесь всего за один франк пятьдесят сантимов (тридцать центов) мы получали приличный обед — vin compris, а также веселую компанию студентов и их подруг. Они были настолько веселы, настолько естественны в своем веселье, что никто из нас не испытывал ничего, кроме умиления по отношению к их маленьким слабостям. Именно в одном из таких ресторанов я впервые в жизни увидела, как девушка достала пудреницу, поправила шляпку — ее голова лежала на плече ее кавалера, и шляпка сбилась набок, — поправила шляпку и припудрила нос. Что настанет день, когда нравы и обычаи Латинского квартала девяностых годов станут нравами и обычаями американских девушек практически в любом слое общества, казалось мне тогда немыслимым.

Наши новые друзья значительно усилили удовольствие от еженедельных экскурсий по достопримечательностям, которые составляли одну из особенностей Нашего Плана. «Каждые выходные куда-нибудь отправляться», — постановила я. И вот каждую субботу мы совершали поездки на речном трамвайчике (bateau mouche), поезде или трамвае, стоившие всего пару наших драгоценных су, — в Сен-Дени, на сентябрьский праздник в Сен-Кру, в Версаль. Если погода портилась, мы ходили в музеи, церкви, осматривали памятники. Нашим новым друзьям эта идея пришлась по душе. С приходом весны наши прогулки расширили свой диапазон. Появились поездки на выходные в Фонтенбло и по очереди в города с великими соборами и замками — Шартр, Бове, Реймс, Пьерфон, Компьень.

Выходные в столь душевной, незаурядной и интеллектуальной компании, какой оказались наши новые друзья, стали редким опытом. Когда в августе 1892 года пришло время окончательного распада нашей компании — мои первые спутники уже вернулись в Америку, — те из нас, кто остался, решили устроить прощальный отпуск вместе. Трудность заключалась в том, чтобы выбрать место. Это было уже нечто незапланированное по моему расписанию. Мы рассматривали Этапль, Бёзеваль-Ульгат, Бель-Иль и в конце концов в последний момент взяли билеты до Мон-Сен-Мишеля — славного уголка; но понаблюдав два дня подряд за приливами, поднявшись на самый верх и спустившись на самый низ замка, просидев вечера напролет на стене за любованием закатами и наевшись омлетов у мадам Пулар до полного пресыщения, мы двинулись дальше в Сен-Мало и исходили его вдоль и поперек так же быстро, как и Мон-Сен-Мишель. Пока мы скучно слушали оркестр на площади, чей-то плакат на стене внезапно привлек наше общее внимание. Он призывал отправиться на остров Джерси. Единогласно мы воскликнули: «Давайте!», собрали чемоданы и успели на пароход буквально за час. На Джерси мы нашли жилье: комнаты, сколько угодно; салон с видом на море; такую морскую рыбу, овощи и фрукты, какие может предложить только этот остров. Мы думали, что это обойдется в целое состояние, но когда пришел счет — за дом, экономку, горничную и еду, которой у нас не было целый год, — он составил ровно восемьдесят центов на человека в день.

Этот отпуск поставил веселую точку в моем первом годе жизни в Париже. Второй год я начала в глубоком унынии по нескольким веским причинам. Во-первых, я исчерпала свои сбережения. Кажется, я вернулась из отпуска с двадцатью франками в кармане. Все мои американские знакомые разъехались или собирались уехать в ближайшее время. У меня был новый адрес, поскольку мадам Бонне переехала из окрестностей Музея Клюни в более мрачный район Пантеона, и, самое трудное, я теперь знала, что вместо еще одного года мне потребуется по меньшей мере два, чтобы завершить начатое дело. Тоска по дому и жажда общения с семьей никогда не утихали. Я жила их письмами. Если они не приходили регулярно, я бранила всех и причитала; я умоляла сообщать подробности их повседневной жизни. Мама была мастером задушевных писем, восхитительно откровенной в отношении своих соседей и семьи. Она рассказывала, кто был в церкви, сокрушалась, что отец проводит столько времени со своим драгоценным воскресным классом девочек, описывала каждое новое платье, рассказывала, что у них было на воскресный обед, сообщала о первой сахарной кукурузе в огороде, о цветении своих любимых цветов — подснежников, примул и ирисов весной, роз летом, анемонов осенью, кактуса зимой. Время от времени она извинялась за свои простонародные подробности, особенно после того, как я отправляла домой длинное послание в стиле путеводителя с описанием какого-нибудь древнего памятника, который я посетила. Как же я, должно быть, докучала им порой! Но домашние детали — «я ими питаюсь», говорила я ей. — «Вы не можете рассказать мне слишком много о ваших повседневных делах».

