«Всё в порядке рабочего дня: Автобиография»

В ночь выборов я легла спать пораньше, рассчитывая, что меня разбудят колокольный звон и гудки свистков, так как намечалось празднество. Когда я вздрогнула и проснулась, уже было совсем светло. Неужели я проспала торжество? Ощущение неизбежной гибели нависло надо мной; я наскоро оделась и спустилась за газетой. Уоллес Деламатер проиграл. Банк Деламетра немедленно закрылся, и один за другим за ним последовали четыре банка города. Начался сильный набег вкладчиков на единственный оставшийся банк — тот самый, где у меня лежал мой небольшой вклад. Паника в городе была отчаянной; рушилось абсолютно все. Не думаю, что мне когда-либо в жизни было так стыдно за что-то, связанное с деньгами, как тогда, когда я взяла свою банковскую книжку и отправилась в банк потребовать свой вклад. Это были все деньги, что у меня были на свете, — времена стояли тяжелые. Но мне и по сей день немного стыдно за то, что я поддалась панике, тем более что мой банк не разорился!

Нет, та безопасность, которой люди так тешили себя, считая ее достигнутой, никогда не была надежной. Более того, моя безопасность стоила мне слишком дорого в плане тех драгоценных вещей, расплачиваться которыми я не желала. Взять хотя бы стремление сделать из себя нечто профессионально надежное, полезное, оправданное — а ведь это единственная из тех «драгоценных вещей», о которых я веду речь! На прежнем месте я больше ничего не могла для этого сделать. Во-первых, я наконец-то поняла, чем хочу заниматься. Это больше не было поиском истины с помощью микроскопа. Мое раннее увлечение камнями и растениями переросло в столь же страстный интерес к человеческим существам. Во мне росла та же страсть к пониманию мужчин и женщин, то же стремление собирать и классифицировать информацию о них. Свидетельства этой медленной и бессознательной смены привязанностей я нахожу в груде потрепанных записных книжек, которые прятались годами, были забыты и извлечены на свет лишь после того, как я задалась этой странной задачей — проследить путь, пройденный мною за мои восемьдесят лет, пытаясь понять, почему я поступила так, а не иначе, и знакомясь с собственной трудовой жизнью.

Я, кажется, начала делать наблюдения за людьми вскоре после того, как обосновалась здесь, чтобы научиться упорядоченно верстать журнал. Я применила тот же метод, который столько лет использовала при сборе и классификации природных объектов, вызывавших мое любопытство. Возьмем листья, к которым я всегда питала слабость. Еще в средней школе я начала собирать их со всей флоры в своей округе, классифицируя по форме, жилкам, черенкам, цвету. Редко случается так, чтобы я открыла семейную книгу тех ранних лет и из ее страниц не выпал какой-нибудь засушенный листок, который я сохранила, чтобы помогать себе в осуществлении своей схемы классификации. Подозреваю, что дальше беглого называния частей я тогда не продвинулась.

Нечто похожее произошло, когда я осознала, что мужчины и женщины заслуживают записей ничуть не меньше, чем листья, и что существует наука об обществе — столь же правомерная, сколь и ботаника.

Произошло же следующее: потрясения и вызовы моего времени в конце концов пробили брешь в моем отстранении, и я все острее ощущала необходимость принять в них участие. Десятилетие, проведенное мной в Поланде и в редакции «Шотоквца», имело фон, во многом схожий с фоном нынешнего десятилетия. На его заре нас отделяли всего пятнадцать лет от гражданской войны, которая оставила после себя не только обширный разоренный регион с проблемой его восстановления, но и проблему людей, получивших новообретенную свободу. Она оставила после себя горечь, по своей интенсивности и долговечности превосходящую все, кроме гражданской войны. Мы пережили инфляцию, разрушительный бум, за которым последовало семь лет депрессии, вспышки всех мыслимых на тот момент форм радикальной философии. Молодежь сегодня легко рассуждает о коммунизме так, будто он только что появился в стране; однако марксистские коммунисты перенесли штаб-квартиру Интернационала в Нью-Йорк еще в семидесятые годы. Еще более заметными, чем коммунисты, были анархисты. В каждом городе Соединенных Штатов имелась своя небольшая группа, проповедовавшая и время от времени практиковавшая прямые действия. По сути, они являлись фактором во всех жестоких трудовых конфликтах того периода.

В 1879 году с громким триумфом вернулось процветание и, как это обычно бывает после долговременного отсутствия, быстро истощило себя фантастическими экономическими излишествами. К тому времени, когда я взялась за комментирование материалов Шотоквского литературно-научного кружка, страна вновь начала страдать от безудержных спекуляций и безрассудного перепроизводства железных дорог. Фабрики, шахты и заводы закрывались; а когда останавливалась работа, начинались беспорядки, особенно на железных дорогах Юго-Запада, за которыми последовала жуткая резня китайцев в Вайоминге — и еще более страшный бунт на Хеймаркет в Чикаго, повлекший за собой казнь четырех человек, каждый из которых, несомненно, был проповедником насилия, но ни один из них не был признан виновным ни в изготовлении, ни в бросании бомбы.

Восьмидесятые годы сочились кровью, и люди отчаянно пытались докопаться до причин, найти средства исправления, очеловечить и социализировать страну; ибо тогда, как и сейчас, находились те, кто мечтал о прекрасном мире, хотя порой им казалось, что он сходит с ума.

«Шотоквец» живо интересовался всей этой бурной и сумбурной жизнью. Более того, он стремительно превратился в сферу моих особых редакторских забот. Мы фиксировали и обсуждали практически каждый пункт социальной программы, которая столь неуклонно развивалась на протяжении последних пяти лет десятков лет — те пункты, которые кристаллизовались в «Честную сделку» (Square Deal), «Новую свободу» (New Freedom) и «Новый курс» (New Deal).

Нынешние аргументы в пользу высоких заработков мы приводили еще в восьмидесятые годы. Мы называли это «новым экономическим коэффициентом в нашей индустриальной жизни». «Именно хорошо оплачиваемый рабочий, — заявлял «Шотоквец», — является относительно крупным потребителем. Мы стоим на фундаменте, важной частью которого выступает этот хорошо оплачиваемый рабочий».

Что касается рабочего дня и условий труда, мы являлись страстными сторонниками восьмичасового рабочего дня — главной цели организованного труда в восьмидесятые годы, — и выступали за контракты между трудом и капиталом, причем каждая из сторон несла ответственность за свою часть сделки. Мы ратовали за образование, арбитраж, законодательство, за программу «Рыцарей труда», а не за ту программу насилия, которую принимала набирающая силу Американская федерация труда. Мы бесконечно обсуждали нарастающую проблему трущоб, особенно горято выступали за кооперативное жилье, прачечные и пекарни; мы поддерживали популярный «Клуб города и деревни», стремясь сохранить здоровый баланс между ними; мы были сторонниками умеренности, но шарахались от сухого закона — во многом, думаю, потому, что он стал политическим вопросом, а мы не любили, когда наши идеалисты уходили в политику, как это делали Беллами, Генри Джордж и лидеры многих движений.