Такое отношение к семье сделало меня чувствительной приемной пластиной и объясняет, надо полагать, единственное на моем веку свидетельство возможностей телепатии, с которым мне довелось столкнуться лично. Это произошло в первое воскресенье июня 1892 года. Я едва успела выпить кофе, как стала жертвой самого необъяснимого беспокойства. Чего оно касалось, я не знала. Я не могла работать и в конце концов вышла на улицу. Часами я бродила, не в силах стряхнуть с себя окутавшую меня мрачную пелену. Было уже поздно, когда я вернулась и обнаружила дожидающегося меня соотечественника с рекомендательным письмом. Когда он уходил из квартиры после своего визита, я взяла свой ежедневный выпуск газеты Le Temps и, как всегда, в первую очередь заглянула в новости из les États Unis. Там сообщалось, что город Тайтасвилл и его сосед Ойл-Сити были полностью уничтожены наводнением и пожаром. Единственными уцелевшими зданиями в моем родном городе назывались вокзал и литейный завод. Сто пятьдесят человек утонули или сгорели заживо — жители спасались в холмах.

В этот момент мой гость вернулся за зонтом. Я грубо схватила его: «Читайте, читайте. Что мне делать?»

Он оказался рассудительным человеком. «Спокойней, спокойней, — сказал он. — Надевайте шляпу, мы пойдем купим другие газеты». Вскоре мы вернулись со свежими выпусками всех английских и французских изданий. Все они уделяли внимание катастрофе, и каждое новое сообщение было страшнее и неопределеннее предыдущего.

Вот чем объясняется мой мрачный день, говорила я себе. Семья погибла — наш дом уничтожен. Давать телеграмму было бесполезно, поскольку все газеты писали о прерванной связи. Но на следующее утро, когда я одевалась, мадам Бонне зашла с телеграммой. Едва осмеливаясь вскрыть ее, я отступила в угол комнаты, чтобы чувствовать за спиной надежную опору стен, в то время как моя подруга миссис Винсент, оставшаяся со мной, наблюдала за мной с побледневшим лицом. Телеграмма была от моего брата, и в ней было всего одно слово: «Живы».

Когда наконец пришло письмо, я поняла, что у меня были все основания для того дня ужаса. В течение многих часов у отца и брата почти не было сомнений в том, что семье придется уходить в холмы. Но они были в безопасности, наш дом устоял. Это переживание сделало меня еще более нервной по отношению к ним, и теперь, когда мои друзья разъехались, мне потребовалось всё мужество, какое я только могла собрать, чтобы держать свои безумные страхи под контролем.

Хотя я начинала второй год без гроша в банке, у меня сложились дружеские отношения с двумя издательствами, которые, казалось, видели нечто перспективное в моей работе. Был журнал Scribner’s Magazine — связи с которым я справедливо гордилась; они не только ободрили меня насчет моей книги, но и попросили позволения рассмотреть темы журнальных статей, которые меня интересовали и над которыми я работала. Но если это была связь, на которой я надеялась построить серьезную работу в будущем, то в данный момент мне приходилось совмещать ее с чем-то, приносящим более быстрый доход; и таковым, казалось, был синдикат Маклюра. Я убедилась в этом еще сильнее после первой встречи с его основателем, С. С. Маклюром. Эта встреча состоялась как раз перед моим отпуском летом 1892 года; мистер Маклюр заглянул в Париж в той стремительной манере, которая, как я выяснила, была для него обычна, и пришел по предварительной договоренности повидаться со мной по моему новому адресу на улице Малебранш. Этот извилистый и крутой переулок, отходящий от улицы Сен-Жак, был незнаком и половине парижских кочеров, но мистер Маклюр нашел его и явился с непокрытой головой, с часами в руке, запыхавшись после пробежки по моим четырем этажам — восьмидесяти ступеням.

— У меня ровно десять минут, — объявил он. — Сегодня вечером должен уехать в Швейцарию к Тиндалю.

Стройная фигура, копна взъерошенных рыжеватых волос, сияющие и искрящиеся голубые глаза — это был С. С. Маклюр. Он был почти моим ровесником, обладал живой, страстной, несгибаемой личностью, которая электризовала даже бывалых и циников. Его абсолютная простота, прямота, энтузиазм и уверенность покорили меня. Он был настолько новым и неожиданным, что практические вопросы вроде: «Были ли вам интересны статьи о...» и «Сколько вы заплатите?» — вылетели у меня из головы. Не успела я опомниться, как уже слушала историю его борьбы за подъем. О том, как он зарабатывал деньги на колледж, будучи разносчиком, — кто мог бы отпустить его, ничего не купив? — о его грандиозных планах обучения, предпринятых на первом курсе Нокс-колледжа, одним из которых было изучить каждое слово в английском словаре, его происхождение, развитие, нынешнее состояние, возможное будущее, о его прекрасном романе с Хэтти, его женой, об истории синдиката и о Джоне — вечно Джон то, Джон сё, и, наконец, о будущем журнале — вскоре. И в это дело должна была влиться я. Пока он говорил, я кое-как умудрялась рассказывать ему историю своей жизни и надежд и сводить концы с концами.

То, что должно было занять десять минут, растянулось на два с лишним часа. — Я должен идти, — внезапно воскликнул он. — Не могли бы вы одолжить мне сорок долларов? Уже поздно искать деньги в городе, а я должен успеть на поезд до Женевы.

— Разумеется, — сказала я. У меня в ящике стола лежали как раз сорок долларов — сумма, отложенная на прощальный отпуск. Мне и в голову не пришло сделать что-то иное, кроме как отдать их ему.

— Как странно, — заметил он, — что у вас дома водится такая сумма!

— Не правда ли? — ответила я. — Раньше такого не бывало. Но про отпуск я упоминать не стала.

После его ухода мне пришлось пережить несколько неприятных минут. «Блуждающий огонек, — сказала я себе, — очаровательный блуждающий огонек. Я никогда больше не увижу этих денег. Он просто-напросто больше о них не вспомнит. Мне придется отказаться от этого отпуска. Так мне и надо».

Деньги я увидела незамедлительно, поскольку мистер Маклюр не забыл о них, как я того ожидала, а послал в ту же ночь телеграмму в свое лондонское отделение с поручением выслать мне чек.

Из долгого и увлекательного разговора с мистером Маклюром я поняла, что новому журналу от меня потребуются статьи о достижениях великих французских и английских ученых. Не история, не литература, не политика, а наука, открытия, изобретения и приключения.

Тут я вернулась к своим студенческим годам. Я обнаружила, что мой естественный энтузиазм по отношению к физическому миру и его смыслам, который некогда направил профессор Тингли, не умер, а лишь спал. Я поняла, что, как бы мало ни знала обо всем этом, у меня все же сохранился кое-какой словарный запас и хватало знаний, чтобы при упорном труде находить правильный путь. Был Пастер; был Жанссен, строивший обсерваторию на Монблане; был Бертильон, изобретатель системы криминалистической идентификации, привлекавшей тогда внимание всего мира. Мне потребовалось всё мое мужество, чтобы беседовать с этими господами, но вскоре я обнаружила, что они — самые простые и дружелюбные люди. В течение двух лет я держала наготове популярные научные статьи, успех которых зависе1л от интервью с выдающимися специалистами, и за это время столкнулась лишь с одним отказом; но он был весьма презрительным. Исходил он не от мужчины, а от одаренной американки, которая вела ценную специальную работу в одном из крупных французских научных учреждений. Влияние учености на женщину, говорила я себе. Она не зреет, она черствеет. Теперь я знаю лучше. Такое случается, но отнюдь не со всеми женщинами. Взять хотя бы доктора Флоренс Сабин, великого человека и одновременно великого специалиста.

Знакомства, заведенные во время этой работы, оставили во мне драгоценные воспоминания. Среди них было мое знакомство с мадам и месье Пастер. Одной из первых статей, о которых просил мистер Маклюр, был материал об Институте, насчитывавшем тогда всего восемь лет от роду. Разумеется, это означало интервью с Пастером, если удастся его устроить. Все оказалось довольно просто.

Пастеры жили в просторной квартире в Институте: большие комнаты с тяжелой мебелью, плотными портьерами, темными мягкими коврами в духе того времени. Лишь оказавшись в библиотеке, куда меня провела мадам Пастер, я осознала, как тяжело Пастер был покалечен параличом левой стороны тела, постигшим его двадцать пять лет назад после трех лет непрерывного и изнурительного труда над болезнями шелковичного червя. Он двигался с трудом, мучительно подбирал слова; но его глаза были живыми, любопытными, заинтересованными.

После моих более или менее сбивчивых объяснений мы перешли к непринужденной беседе. Они так всё облегчали. В то время мистер Маклюр настойчиво требовал так называемых человеческих документов — серий портретов выдающихся людей с младенческого возраста до 1893 года. Мне была необходима серия о Пастере. Месье и мадам были в восторге от этой идеи. Старые альбомы были извлечены на свет, и мы втроем склонились над ними точно так же, как бывало у нас дома, когда возникал вопрос о W. W. T. в один год, S. A. T. в два, I. M. T. в три. Снова и снова они останавливались, чтобы воскликнуть: «Tiens! Voilà Pierre, comment il est drôle!», «Marie, comme elle est jolie!»