Иными словами, в десятилетие восьмидесятых мы обсуждали и обдумывали те же самые фундаментальные вопросы, что и сегодня.

Мое осознание накала той эпохи началось дома. Тайтасвилл и весь Нефтяной регион Пенсильвании отчаянно пытались ослабить хватку могущественной монополии, которая со времени своего первого нападения на этот бизнес в 1872 году выросла в мощи и масштабах настолько, что владела и контролировала более 90 процентов нефтяной индустрии за пределами добычи сырой нефти. Регион раскололся на два враждебных лагеря — независимых производителей и нефтепереработчиков и компанию «Стандарт Ойл». Их маневры и стратегия держали город и деревню в постоянном состоянии возбуждения, подозрительности, надежды и отчаяния.

Происходило неуклонное ослабление рядов независимых предпринимателей — как за счет тех, кого борьба измотала или разорила, так и за счет тех, кто видел мир и безопасность для себя лишь в примирении и прекращал борьбу.

В те дни я смотрела с большим презрением на человека, переметнувшегося к «Стандарту», чем на того, кто сидел в тюрьме. К последнему я испытывала жалость, но ни малейшей — к дезертирам из рядов сражающихся независимцев. То были времена, когда все реформаторы ставили своей целью освобождение транспорта — привилегию, которая сыграла в создании монополии большую роль, чем что-либо еще, даже превосходя выдающиеся способности ее руководства. Годами независимцы добивались принятия закона о межштатной торговле, который сделал бы дискриминацию тарифов преступлением. Для меня такой закон приобрел некий сакральный смысл. Это была новая свобода, и когда он был принят в 1887 году, я испытала такой подъем, какого не давало мне ничто в общественной жизни, если не считать тарифного послания мистера Кливленда годом ранее.

Но меня глубоко тревожил и интересовал вовсе не экономический аспект борьбы в Нефтяном регионе. Меня волновало то, что она делала с самими людьми, с людьми, которых я знала, с моими отцом и матерью и их друзьями. Это были расколотый город, подозрительность, жадность, горечь, поражения и капитуляция. Продукт, который должен был стать благом для людей — так я верила, — оборачивался проклятием для тех самых людей, которые его открыли и освоили.

Я начала исписывать страницы заметками о том, что видела и слышала, и в конце концов решила написать об этом роман. Совершенно втайне я приступила к работе: подобрала персонажей, набросала сюжет, написала две или три главы. Никуда не годная вещь. К счастью, я быстро поняла, что замахнулась на то, что мне не по зубам, и бросила это занятие.

Судя по моим записным книжкам, я оставила роман тем охотнее, что задумала то, что называла «более фундаментальным исследованием»! Это было ни много ни мало Наукой об обществе, которую следовало проиллюстрировать моими собственными наблюдениями за мужчинами и женщинами. Перечитывая это сейчас, я вижу, что каркас был заимствован из чтения объемных дискуссий о природе общества, которыми тогда пестрела публицистика. Я взяла готовую основу, но заполнила ее наблюдениями — собранными со всех сторон над людьми, которых я знала, о которых слышала и особенно о которых читала в газетах.

Однако эта амбициозная работа вскоре постигла та же участь, что и роман. Она оборвалась в конце третьей главы, поскольку я пришла к выводу, что не могу моделировать общество в его текущем виде, пока лучше не узнаю женщину. Я подозревала, что она сыграла в формировании общества гораздо большую роль, чем осознавала или, возможно, была готова признать. Я подвергала сомнению утверждение о том, что это целиком и полностью созданный мужчинами мир. Я обнаружила в нем слишком много созданных женщинами деталей, чтобы принимать эту характеристику за чистую монету. Моя наука об обществе не будет честной, заключила я, если единственной ролью, которую в ней отводят женщине, останется роль полового коврика, игрушки и орудия. Меня также беспокоил аргумент о том, что женщинам необходимо дать избирательное право, если общество должно быть улучшено. Мужчина устроил в мире кавардак, говорили мне; женщина должна взять его инструменты и все исправить. Я не разделяла уверенности моих смелых подруг. «Почему мы должны ожидать, что с избирательным правом у них получится лучше, чем у мужчин?» — спрашивала я. «Потому что они женщины», — отвечали мне. Но они были человеческими существами, такими же, как мужчины, причем человеческими существами, не имевшими опыта обращения с инструментами, которые они хотели использовать; а у меня хватало здравого смысла верить, что опыт имеет значение и что всем мужчинам и женщинам было бы разумно обратиться к нему, когда они затевают новые предприятия.

В прошлом в общественной жизни бывали женщины. Что они сделали? Я должна была ответить на этот вопрос для себя, прежде чем продолжать свои изыскания в области науки об обществе или присоединяться к суфражисткам. Было унизительно не уметь составить собственное мнение на этот счет быстро, как это делали большинство знакомых мне женщин. Что со мной не так, спрашивала я себя, раз я не могу обрести уверенность сразу? Почему я упорствую в медленной, утомительной привычке сначала узнать о вещах побольше, прежде чем заиметь собственное мнение? Предположим, все станут поступать так же. Какой тогда останется шанс на интуицию, видение, эмоцию, действие?

Мои записные книжки показывают, что я начала свои кропотливые штудии с составления списка женщин, которые казались мне пищей для размышлений. Больше всего меня взволновала группа женщин времен Французской революции. Я делала небольшие этюды о некоторых из них, писала о них небольшие заметки и отправляла эти заметки редактору «Шотоквца»; он опубликовал несколько из них — этюды о мадам де Сталь, о Марии-Антуанетте, о мадам Ролан. Но вскоре мне стало до глубины души стыдно за свои наброски, написанные при столь скудном багаже знаний. Особенно остро я ощущала это в отношении мадам Ролан. Я решила, что непременно узнаю об этой женщине больше, что она, вероятно, подскажет мне, какого рода вклад можно ожидать от женщины на общественном поприще.

Это означало научное исследование. Как мне его проводить? Любое обучение зависело от моей способности содержать себя во время него; все исследования, которые я вела, работая в «Шотоквце», должны были быть обращены во что-то пригодное для журнала. Мое время и силы принадлежали ему. Очевидно, я не могла проводить полноценные исследования и оставаться на своей должности; это было столь же невозможно, как совмещать обязанности наставницы в Поландской союзной семинарии с занятиями микроскопией. Где мне было проводить это исследование? Было лишь одно место — Париж. И как обеспечить себя финансами в Париже — в незнакомой стране и с незнакомым языком — на столь долгий срок, чтобы написать книгу? О возможности устроиться на постоянную работу я даже не думала: мне ее не хотелось. Я жаждала свободы и была убеждена, что принадлежность кому-либо или чему-либо не дает свободы, равно как не дает ее и безопасность. Мне потребовалось время, чтобы убедить себя в том, что я осмелюсь пуститься в плавание самостоятельно. Но в конце концов мне это удалось.