Когда альбом закрыли и мы долго беседовали о его ранней жизни, я попыталась получить представление о том, о чем он думает сейчас, но он сказал: «Никакой науки. Если вам нужно это, отправляйтесь к месье Ру». И с тяжелым сердцем я спустилась по лестнице, ведшей из квартиры, под взглядами добрых стариков — ибо месье и мадам Пастер оказали мне честь проводить меня, а месье на ходу повторял: «Осторожнее, лестница темная».

Когда статья наконец вышла во втором номере журнала McClure’s Magazine за сентябрь 1893 года, я принесла ему экземпляр. Он радовался картинкам, как ребенок. Во время одного из последующих визитов он пожаловался, что кто-то из его коллег унес этот экземпляр. Не могла ли я достать ему другой? Когда я принесла его, то обратилась с просьбой написать афоризм для январского номера журнала за 1894 год.

У мистера Маклюра возникла счастливая идея попросить лидеров науки, промышленности, религии и литературы написать один-два абзаца, выражающих их убеждения относительно перспектив будущего мира, их надежды на него. В поощрении была острая необходимость. Мир переживал едва ли не худший год из выпадавших на его долю — год отчаяния, неопределенности, безнадежности. Что ждет впереди? Ответы, занявшие восемь страниц журнала, включали письма и мысли Хаксли, Тиндаля, Мак Мюллера, Генри Стэнли, Джулии Уорд Хау, кардинала Гиббонза и еще двух десятков авторов — благородное собрание. Материал был опубликован под заголовком «На краю будущего». Это подняло мой интерес к предприятию на небываемую высоту энтузиазма. Для меня это стало духом, кредо нового журнала. Это значило нечто большее, чем я считала возможным в журнальной журналистике.

Для работы над проектом «Край будущего» меня в последний момент попросили собрать все мысли, какие удастся, у выдающихся французов. У Пастера — непременно, и с ним было легко. «Конечно, я сделаю это, — сказал он. — Возвращайтесь, и все будет готово».

— Ничего страшного, — успокоила меня мадам Пастер. — Она вернется, когда у вас все будет готово.

Так я и поступила; но текст был не закончен, и мадам Пастер пришлось стоять у него над душой, подбадривая его нежными «très bien» и легкими похлопываниями, пока он писал. Он капризничал, как ребенок; ему не нравилось, как это выглядит, он пытался написать заново и наконец с жалобным видом произнес: «Боюсь, вам не понравится ни то ни другое. Но если нужно, выбирайте любое». И я выбрала.

Он написал следующее:

«В деле творить добро обязанность прекращается лишь тогда, когда иссякают силы».

До истечения срока у меня на руках были подписанные мысли Альфонса Доде, Золя, Александра Дюма, Франсуа Коппе и Жюля Симона, а также коллекция все еще свежих впечатлений. Был среди них Золя.

От визита к нему у меня осталось впечатление о человеке взволнованном, растерянном, угрюмом — впечатление, подчеркнутое поразительным скоплением предметов обстановки всех эпох и стран, загромождавших прихожую, лестницу и большой салон его дома. Мне пришлось лавировать между рыцарскими доспехами, паланкинами, китайскими лакированными столами и стульями, резным и крашеным деревом, чтобы добраться до него, стоявшего в дальнем конце комнаты. Весь дом был устроен именно так, что видно на серии зарисовок, опубликованных Маклюром в одном из ранних номеров. Он долго и яростно говорил о своих врагах, защищал свой реализм, намекал, что является Бальзаком наших дней, а заодно крупным коллекционером, проводящим досуг в Париже на художественных аукционах, чем и объяснялась трудность застать его в собственном салоне. Мысль, которую он мне оставил, была отражением его речей и точки зрения его литературного направления.

«Война, — писал он, — это сама жизнь, закон мира. Как жалок человек, когда он привносит идеи справедливости и мира, в то время как неумолимая природа есть лишь непрекращающееся поле битвы».

Дюма-сын был единственным безмятежным человеком в этой группе и держался весьма учтиво, являясь самым спокойным французом из всех, кого я встречала.

Жюль Симон глубоко тронул меня тем, что он написал:

“Faire le bien

Récolter l’ingratitude

Se confier à Dieu.”