Принятие решения оказывает раскрепощающее, тонизирующее действие на ум, который барахтался в неизвестности. Освободившись, он весело, с надеждой устремляется к прокладыванию нового курса. Не успела я решиться плыть самостоятельно, как мой ум забурлил планами. Я забыла, что мне тридцать три года и что по меркам моего времени и моего общества я слишком стара для новых начинаний; я забыла, что за пределами своего весьма ограниченного опыта в «Шотоквце» ничего не смыслю в писательском и издательском мире и буквально никого не знаю среди редакторов; я забыла, что боюсь людей, считая их всех намного более великими и важными, чем они зачастую оказывались, из-за чего каждая попытка обратиться с просьбой к незнакомцу стоила мне нервной дрожи.

Отбросив все эти реальные препятствия, я с веселым энтузиазмом бросилась планировать карьеру в журналистике — независимой, внештатной журналистике. Уж в Париже-то я точно найду достаточно тем для статей, тем, которые заинтересуют американские газеты. Мы находились в самом эпицентре мощного движения вокруг состояния и нравов американских городов. «Шотоквец» время от времени касался этой темы. Как ведет хозяйство Париж? Я планировала создать собственное синдицированное агентство, которое отвечало бы на все вопросы. Разве из моей газетной работы не могли вырасти статьи для журналов? Я думала, что да, и книги, начиная, конечно же, с моего исследования о мадам Ролан. До тех пор пока я никому не рассказывала о своих планах, они работали прекрасно, увлекая меня вверх и вперед в новый, более счастливый, более доходный, более удовлетворяющий мир. Но когда я объявила о своем решении и изложила то, что собираюсь сделать, весь пыл и уверенность испарились во мне, а все слабые стороны моего предприятия снова выплыли на поверхность. Находились друзья, которые не слишком вежливо замечали: «Помни, тебе уже за тридцать. Женщины не завоевывают новые позиции после тридцати». Были друзья, которые восприняли мое решение как упрек в свой адрес. Женщина, чьей дружбой я дорожила, прямо сказала: «Ты одна из нас. Разве мы недостаточно хороши для тебя?» Мой поступок был в ее глазах изменой. Вся мощь респектабельных кругов, к которым я принадлежала — тех респектабельных кругов, которые, в отличие от меня, знали цену завоеванной безопасности и призрачность шансов восстановить ее в случае утери или отказа, — ополчилась против меня, и все это из лучших побуждений.

Когда я сказала главному редактору, что ухожу и еду учиться в Париж, он был шокирован. «Как ты будешь себя обеспечивать?» — спросил он, искренне беспокоясь, зная, что мне придется рассчитывать исключительно на собственные силы.

— Писательством, — ответила я.

— Ты не писатель, — сказал он. — Ты умрешь с голоду.

Он затронул самую уязвимую точку моего предприятия: я не была писателем и знала это. Я знала, что никогда им не стану в том высоком смысле, который я вкладывала в это слово тогда и вкладываю еще больше сейчас. У меня не было ни дарования, ни страсти, ни амбиций быть литератором. Я скорее была исследователем, желавшим докопаться до сути вещей вне зависимости от того, как я смогу использовать это понимание, если достигну его. В моем стремлении знать ради самого знания было много эгоизма, во мне сидело немало от закоснелого ученика; и этот закоснелый ученик всегда висел у меня на шее своего рода бременем.

Но если я и не была писательницей, у меня имелись определенные задатки для занятий той скромной разновидностью журналистики, на которую я решилась. Я немало рассчитывала на свою привычку заранее планировать то, что собираюсь сделать, и была твердо убеждена, что собственный план стоит дороже любого плана, составленного за меня. К тому же, если я не умела писать, у меня определенно было чутье на то, что имеет значение в теме, и твердая уверенность, что именно мое, а не чье-то чужое понимание значимого придаст моей работе свежесть и силу, если таковые в ней вообще появятся.

Кроме того, у меня была привычка к упорной, кропотливой работе — это должно было чего-то стоить. И, возможно, я смогла бы научиться писать. Если суждено было преуспеть в этом, разве могла я найти что-то лучшее, чем погружение в французскую прозу? Я постоянно читала по-французски со школьных лет; мне довелось немало переводить статей из крупных обозрений для журнала «Шотокван». Если бы я могла жить этим языком, разве не смогла бы я овладеть чем-то из того, что казалось мне его главными качествами — теми, что придавали ему и плоть, и очарование? Этими качествами были прочность структуры, то, как он держался воедино, и прекрасная ясность выражения. По крайней мере, я могла попытаться их достичь.

Но когда я попыталась объяснить все это моим друзьям-критикам, они остались откровенно скептичными, возмущенными. Именно мои отец и мать поддержали меня, хотя, думаю, оба они были озадачены и напуганы. «Я не знаю, что у тебя получится, Айда, — сказал отец, — это решать тебе. Если думаешь, что справишься, попробуй». Но в конце концов мне понадобилось все мое мужество, чтобы идти дальше.

Разрывать сложившиеся отношения непросто. Начинаешь с того, что вырываешь глубоко укоренившиеся вещи, пустившие корни в твоем сердце; отказываешься от некогда лелеянных целей. Когда я покидала журнал «Шотокван», я уже не была той полной энтузиазма и уверенности молодой женщиной, которая десять лет назад отправилась в самостоятельный путь в Поланде, штат Огайо; я стала на десять лет старше и отчетливо сознавала, что за эти десять лет собрала довольно полную коллекцию разбитых кумиров. Тем, что я смогла забыть их так быстро и так полно, я обязана Парижу девяностых годов. Едва минув его ворота, я попала под его чары. Я тут же испытала то удивительное омоложение, которое приходит от влюбленности, каков бы ни был ее предмет. Это было вовсе не «увидеть Париж и умереть», как насмешливо говорили не один и не два друга. Я с уверенностью знала: это будет «увидеть Париж и жить».

6

Влюбиться в Париж с первого взгляда — это был coup de feu — ничуть не убавило энергии и осмотрительности, с какими в день своего прибытия я принялась претворять в жизнь тот осторожный и кропотливый План самообеспечения, который привезла с собой. Это лишь усилило их. Поскольку мне предстояло начать с самого низа, чтобы выстроить контакты с незнакомцами по ту сторону океана, а в кармане было всего 150 долларов, терять время было нельзя.

За десять лет попыток обеспечить себя я усвоила, что искусство тратить деньги в надежной финансовой программе ничуть не менее важно, чем искусство их зарабатывать. Я придерживалась теории — как придерживаюсь и поныне (практика, правда, — совсем другая история), — что мои заработки должны покрывать расходы и оставлять излишек на непредвиденные обстоятельства и развитие. Я применяла свои принципы к своему небольшому жалованию в «Шотокване» — никогда не превышавшему 100 долларов в месяц, — достаточно успешно для того, чтобы добраться до Парижа и иметь этот небольшой запас, пока я доказываю — или опровергаю — себе, что способна убедить нескольких американских редакторов, которых никогда не видела, в том, что мои тексты стоят того, чтобы их покупали.