7. ПЕРВАЯ КНИГА — БЕЗ КАКИХ-ЛИБО ГАРАНТИЙ НА ДОХОД

Теперь, когда журнал McClure’s действительно начал работу, я чувствовала, что на заработки от того, что смогла сделать для них, и от двух-трех статей, заинтересовавших Scribner’s, я смогу прожить, а значит, могу бросить всё остальное и посвятить большую часть времени своему истинному делу — изучению жизни мадам Ролан. Она никогда не покидала моих мыслей. Вскоре после приезда я с радостью обнаружила, что мои ежедневные прогулки в Национальную библиотеку и обратно, где я проводила большую часть времени, можно проложить через тот самый квартал, в котором ее отец занимался ремеслом ювелира, и мимо дома, где она родилась, церкви, где она приняла первое причастие, тюрьмы, где она провела последние дни, по маршруту, которым она следовала к гильотине.

«Какая удача, какая удача, — бывало, говорила я себе, — что я совершаю те самые прогулки, которые совершала она!» Удивительно, как мало изменилось вокруг. Дом, где родилась мадам Ролан, все еще стоит на западной оконечности острова Сите, глядя на статую Генриха IV и оживленную Сену, а справа — Новый мост, в ее дни бывший сердцем Парижа и по сей день остающийся для меня одним из самых очаровательных мест.

По мере того как она постепенно оживала, нечто более важное стало обретать очертания — нечто, что прежде представлялось в моем сознании лишь набором дат и событий. Я начала видеть Революцию, уже развивавшуюся полным ходом, когда она родилась; я видела, как она поднимается вокруг нее, затягивает ее, использует ее, пока та, посчитав, что революция зашла достаточно далеко и должна обуздать свои эксцессы, избавляется от нее вместе с головой, в то время как революция, верная своей природе, идет до конца и наконец падает изнуренная в руки диктатора с ружьями.

Физические шрамы всей этой долгой череды насилия можно было увидеть во время моих ежедневных прогулок или изучить в музее Карнавале, где Париж собрал документы и реликвии как того, что он разрушил, так и того, чего он добился. Но помимо шрамов времен мадам Ролан существовали и другие шрамы, уходившие вглубь веков, шрамы революционных вспышек того же типа, едва ли отличимых от эпохи, которую я пыталась представить; и чем больше узнаешь об этих взрывах, тем сильнее они кажутся связанными между собой. Революцию мадам Ролан нельзя было ограничить рамками, как я предполагала. То, что я называла Французской революцией, было лишь необычайно бурным эпизодом в многовековой борьбе Парижа за то, чтобы оставаться свободным индивидуумом, не будучи рабом ничьим — ни отдельного человека, ни группы людей. Революция всегда была ее последним средством в стремлении стать тем, кем она являлась, в принуждении королей считаться с ее волей — терпя их, пока они хорошо кормили ее, украшали и защищали, но свергая их, когда они запрашивали слишком много денег за свою работу.

Эти следы были видны по всему городу. Как я могла понять мадам Ролан, пока не осознала ту стихийную силу, что веками проносилась над Парижем большими или малыми порывами? Неужели те, кто пытался высвободить эту силу, полагали, что создали ее сами или смогут укротить, однажды выпустив наружу? Была ли мадам Ролан, столь уверенная в своей способности действовать в роли Провидения, откровенно заявлявшая, что никакой иной роли, кроме роли Провидения, ее способности не заслуживают, чем-то большим, чем революционное орудие и жертва?

Это стихийное начало всегда действовало и действовало до сих пор. Я должна была разобраться в нем, и в тот момент казалось, что у меня представится прекрасная возможность понаблюдать за революционным возрождением — масштабы которого никто не мог предсказать.

Панамское дело преисполнило отвращением всех самоуважающих французов. «Неужели Республике суждено потерпеть крах?» — вопрошали они. Ничто так не воодушевляет лидеров проигранных дел, разочарованные политические группы, сторонников чудодейственных средств и в особенности радикально настроенных людей, как громкий политический скандал. Панамский скандал побудил к действиям все партии Франции — бурбонов и бонапартистов, ультраконсерваторов, социалистов самых разных мастей и особенно анархистов.

Существовало четыре анархистские группы, ни одна из которых не желала иметь ничего общего с остальными. Именно независимые перешли тогда к активным действиям. Члены этой группы действовали в одиночку, не посвящая даже соратников в свои планы. Ветвь этого ордена существовала в Соединенных Штатах, и именно один из них, Александр Беркман, попытался в том же 1892 году убить Генри Фрика в Питтсбурге. Независимым, выступившим первым в Париже, был некий Жуль Равашоль, мужчина лет тридцати трех, красильщик по профессии, с мужественным, но не преступным лицом. Так подумалось мне, когда чуть позже я добыла его фотографию и данные измерений в Бюро криминальной идентификации для журнала McClure’s Magazine.