Первым шагом, очевидно, в осуществлении моей программы была дешевая жизнь. К счастью для меня, две мои коллеги по журналу «Шотокван», воодушевленные моим предприятием, решили присоединиться ко мне. Одна из них, Джозефина Хендерсон, была подругой по тайтасвиллским временам и, как и я, выпускницей Аллегейнского колледжа. Джо, как мы ее звали, была красивой женщиной с юмористическим взглядом на жизнь — это было полезно для меня. У меня никогда не было подруги, которая оценивала бы мои воздушные замки столь проницательно или прокалывала их столь безболезненно. С нами была прекрасная девушка, Мэри Генри, дочь одной из воинствующих активисток «Женского христианского союза трезвости» того времени, соседка и подруга, а также соратница великой предводительницы движения за трезвость Фрэнсис Уиллард. На пароходе появилась подруга Мэри, объявив, что она тоже едет с нами. Это означало, что нас будет четверо делящих квартплату и еду.

Вернувшись в Тайтасвилл, я выбрала Латинский квартал как самое дешевое и в то же время самое практичное место в Париже для жизни того, кто вынужден жить экономно. К тому же в Латинском квартале находился университет, и мы все планировали посещать лекции. Я даже заигрывала с мыслью, что смогу найти время для получения ученой степени.

Поэтому по прибытии, оставив чемоданы в комнатке дешевого отеля на Правом берегу, куда мы заселились, мы сразу направились в Латинский квартал. Я присмотрела район, где хотела поселиться, неподалеку от музея Клюни. Не то чтобы я что-то знала о музее или о том, что в нем хранится; просто Клюни было одним из тех слов, что всегда притягивали меня. Эта магия в значительной степени предопределила то, что мы обосновались на улице Дю Соммеран, почти по соседству с местом в городе, которое, за одним исключением, должно было стать источником величайшего очарования, а также глубочайшего утешения для меня.

Но найти эти комнаты оказалось непростой задачей. Мои подруги так же, как и я, сглатывали ком в горле при виде затхлости, потертости, первобытной санитарии, очевидных блох и подозрения на прочих не упоминаемых вслух паразитов в тех местах, которые мы осматривали. Но поселиться я была намерена твердо, и потому со стонами они в конце концов согласились на аренду двух крошечных спален и гостиной вместе с правом пользоваться кухонькой в одной из четырех квартир, которыми распоряжалась некая мадам Бонне. Наш выбор не был столь неразумным, каким казался в тот момент. Действительно, как выяснилось, мадам Бонне оставалась моей хозяйкой на протяжении всех последующих трех лет.

Как только мы нашли жилье, мы завели знакомства с небольшими магазинчиками в окрестностях, где всего за несколько су можно было купить все составляющие для трапезы. Вы покупали ровно то, что было нужно, и ни крошкой больше — одно яйцо, одну булку или круассан, чашку молока, по две чашки кофе с молоком на брату, никогда не оставляя в кофейнике ни капли. Воспитанные все мы были за ломящимися от еды столами, и такой скрупулезный подсчет поначалу шокировал нас как нечто мелочное, скупое. «Да мы здесь одними объедками от домашней еды сыты будем». И это было правдой — тем больший позор нашему воспитанию. Но мы научились покупать так же, как наши экономные соседи, и находить в этом удовольствие, а также научились делать заказы в дешевых и аккуратных маленьких ресторанчиках Квартала так, чтобы получать сытный обед из поистине превосходной еды за франк (тогда девятнадцать центов или, как мы небрежно подсчитывали, двадцать один сторублевых сантимов за франк — прим. ред.: двести десять сантимов). Лишь по большим праздникам мы позволяли себе потратить два франка.

Самой приятной и полезной частью этого опыта стали знакомства с женщинами, которые держали маленькие лавочки и ресторанчики. Как только они убеждались в нашей финансовой надежности и социальной серьезности, они становились дружелюбными — и эта дружескость основывалась вовсе не на тех нескольких су, которые мы так бережно тратили, а на интересе и любопытстве. Мы были для них новым типом людей; но, убедившись, что мы те, за кого себя выдаем, они относились к нам с уважением, совершенно не похожим на шумные приветствия, которыми они одаривали местных жителей, или на их довольно пренебрежительную фамильярность по отношению к случайным кокотткам, забредавшим туда. Иными словами, лавочники в окрестностях очень быстро определили наше место. Это был мой первый урок того искусства — почти артистизма, — с которым все слои французского народа классифицируют тех, с кем им доводится сталкиваться, в особенности иностранцев. Позже мне предстояло наблюдать это и в более развитых кругах, где я заводила профессиональные знакомства.

Я была незнакомкой, ищущей информацию, — американской журналисткой, студенткой, как я им говорила. Но что я была за человек? Было ли во мне что-то такое, за что они могли зацепиться, на что опереться?

Очевидно, я не была богатой. Если бы это было так, вокруг меня быстро собралась бы компания, предлагающая и развлечения, и сокровища на покупку; но было ясно, что денег у меня мало, так что об этом не могло быть и речи. Есть и другие вещи, по которым французывешают ярлыки на человека, особенно на женщину: шарм, красота, шик, остроумие (l’esprit), серьезность, способность к труду, интеллект, доброта (bonté). Те, с кем я общалась сколько-нибудь долго, безошибочно определили мое главное достоинство. Я была труженицей. « femme travailleuse », — говорили они друг другу, и если они рекомендовали меня кому-то из знакомых, это была главная рекомендация. Ни один народ не верит в ценность и достоинство упорного труда так сильно, как французы. К моемé трудолюбию относились с уважением. Это не значит, что я не продвинулась бы дальше и быстрее, будь я красавицей, обладай я тем, что они называют шармом и тонким секретом его использования, но они были готовы принять меня такой, какая я есть. Поскольку я была работницей, скорее всего, я была человеком серьезным. Могу я оказаться умной или нет — здесь они давали мне презумпцию невиновности и ждали окончательного ответа. Медленнее всего они определялись со своим отношением к доброте — bonté. Они не желали принимать ничего, кроме естественной, бессознательной доброты, а чтобы убедиться в ней, требуется время.

Пока мы осваивались на новом месте, я работала. Если бы у меня не было документов, подтверждающих это, я бы и сама сегодня не поверила, что ровно через неделю после приезда, несмотря на волнение и усталость от обустройства, я написала и отправила по почте две газетные статьи.