Равашоль начал с того, что стал взрывать различные здания. Это прозвучало как набат. По всей Франции последовали аналогичные бесчинства, продолжавшиеся с перерывами еще года два или более; кульминацией стала бомба, брошенная в Палате депутатов в декабре 1893 года печально известным анархистом по имени Огюст Вайян. Несколько депутатов и около восьмидесяти зрителей на галерке получили серьезные ранения. Это было жуткое происшествие.

Вспышки насилия, слухи о них, а также реальные разрушения пагубно отразились на нервах многих французов. Взять хотя бы Альфонса Доде.

Мадам Доде предложила раздобыть для меня афоризм в собираемую мной для журнала McClure’s Magazine коллекцию и назначила день, когда я могла зайти за ним. После чаепития она провела меня в библиотеку, чтобы посмотреть, «как поживает Альфонс». Это было мое первое знакомство с ним: маленький человек с копной прямых черных волос, которые в ту минуту торчали довольно свирепо, очевидно, оттого, что он запускал в них пальцы. Лицо его было бледным, глаза — поразительно черными и блестящими. У него не хватало двух-трех зубов, а оставшиеся выглядели неважно. Он был страшно взволнован. Он еще не закончил свой афоризм, сказал он, потому что у него только что побывал анархист. Слуга впустил человека, который потребовал двадцать франков на покупку телеги динамита, чтобы взорвать Отель-де-Виль. По мере рассказа он все больше и больше возбуждался.

— Я всерьез ждал, что этот человек меня убьет, — говорил он, — и достал этот револьвер, который всегда держу в ящике стола. — И он вытащил его, чтобы показать мне. — Какая была бы история, — добавил он, — если бы в то время как вы вдвоем беседовали там, здесь разыгралась трагедия».

Я настолько разделяла общую нервозность, что не раз, заметив в омнибусе человека с пакетом, опасалась бомбы и поспешно сходила; однако наряду со всей этой нервозностью я вечно совала нос повсюду, надеясь увидеть взрыв бомбы. Мне казалось, что в этом заключается мой журналистский долг, но я никогда не видела ничего, кроме вызванных ими руин. Зато мне довелось увидеть вполне приличную революцию — такую, у которой были все те внешние признаки, что я обнаруживала в ходе своих попыток изучения Революции. Это происходило в июле 1893 года. На сей раз бунтовала молодежь — студенты Латинского квартала и Школы изящных искусств. От начала и до конца бунт разворачивался практически под моими окнами.

Ежегодный бал Школы изящных искусств зимой 1893 года шокировал Париж. Насколько я помню, возмущение вызвал выход дамы, прогуливавшейся без всякой иной одежды, кроме противомоскитной сетки. Протест дошел наконец до Палаты депутатов, где один из членов — Беренже — занялся этим вопросом всерьез и предложил ограничительный закон, разозливший студентов. Это было, заявляли они, посягательством на их право развлекаться. Тут же длинные и живописные мономы — вереницы людей, державших одной рукой за плечо идущего впереди, а другой руку шедшего сзади, — змейкой вились по бульварам, особенно в окрестностях Люксембургского сада, скандируя во всю мочь легких: «Conspuez Berenger!», «Conspuez Loze [начальника полиции]!», «Долой пуритан!»

Демонстрация началась в субботу, и в тот вечер огромная толпа сосредоточилась в кафе по соседству со мной. Заведение было забито до отказа внутри и снаружи молодежью, становившейся всё более шумной по мере того, как шло время. В конце концов толпа стала настолько неуправляемой, что на нее пошел в атаку эскадрон конной полиции. Поднялся страшный галдеж, и в суматохе кто-то швырнул одну из тяжелых белых коробок для спичек, стоявших на всех столиках в ресторанах Латинского квартала, — опасный снаряд. Он попал в случайного зрителя, пришедшего посмотреть на веселье, — молодого человека лет двадцати двух или двадцати трех с другого берега реки — и убил его. Студенты пришли в исступленную ярость, и всю ту ночь и весь следующий день они носились по улицам, вырывая деревья, опрокидывая киоски и разбивая стекла.

Парижские лавочники, имевшие за плечами опыт вековых революционных вспышек, знали, когда следует укрыться; и к вечеру понедельника тяжелые деревянные ставни, которыми они защищают свои витрины, были подняты, двери закрыты, а в квартале кипели войска и конная полиция. Центром беспорядков в тот день стал, однако, не Латинский квартал, а улицы вокруг Палаты депутатов, где огромная толпа разгневанных студентов поддерживала непрекращающийся шум. Не обошлось и забавных инцидентов. Большая группа депутатов вышла посмотреть на демонстрацию, и в тот же миг воздух огласился звоном сотен крупных медных су, швыряемых на мостовую под крики «Панама, панама».

Дагомейцы были любимцами тогдашнего Парижа, живописным дополнением к его населению. Более красивых созданий трудно было вообразить. Случилось так, что экипаж с ними, обнаженными до пояса, попытался проехать сквозь толпу. Студенты тут же подняли крик: «Беренже, Беренже, принеси им фиговый листок, принеси им фиговый листок».

К вторнику Латинский квартал начал выглядеть зловеще. Неизбежное свершилось.

Народные волнения недолго остаются под полным контролем тех, кто их начинает. К ним присоединяются сторонники всевозможных систем и движений, перехватывают инициативу, если кому-то из них удается выдвинуть реального лидера. Студенческий бунт легко может превратиться в анархический набег с грабежами и поджогами со стороны профессиональных нарушителей закона, которые всегда вылезают из своих укрытий, когда разражается анархия. По мере того как началось неизбежное вторжение в Латинский квартал извне, разрушения усилились. Омнибусы захватывали и в стратегических точках нагромождали из них баррикады.

Но мятежникам так и не удалось закрепиться на позициях. Неуклонно и спокойно, днем и ночью, взводы конной полиции курсировали по бульварам и вглубь квартала. Сначала я пыталась совершать свои обычные прогулки в надежде узнать что-то о революционной технике, но после того, как оказалась зажата в толпе, которую кавалерия вытесняла с площади Сорбонны, услышала свист пуль над головой и была вынуждена искать убежища в церковном портале, я предпочла оставаться дома. Впрочем, волнений хватало и там.

Наша улица была узкой и крутой. Когда кавалерия шла в атаку, она заполнялась бунтовщиками. Движение было поразительно тихим — никаких криков, ни единого выстрела, единственным шумом был стук конских копыт, гнавших массу перед собой.

Это вторжение на нашу улицу вызвало панику среди иностранцев, живших в доме. Этажом ниже меня проживали две американки среднего возраста, которые путешествовали по миру, но они вовсе не подписывались на революцию и в течение трех или четырех дней, пока она продолжалась, запирались в своей комнате день и ночь.

Египтяне паниковали еще сильнее. Они шепотом пересказывали страшные истории о том, что происходит во время революций, а в одну из ночей, когда в нашем районе вспыхнули пожары и выехали пожарные, они были абсолютно уверены, что все мы сгорим заживо. «Вот мы где, на четвертом этаже, — кричал один из них, — слишком высоко, чтобы выбраться. К утру мы все будем мертвы».

Неделя — это был предел того, сколько студенты могли продержаться в такую знойную погоду. Кавалерии, солдат и бдительных сил полиции было слишком много, к тому же появились апаши и анархисты. Это была уже не их революция. Они сдались, и к концу недели киоски были восстановлены, деревья пересажены, окна и двери открыты, а наша жизнь вошла в привычное русло.

Все закончилось, воцарилась тишина, тем не менее пока она длилась, это была весьма неплохая маленькая революция. Разве это не было, подобно поступкам Равашоля и Вальяна, симптомом — тем самым симптомом, которым всегда заявляет о себе подъем революционной лихорадки? Найдутся ли те, кто будет лелеять эти симптомы столь же бережно, как мадам Ролан и ее друзья в свое время? Если да, то вас ждет взрыв. И ради какого блага, спрашивала я себя.

Мадам Ролан потеряла голову, потому что не удовлетворилась первой революцией, которая дала стране Конституцию. Она хотела убрать с дороги короля, королеву и знать всех мастей. Она хотела Республику. Она потеряла голову из-за тех, кто не удовольствовался изгнанием короля и королевы, кто пожелал убрать ее и ее сторонников, как только те заговорили о порядке. Ее Республика рухнула под натиском Наполеона Бонапарта. За этим последовало возвращение Бурбонов, затем Республика, затем возвращение Бонапарта и снова ее Республика. Но была ли эта коррумпированная и вульгарная Республика, о которой я слышала, хоть чем-то лучше того развращенного и скандального двора, который она ненавидела и помогла свергнуть? Была ли история с бриллиантовым ожерельем хуже Панамского скандала? Была ли Бастилия более жуткой тюрьмой, чем место, куда они теперь отправляли политических заключенных, — тропический Чертов остров?