Влюбленная в этот город, я не могла найти работы более отрадной, чем та, которую спланировала для себя сама. Мой маленький синдикат, руководимый мной же, занимался практической повседневной жизнью города. Человек всегда жаждет узнать все самое простое о том, что или кого он любит. Как Парижу удается оставаться таким чистым? Что здесь едят и пью, где это берут? Во сколько это обходится? Куда отправляются за развлечениями? Как получается, что даже самые бедные умеют здесь веселиться, а нищие представляют собой признанный институт? Было множество вещей, о которых я жаждала узнать. И если за это добывание сведений я получала свой хлеб с маслом — какая удача! Какая удача!

Я сразу же стала всеядной читательницей газет и к своей радости обнаружила, что многие из них разделяют мои чувства к парижской жизни. В них публиковались заметки столь же увлекательные, какие наш журнал New Yorker отыскивает для своего завораживающего отдела мнений о городе, которому он принадлежит. Другим открытием, удивившим меня, стало то, что лучшим источником иллюстраций для меня служат иллюстрированные каталоги французских Салонов прошлых лет. Мне нужны были картинки с изображением рынков, рек, нищих, свадеб — всего того, чем люди занимались в ходе своих повседневных дел. И больше всего меня радовало то, что многие французские художники словно любили улицы и то, что на них происходило, примерно так же, как любила их я. Им нравилось наблюдать за Парижем за его ежедневной работой, за решением его повседневных проблем, и каждый год они создавали полотна, запечатлевавшие его за этим занятием.

Позже мне предстояло обнаружить, что эта повседневная жизнь парижан из разных классов всегда была материалом для талантливых художников. Лучшими иллюстрациями, которые я нашла для своей книги о мадам Ролан в ее юности, оказались работы Шардена в Лувре.

Мой образ жизни, контакты и обстоятельства, сопутствующие сбору материалов для газетных статей, впервые в жизни свели меня в повседневном общении с той величайшей частью населения любой страны — теми, кого мы называем бедняками и о которых мы, будучи людьми зажиточными или богатыми, столь удивительным образом не подозреваем. Всю свою сознательную жизнь я принадлежала к зажиточным людям, к тем, кто тратит доллар, не раздумывая всерьез. Общество казалось мне состоящим преимущественно из таких людей. Конечно, существовали богачи, но их было так мало, что ими можно было пренебречь — по крайней мере, в моей жизни они никогда не играли роли; не были постоянным классом и бедняки. У меня было американское представление о том, что главный экономический долг бедняка — стать зажиточным. Рабочий, клерк, человек, работающий на других, должен копить деньги, вкладывать их в дело или начинать собственное предприятие, какими бы тяжелыми и скудными ни были доходы. Достоинство и успех заключались в том, чтобы быть самому себе хозяином, владеть собственным домом — уверена, мой отец предпочел бы добывать скудную кукурузную муку и бекон с клочка каменистой земли, принадлежавшей ему самому, чем иметь всевозможные роскошества, получая жалованье. Одной из его претензий к великому нефтяному тресту было то, что он превращает людей Нефтяного региона в наемников — пусть и весьма процветающих наемников, некоторых из них, — но тем не менее выполняющих приказы, даже приказы о том, что говорить и за кого голосовать.

С точки зрения отца, это было крахом для американца. Полагаю, его философия, во мне укорененная, по меньшей мере частично отвечала за мой бунт против того рода безопасности, которого я достигла в «Шотокване». Я была наемной работницей.

Но в том обществе, в котором я оказалась в Париже, не было подобного презрения к постоянной работе. Напротив, это было нечто, за что ты несешь ответственность, перед чем у тебя есть обязательства. Серьезные работники в Париже казались мне преданными своему делу точно так же, как серьезные мужчины и женщины в Америке были преданы принадлежавшему им бизнесу. Ты уважал себя и был уважаем пропорционально своей верности этому делу. Тебя могли повысить по службе, но, скорее всего, нет. Возможности не росли на каждом шагу, как дома, и если выпадал шанс, француз взвешивал его — дома же ты хватал его, полагаясь на удачу. Здесь же удача, как мне показалось, не имела никакого веса в деловом предприятии, сколь ни велика была ее роль в лотереях, в которых участвовали все. К своему удивлению, я обнаружила, что эти люди, работающие так усердно и постоянно, не были беспокойными, как американцы; не были они в массе своей и завистливыми. У меня создалось впечатление, что моя консьержка, которая никогда не переходила Сену на Правый берег, которая жила в комнате, почти полностью занятой огромной кроватью с большими перинами, которой приходилось долго разглядывать су, прежде чем его потратить, ни за что не поменялась бы ни с кем в Париже. Разве жильцы, за которыми она так строго приглядывала, не были добры, щедры и исправны в выплате чаевых? Разве не было у нее друзей на улице? Разве не могла она выиграть часть состояния однажды благодаря доле лотерейного билета, которую она ежегодно ухитрялась покупать? И у кого был столь великолепный кот? Гордость дома. О чем еще можно просить?

Конечно, здесь было больше интереса к труду, меньше беспокойства, меньше зависти, чем среди того же класса в Америке. Было ли дело в отцовской философии, которая создавала эту разницу? Разве твой долг, если ты беден, — бороться за то, чтобы стать зажиточным, а будучи зажиточным — бороться за то, чтобы стать богатым? Это означало, что ты вечно пытаешься быть кем-то другим. Если твой долг — быть недовольным, разве можно избежать зависти? Разве не нужно, чтобы поддерживать в себе эти усилия, подпитывать себя завистью, точно так же, как на войне людей необходимо подпитывать ненавистью, если они должны убивать с силой и вкусом?

Было бы слишком наивно полагать, что такое довольство и верность своему делу были всеобщими. Тем не менее их было достаточно, чтобы цементировать трудящихся бедняков в мощный и признанный класс — класс со своими традициями, обычаями, признанными отношениями с другими классами, со своим собственным укладом домов, развлечений, богослужений; класс самоуважения, ревностно охраняющий свои прерогативы и способный в случае нужды защитить себя.

Но множество трудолюбивых и вполне удовлетворенных своей жизнью мужчин и женщин — это были еще не все бедняки, с которыми я сталкивалась вблизи. Были и те, кто не мог найти работу; их было немало, ибо надвигалась затяжная всемирная депрессия девяностых годов. Зима 91–92 годов выдалась жестокой, и музеи, библиотеки, лекционные залы, церкви, куда я ходила по своим ежедневным делам, кишели несчастными душами, пытавшимися обмануть стражей, заставив тех поверить, что они пришли изучать картины, читать книги, слушать лекции, исповедовать грехи или слушать мессу. Стражи замечали их лишь тогда, когда они превращались в толпу или пытались разбить лагерь на день. Больше всего меня трогали их попытки украдкой привести себя в порядок: достать из кармана расческу, чтобы разгладить спутавшиеся волосы, ножницы, чтобы подрезать бахрому на обтрепавшемся манжете.