У меня не было утешения в виде готовой политической формулы, которая могла бы вытащить меня из этого хаоса. Очень легко разложить все по полочкам, когда она у тебя есть и ты вооружен ее верой и фразами. Но передо мной была героиня, чью формулу, методы и мотивы я начала ставить под сомнение, точно так же как ставила под сомнение формулу, методы и мотивы современной мне Франции.

Удержать меня за работой и помешать бросить мадам Ролан ради слепых поисков природы и корней революции помог блестящий и дружелюбный интеллектуальный круг, в который меня привели поиски мадам Ролан.

Среди имен, которые мне советовали включить в серию о пишущих женщинах Парижа, было имя А. Мэри Ф. Робинсон — англичанки прерафаэлитского толка, утонченной и самобытной поэтессы, вышедшей замуж за одного из выдающихся ученых Франции Джеймса Дармстетера, еврея и инвалида. Стоило лишь взглянуть на его лицо, чтобы понять: перед нами великая душа. И больше всего меня поражало то, что эта неуловимая черта в его выражении лица, его замечательная голова стирали всякое ощущение несоответствия в союзе этой хрупкой, изысканной женщины и мужчины чуждой расы с искалеченным телом. Я ни на секунду не чувствовала дисгармонии.

Когда месье Дармстетер узнал, что я занимаюсь мадам Ролан, он сразу же предложил свою помощь. «Вы непременно должны познакомиться с Леоном Марье из Школы высших исследований (Ecole des Hautes Etudes). Он праправнук мадам Ролан. У него есть документы, которые никогда не публиковались. Я напишу вам записку». Что он и сделал, и эта записка принесла мне приглашение на обед.

Этот обед открыл мне дверь в совершенно новый социальный и интеллектуальный мир. Передо мной предстал французский академический дом в лучшем смысле этого слова: простой, работящий, жизнерадостный. Леон Марье был прекрасным и уважаемым ученым. Жанна, его жена, сестра бретонского поэта Анатоля Ле Браза, была не только искусной хозяйкой, но, подобно женам многих французских ученых, выполняла роль секретаря своего мужа, корректора и общего советника. Она пользовалась особым очарованием среди парижан, ибо была бретонкой, которая любила свой край (pays) и сохраняла его отличительные черты, не впадая в провинциализм. Здесь же я встретила человека, которому суждено было стать для меня чрезвычайно полезным и восхитительным другом, горячо желавшего изучить бумаги, которые Леон Марье разложил после обеда для моего ознакомления. Это был Шарль Боржо, видный швейцарский ученый, друг моих друзей Винсентов, вернувшихся к тому времени в Университет Джонса Хопкинса.

Но на этом все не закончилось. Существовала и более близкая связь: мать Леона Марье, пра‐правнучка мадам Ролан, и они быстро свели меня с ней.

Здесь меня снова пригласили на обед, и здесь я открыла для себя круг, не похожий ни на что виденное мной ранее: дом блестящих мужчин под началом мадам Марье, удивительно любезной женщины с тонким умом, освобожденным и смягченным трагической жизнью, как мне предстояло узнать. Больше, чем любая другая женщина в моей жизни, мадам Марье воплощала в моем разуме и сердце то качество, которое французы ценят столь высоко — bonté.

Лидером этой группы мужчин был профессор истории Сорбонны — Шарль Сеньобос. Он был ученым мужем, для которого эрудиция являлась не просто личным достижением, а инструментом социальной пользы. Сеньобос был не слишком догматичным социалистом и материалистом, отличным пианистом, потрясающим собеседником, обаятельным и остроумным человеком. Вокруг него каждый вечер среды за обеденным столом мадам Марье собиралось несколько молодых людей — все они были серьезными студентами, либерально мыслящими тружениками. После обеда человек шесть-восемь других завсегдатаев дома неизменно заглядывали на чашку кофе и беседу.

Среди этих постоянных завсегдатаев был Люсьен Эр, который в тот момент пытался обратить в социализм двух людей, сделавших за прошедшие годы больше всего для того, чтобы это учение стало незыблемым фактором политической жизни во Франции, — Жана Жореса и Леона Блюма, недавнего премьер-министра Франции. Эр в то время служил библиотекарем в Высшей нормальной школе (Ecole Normale), а также занимал должность ответственного редактора журнала Revue de Paris. На обеих должностях он встречал множество молодых людей, претендовавших на роли ученых и писателей. Когда кто-то из них казался ему способным вырасти в либерального мыслителя, он возился с ним так, как миссионер возится ради спасения души. Именно так в начале девяностых годов он работал с Жаном Жоресом и Леоном Блюмом.