Существовали бесплатные столовые, спасавшие их от голодной смерти, хотя немало людей той зимой голодали, замерзали или сводили счеты с жизнью в Сене. В одной из таких столовых я ненадолго поработала волонтером. Ею руководила миссия МакАлла в районе Фобур Сент-Антуан. Я находилась там не как самаритянка, а как репортер в поисках материала. Что я могла сделать для них, кроме как рассказать американцам о том, что несколько американцев делают в Париже для облегчения масштабных страданий? Быть может, это принесло бы несколько су на суп. Я верю, что так оно и было.

Однако они вызывали во мне меньшее сочувствие, чем тот слой бедняков, который обнаружился в нашем Квартале, — мужчины и женщины преклонного возраста, вышедшие из трудоспособного возраста, жившие в одиночку на крошечные доходы, порой бывшие плодом их собственной былой бережливости, порой — наследством, а порой и подарком друга. Я наблюдала за ними и размышляла о том, как им это удается, тем более серьезно, что спрашивала себя: не настанет ли день, когда я тоже пополню ряды этого класса? Если это случится, я надеялась перенести это с таким же достоинством, какое выказывала женщина по прозвищу Графиня на нашей улице. Она жила «sous les toits» в высоком доме напротив меня — высокая, прямая, седоволосая женщина в платье и накидке из поблекшего и починенного шелка, который, впрочем, как и его обладательница, все еще сохранял свое качество. Больше одного раза я наблюдала, как она останавливалась поздно ночью у мусорного бака на тротуаре напротив и перебирала его содержимое. Казалось, многие лавочники чувствовали, что она оказывает им честь, заходя купить случайное яйцо или яблоко. Она была столь любезна, столь безупречно grande dame. Однажды я услышала, как женщина, у которой я покупала кофе с молоком, сказала: «Не окажет ли мадам мне честь попробовать мой кофе? Он еще горят». Произнося это, она наполняла чашку, а Графиня с благосклонной улыбкой отвечала: «Если это доставит вам удовольствие, моя добрая Мари». Она нуждалась в этом. Мари знала это, но Мари была вознаграждена за ту улыбку сторицей. «Это великая честь, — сказала она мне, опасаясь, что я, будучи иностранкой, не пойму Графиню, — когда столь великая дама заходит в чью-то лавку». И снова здесь проступал иной стандарт, отличный от денег — стандарт класса, происхождения, воспитания, истинного великосветского стиля.

Чем больше я видела отважных парижских бедняков, тем больше убеждалась: если они могли справиться с жизнью, то смогу и я, научившись жить на то, что сама заработаю. И я собиралась кое-что заработать. Сомнения на этот счет рассеялись примерно через шесть недель после моего приезда, когда я получила чек за свою первую статью для синдикатного агентства — на 5 долларов. За ним быстро последовали чеки еще от двух газет из шести, которым я предложила свое синдикатное предложение. Пятьдесят процентов — неплохой процент, к тому же это были хорошие газеты: Pittsburgh Dispatch, Cincinnati Times-Star и Chicago Tribune. Эти три издания оставались верны мне до тех пор, пока выборы 1892 года не вынудили их отдать всю площадь под политику, как они объясняли. Я верила им, ибо все они написали мне добрые письма о моих материалах, а Times-Star безо всякой моей просьбы подняла мне гонорар до 7,50 доллара!

Затем произошло невероятное. В декабре, спустя чуть меньше трех месяцев после моего прибытия в Париж, журнал Scribner’s Magazine принял рассказ — поистине грандиозный рождественский подарок, эта новость. Художественная проза не входила в План, но одной из первых работ, выполненных мной после приезда в Париж, стал рассказ, родившийся благодаря восхитительным отношениям со старым французским красителем из Тайтасвилла, месье Клодом. Как только я окончательно решила сжечь все мосты и отправиться в Париж на учебу, я принялась за подготовку основательно. Оставался язык. Я свободно читала на нем годами — но говорить? Нет. Смогу ли я овладеть им в достаточной мере за те несколько месяцев, что оставались до отплытия, чтобы не заблудиться? Если да, мне нужен был кто-то для разговорной практики. Лучшее, что мог предложить город, — это месье Клод и его тихая, как мышка, жена. Они были польщены моей просьбой. Трижды в неделю я ходила к ним, и мы беседовали и учились, пока оба они не убедились, что я могу объясняться по житейским вопросам. В ходе этого приятного общения я обнаружила, что страстью месье Клода, заветным желанием его сердца было увидеть Францию перед смертью. Он настаивал, чтобы я выучила и почти ежедневно повторяла стихотворение Беранже «Франция обожаемая». Очутившись в Париже, я поняла его, написала его историю и отправила ее — в качестве пробного шара — в Scribner’s Magazine.

Выбор издания был сделан на основе принципа, о котором молодые авторы задумываются слишком редко, пытаясь пристроить свои творения, а именно — понимания вкусов, предрассудков и увлечений периодических изданий. Бессмысленно в 1890 году отправлять рассказ о «Франции обожаемой» в журнал, который интересовался исключительно реалистической литературой; но неопытный писатель часто не осознает этого. Разумеется, за время работы в «Шотокване» я кое-чему научилась в отношении излюбленных тем ведущих издательств. Я знала, что Scribner’s ценит французскую культуру, французские характеры, французскую историю. Я надеялась, что мое сентиментальное название «Франция обожаемая» не настроит против меня редактора Scribner’s Magazine.

Но я ничего от этого не ждала, находясь в том душевном состоянии, когда перестаешь ожидать и учишься лишь принимать. Так что, когда я получила дружеское письмо от мистера Берлингема, редактора журнала, в котором говорилось, что рассказ ему понравился и он принимает его, я почувствовала себя так, должно быть, чувствует себя тот, кто внезапно выигрывает целое состояние в лотерею.

В положенный срок прибыл чек на 100 долларов. Какой шум поднялся в нашем маленьком салончике, когда я показала этот чек моим подругам! «Теперь, — заявила наша прекрасная Мэри, — мы можем переехать на Елисейские Поля». И она непременно сделала бы это, ибо была из тех, кто всегда видит приход весны по одному-единственному воробью. Мы же остались там, где были: мне требовалась целая стая воробьев, чтобы убедиться в наступлении весны.

Влияние этого рассказа на мое благосостояние было несоразмерно велико по сравнению с его ценностью. Самым важным было то мужество, которое он мне подарил. Если я, чужестранка, смогла сделать нечто, что великий редактор великого журнала счел достойным публикации, значит, в конце концов, у меня может получиться. Больше всего меня тронуло, вызвало слезы радости то, что теперь мне будет что показать своей семье. Я чувствовала себя дезертиркой. В начале девяностых годов времена в тайтасвиллском доме были тяжелыми. Опыт моего отца и брата в нефтяном бизнесе — о котором я хочу рассказать позже — был не просто удручающим; он был тревожным. Моя сестра болела и лежала в больнице; письма мамы были насквозь пропитаны тревогой. И вот я — старший ребенок в семье, женщина в годах и с некоторым опытом, получившая образование, чья социальная философия требовала личного участия в решении семейных проблем, — вот я за океаном пишу мелкие статейки по четверти цента за слово, пока они там борются с трудностями. Я чувствовала себя виноватой, и единственным средством, позволявшим мне не отступать от задуманного, была надежда на то, что со временем я смогу оказать существенную материальную помощь. Если кто-то в семье и считал, что мне следовало остаться дома, об этом не было сказано ни слова. От них я видела лишь неизменное сочувствие и поддержку.

Но если за три месяца я смогла сделать то, что сделала — а я вовсю расписывала это в письмах домой, — значит, у них появятся основания для надежды на будущее. Рассказ не только поможет им поверить в меня, но и послужит более солидным аргументом для демонстрации любопытствующим знакомым, чем газетные статьи, бывшие до сих пор их единственным доказательством.

Когда следующей весной рассказ появился в печати, отклик на него в моем парижском кругу оказался ободряющим и полезным. Я даже услышала о нем «с той стороны», как мы называли Правый берег, ибо Теодор Стэнтон (в то время возглавлявший парижское бюро Ассошиэйтед Пресс) пришел вместе с миссис Стэнтон навестить меня и сказать, что рассказ ему понравился.

Самым важным плодом этого стало то, что мистер Берлингем разыскал меня во время своего ежегодного весеннего визита в Европу. Вот и представился шанс рассказать ему о мадам Ролан, спросить, не заинтересует ли его издательство подобная биография, если она получится качественной. «Это предложение нужно будет рассмотреть в Нью-Йорке», — ответил он. Но пообещал, что рассмотрит. И рассмотрел, ибо вскоре написал мне, что издательство заинтересовалось моим проектом и непременно хочет взглянуть на рукопись.

Этого оказалось достаточно, чтобы окончательно разрешить терзавшую меня много недель борьбу. Я ехала в Париж с твердым намерением подготовить себя к журнальной работе в историческом и биографическом направлениях; но стоило мне приблизиться к миру науки, оказаться в окружении мужчин и немногих женщин, ведущих суровую, полную самоотречения жизнь ради освоения пусть даже самой узкой научной сферы, как меня охватило честолюбивое желание стать ученым. Это был возврат к моей давней страсти к микроскопу. Я собиралась специализироваться на Французской революции — я собиралась стать профессором.

Но ответ мистера Берлингема на мой вопрос о том, благосклонно ли компания Scribner отнесется к биографическому исследованию моей героини, положил конец этим колебаниям; что, полагаю, показывает, насколько поверхностными были мои академические амбиции.

Связи со Scribner были не единственным источником, добавлявшим мне храбрости. Среди моих ранних «пробных шаров» был один, адресованный в синдикат McClure’s Syndicate в Нью-Йорке. Он содержал статью объемом в две тысячи слов с броским заголовком «Король Парижа», позаимствованным из какой-то французской газеты. Это был рассказ о Жене Альфане и его заслугах перед городом. «Шар» достиг цели. Статья была незамедлительно принята с обещанием выплатить 10 долларов по выходе в свет, а также с намеком на то, что они будут рады рассмотреть и другие темы, если таковые у меня имеются, — а они у меня имелись. По правде говоря, я не давала им возможности забыть о себе; не то чтобы они брали все, что я лихорадочно переправляла через Атлантику, но они брали достаточно, чтобы я почувствовала: это может стать стабильным и прибыльным рынком для коротких и злободневных материалов. Когда от них наконец стали поступать предложения, почва под моими ногами стала тверже. Одно из таких предложений привело меня в особенно привлекательную новую область и в конечном счете имело важнейшее значение для моего главного интереса — мадам Ролан. Меня попросили подготовить серию очерков о французских писательницах. Их набралась вполне солидная группа, и я ничего не желала больше, чем заняться их поисками.

Я начала с женщины, которая в то время знакомила французских читателей с ведущими современными английскими и американскими литераторами через Revue des deux Mondes, — с мадам Блан, чьим псевдонимом было имя Тьодор Бенцон, особы редкой изысканности и благородной души. Она была фрейлиной при дворе Наполеона III, заключила неудачный брак, а теперь жила на небольшие доходы и то, что могла заработать литературным трудом. В ее гостиной меня очаровал ее портрет в молодости, но когда я заговорила о нем, она покачала головой, словно не желая вспоминать прошлое. «Une femme qui n’existe plus» («Женщина, которой больше нет»), — произнесла она.

При всей своей работоспособности мадам Блан нашла время помочь мне начать обходы французских писательниц. Сомневаюсь, что нашелся бы в наши дни американский литератор, который обладал бы одновременно и такой добротой сердечной, и такой уверенностью в себе, чтобы столько возиться с никому не известной женщиной. Она дала мне старт, и в итоге я написала дюжину небольших материалов. С одним из моих персонажей у меня завязался забавный флирт — думаю, я могу назвать это флиртом. Это была мадам Дьёлафуа, которая вместе с мужем проделала выдающуюся работу в области археологии и заслужила целую комнату экспонатов в Лувре — поистине великий человек. Мадам Дьёлафуа была единственной женщиной из всех, кого я видела в то время, носившей мужскую одежду. Ее необходимость облачиться в брюки диктовалась условиями раскопок, но они настолько пришлись ей по душе, а месье Дьёлафуа так обожал ее в них, что они добились у французского правительства разрешения носить их и в Париже. Из нескольких источников я слышала о том фуроре, который она производила среди прислуги, когда являлась с визитом. Слуги бросали свои обязанности, чтобы подглядывать из темных углов за женщиной в мужском костюме.

Мы с мадам Дьёлафуа сблизились на почве истории подвигов женщин в мире, и мне не потребовалось много времени, чтобы решить написать историю женщин от Евы и далее, как будто у меня и без того не было хлопот по горло. Она одобрила мою идею, подсказала множество мыслей, но дальше моих нечастых визитов дело не пошло — визитов, которые, как я уже говорила, носили более или менее флиртующий характер. Она была таким миловидным маленьким мужчиной, безупречно одетым (говорят, ее одевали лучшие портные Парижа), что я не могла оторвать от нее восхищенных глаз. Она тоже пускала в ход глаза и любила похлопывать меня по колену — отчасти, полагаю, потому, что я всякий раз краснела, когда она это делала. Это было забавное знакомство, и для меня оно оказалось полезным, ибо она интересовалась моими планами статей так, словно я была ее собственным протеже.

Еще одной женщиной, которая меня чрезвычайно заинтересовала, была Юдит Готье. Мой интерес подогревался возмущением тем фактом, что ее имя забыли включить в список живущих женщин, прославивших французскую литературу, который отправлялся на Чикагскую выставку 1893 года. Среди моих друзей ходило много догадок о том, как такое могло произойти. Мой собственный вывод сводился к тому, что причиной стала ее давняя и страстная преданность музыке Рихарда Вагнера.

Первой оперой Вагнера, поставленной в Париже, был «Тангейзер». Это происходило в начале шестидесятых годов, когда Юдит Готье было около четырнадцати лет. Она отправилась на спектакль вместе с отцом — Теофилем Готье — и была в восторге, хотя публика приняла постановку холодно. По дороге домой к ним присоединился невысокий человечек со впалыми щеками, орлиным носом и очень яркими глазами. Он с ве Cèлой бурей радости отпраздновал провал оперы. Разгневанная девочка забыла о мажливости и выпалила: «Очевидно, сударь, вы понимаете, что услышали шедевр, и рассуждаете так, потому что речь идет о сопернике».

— Ты знаешь, кто это был, егоза? — спросил ее пришедший в восторг отец, когда они продолжили путь.

— Нет, кто?

— Гектор Берлиоз.

Это стало началом преданности длиной в жизнь. Вагнер был для нее не только мастером музыки, но и своего рода божеством. В 1882 году она выпустила о нем книгу, ценную своими воспоминаниями.

В начале зимы 1892 года в программе Большой оперы был заявлен «Лоэнгрин». Меня поразили громкие и яростные протесты. Одной из немногих любительниц Вагнера, нашедших в себе мужество встать на защиту мастера, оказалась Юдит Готье. За это на нее обрушились с бранью. Поскольку это было моим первым осознанием того, что политическая ненависть способна влиять на суждения в вопросах искусства, я приняла этот инцидент близко к сердцу. Я могла понять, почему людям может не нравиться вагнеровская музыка, но то, что для защиты Оперного театра во время исполнения одного из величайших его произведений пришлось вызывать войска, потрясло меня. До какой же степени можно было ненавидеть врага, чтобы оскорблять саму красоту!

Мне было легко прийти к выводу, что имя Юдит Готье исключили из списка писательниц для Чикагской выставки потому, что комитет желал наказать ее за защиту творений великого художника, в которого она искренне верила.

Открытие возможностей происходило гораздо быстрее, чем я смела мечтать, и это подстегивало меня работать дольше и усерднее. Редко случалось утро, когда бы я не садилась за стол в восемь часов; редко бывали ночи, когда я ложилась спать раньше полуночи, причем переписывание моих готовых статей набело сопряжено было с настоящей каторгой. Все делалось вручную — это был аккуратный, кропотливый почерк. Позже мне предстояло узнать, что партнер мистера Маклюра по синдикату, мистер Дж. С. Филлипс, пытаясь оценить перспективы этого корреспондента, засыпавшего их статьями и предложениями, решил по моему почерку, что имеет дело со стареющей новоанглийской школьной учительницей.

Но если жизнь была суровой и скудной, и если на самом дне моего сердца постоянно таился вопрос, к какому же именно классу бедняков я в конце концов принадлежу, жизнь, к моему удивлению, приобретала пестрый узор, совершенно не похожий на то серое существование тяжелого труда и самоотречения, которое я планировала и была готова терпеть до конца. Все началось на улице Дю Соммеран, где с самого начала мы случайно столкнулись с тем, что обернулось самым колоритным, необычным и зачастую озадачивающим кругом общения, какой когда-либо выпадал на долю любой из нас.

Когда мы арендовали комнаты у мадам Бонне, она предупредила нас, что одна комната в квартире зарезервирована за египетским принцем, который приезжает лишь на выходные. Он был bien comme il faut, très riche, très всего, чего можно пожелать. Он нас не побеспокоит, возможно, мы его даже не увидим. Расспросы показали, что все комнаты мадам Бонне, кроме занятых нами, арендованы египетскими студентами-юристами, медиками или дипломатами. Сам принц, кузен хедива, учился в военной школе в Сен-Сире. Он держал комнату у мадам Бонне, чтобы проводить изредка праздники или воскресенья со своими соотечественниками, все они были его ровесниками и принадлежали к высшим классам.

Мы все разделяли свойственный американкам трепет перед титулами, и когда впервые мельком увидели принца и его друзей, наше волнение только усилилось. С точки зрения манер и одежды, это были едва ли не самые элегантные мужские экземпляры из всех, что кому-либо из нас доводилось видеть. Колорита оказалось куда больше, чем мы предполагали. Мы приехали изучать французов, а угодили в египетскую колонию.

Мы быстро выяснили, что они интересуются нами не меньше, чем мы ими: едва мы обосновались, мадам Бонне пришла сообщить, что все месье собрались в ее гостиной. Не пожелаем ли мы зайти и познакомиться? Разумеется, мы пошли. Они хотели, чтобы мы потанцевали. Но было воскресенье, и все мы воспитывались в рамках методистской дисциплины. Воскресенье было днем отдыха и молитвы, никаких развлечений или забав любого рода. В моем доме по крайней мере предполагалось играть на фортепиано только гимны, так же как читать разрешалось лишь религиозные книги. Мы с мамой наконец сошлись на «Последней надежде» Готтшалка; тронутая историей ее создания, мать решила, что она должна быть религиозной, но «Марта» и «Поэт и крестьянин», две другие мои коронные пьесы, были под запретом.

Более того, когда мне исполнилось сорок лет, отец, застукав меня за чтением тома какого-то парламентского расследования деятельности трестов в воскресный день, мягко пожурил меня: «Тебе не следует читать это по воскресеньям, Айда». Я поспешно сменила книгу на «Путь паломника», в которой содержится немало полезного для исследователя трестов.

Моих молодых спутниц особенно шокировало приглашение египтян потанцевать. Думаю, им и в голову не приходило, что не все люди соблюдают воскресный день. «Нет, — ответили мы с некоторой строгостью, — мы не танцуем по воскресеньям». Я имела удовольствие слышать, как они трезво шепчут друг другу: «très religieuses». И хорошо, подумала я, пусть с самого начала у них сложится такое мнение; это лучше, чем начинать с той степени близости, которую они могли бы увидеть в наших танцах в гостиной хозяйки при первой же встрече.

Но вечер выдался захватывающим, и когда мы уходили, а они вовсю умоляли: «Приходите еще», мы пообещали, что придем.

Это стало началом еженедельных вечеринок. Мадам Бонне обеспечивала египтянам ужины. Мы договорились ужинать с ней раз в неделю. Мы не могли позволить себе большего, к тому же хотели сохранить определенную дистанцию в отношениях. У них не должно было возникать никаких сомнений в нашей безупречной респектабельности — респектабельности в нашем понимании. Больше всего меня интересовало то, что они сразу же захотели понять наши условности — социальные, религиозные и политические. Ничто не тревожило их сильнее, как я заметила, чем ощущение того, что они, возможно, что-то недопоняли и невольно нарушили наши обычаи. Убедившись в обратном, мы могли с полнейшей свободой посещать еженедельные египетские вечера. Насколько я их помню, это были счастливые вечеры, очень похожие на детские праздники на родине, ибо египтяне обожали игры, фокусы, шарады, любые развлечения. Они смеялись, кричали, а если что-то шло не так, впадали в ярость, как дети.