«Всё в порядке рабочего дня: Автобиография»

Как бы то their, несмотря на мое непонимание той славной борьбы, во мне зародилась ненависть к привилегиям — к привилегиям любого рода. Конечно, все это было довольно смутным, но все же в пятнадцать лет полезно иметь один четкий принцип, основанный на увиденном и услышанном, готовый для будущей программы социальной и экономической справедливости, если я когда-нибудь осознаю в ней потребность. В тот момент, однако, мои размышления не шли дальше несправедливости тех привилегий, которые так потрясли наш мир, поскольку они противоречили принципу заботы о ближних, всегда лежавшему в основе нашего семейного и религиозного воспитания. Я не могла рассуждать дальше в этом направлении, потому что теперь весь мой разум был поглощен ошеломляющим открытием: мир был создан вовсе не за шесть дней по двадцать четыре часа каждый.

Мой интерес к науке, под которой я понимала просто более тесное знакомство с растениями, животными и горными породами, заставил меня заглянуть в книги отца. Среди них я обнаружила «Свидетельство камней» Хью Миллера и села за чтение. Постепенно до меня с чувством ужаса и изумления дошло, что Земля не была сотворена единовременно, а развивалась — что дни творения, которые я так отчетливо себе представляла, на самом деле были периодами, эонами длиною в жизнь, которые невозможно вообразить. Все это было слишком очевидно, чтобы отрицать, подкрепленное к тому же изобилием геологических фактов. Если это правда, то почему Библия так подробно описывает работу каждого дня, описывает и заявляет: «И был вечер, и было утро: день первый» и т. д., а в конце говорит: «и почил в день седьмой»? Хью Миллер старался доказать, что между Книгой Бытия и геологией нет необходимого противоречия. Но я была слишком потрясена, чтобы принять его слова. Библия, которая нуждалась в примирении, которая означала совсем не то, о чем говорила, не была той скалой, на которой, как я думала, стояли мои ноги; я еще не постигла, что слова могут иметь иной смысл, чем тот, который я всегда им придавала.

Вскоре я обнаружила, что библейский день взбудораживал значительную часть христианского мира и был главным предметом споров в церкви. Едва сделав свое открытие, я услышала о Книге Бытия и геологии с амвона методистской церкви в Тайтасвилле, штат Пенсильвания. В то время эту кафедру занимал выдающийся и блестящий человек — Амос Нортон Крафт. Доктор Крафт был неутомимым исследователем. В церкви ходили слухи, вызывавшие всеобщее изумление, о том, что он ежегодно откладывал по 200 долларов из своего скудного жалованья на покупку книг. Подобно всем священникам тех лет, он был вынужден противостоять вызовам науки. Многие его коллеги — по крайней мере, большинство из тех, о которых знала я, — находили убежище в пламенных заявлениях о том, что научные выводы кощунственны, безбожны и оскорбительны для божества. Доктор Крафт поступал иначе. Он принимал их и стремился вписать их в христианскую систему. Он потряс свою паству и глубоко заинтересовал город, объявив о вечернем цикле лекций о примирении Книги Бытия и геологии. Первая лекция цикла была посвящена Вселенной. Я никогда раньше не слышала о ней. Звезды — да. Я могла назвать планеты и созвездия и больше всего любила лежать на спине и наблюдать за ними; но Вселенная с ее масштабами в цифрах повергала в оцепенение. Я уходила с тех воскресных ночных лекций зачарованная, объятая ужасом, сбитая с толку — несчастнейшим из детей, потому что рушилось не только мое представление о мире, не только я кружилась в головокружительном полете в бесконечном пространстве, но и вся христианская система, которой меня учили, рушилась до основания. Мне стало казаться, что я должна покинуть церковь. Я не верила в то, во что была обязана верить. У меня не было утешительной гордости от освобождения, которую, как я замечаю, молодежь часто испытывает, когда ей приходится отказываться от внушенных с детства взглядов. Более того, я сильно сомневалась, было ли это освобождением. Больше всего меня тревожило то, что, отказавшись от церкви, мне нечем было заменить нечто данное ею, что казалось мне высшей ценностью; если суммировать, то это нечто заключалось в заповеди: «Поступай с другими так, как хочешь, чтобы поступали с тобой». Конечно, ни Хью Миллер, ни Герберт Спенсер, которого я начала читать в 1872 году в журнале «Попьюлар сайнс мансли», ничем мне здесь не помогли. Они не дали мне ничего взамен того, что всегда было неписаным законом семьи Тарбелл, основанным, как я знала, на учениях Библии. Суть Библии, в том виде, в каком она дошла до меня, сводилась к тому, что позже я стала называть братством людей. На практике это означало, что мы не должны делать или говорить ничего такого, что причиняет вред другому. Это было катастрофой, и когда подобное случалось в нашем доме — в общем-то неразговорчивом семействе, хотя и исключительно чутко относившемся к мыслям и сердцам друг друга, — когда это происходило, весь дом погружался в тень на долгие часы, и лишь после того, как в результате деликатных негласных усилий пострадавший получал утешение, мы возвращались к своим обычным делам.

Это было слишком ценно, чтобы от этого отказываться, и я не нашла замены в научных размышлениях и спорах, в которых барахталась. Ученые не предлагали мне ничего, что могло бы послужить путеводителем в человеческих отношениях, и они не утоляли жажду, от которой я не могла спастись; это была потребность в руководстве, потребность в том, что я называла Богом и продолжаю называть Богом. Возможно, я была расчетливым человеком, осторожным. Во всяком случае, я решила подождать и найти нечто, что лучше заменило бы те ценности, которые были мне так дороги. Это стоило мне странных маленьких компромиссов, компромиссов, в которых мне приходилось убеждать саму себя. Главным из них было чтение символа веры.

Я могла повторять: «зачатый от Духа Святого, рожденный Девой Марией», потому что долгие годы не понимала, что это значит. Меня тревожило воскресение. Я не могла принять его, как не могла принять и обещание личного бессмертия. Это стало предметом глубоких сомнений во мне, когда у меня впервые закружилась голова от осознания грандиозности Вселенной. С какой стати мне рассчитывать на вечное существование в качестве сознательного разума в этой бескрайней пустоте? Что со мной станет? Мне не хотелось об этом думать, и тогда я пришла к убеждению, которое никогда меня не покидало: что, по крайней мере для меня, бессмертие — не моя забота, что в этой земной жизни у меня слишком много дел, чтобы вдаваться в излишние спекуляции насчет загробной, что для моего душевного спокойствия или моих попыток быть порядочным и полезным человеком вовсе не обязательно иметь четкую уверенность в делах иного мира. Я говорю это со смирением, ибо верю, что подобная уверенность необходима для душевного спокойствия и полезности многих людей, и я меньше всего склонна насмехаться над откровениями, на которые они претендуют.

И все же расставаться с небесами было тяжело. Среди книг на наших полках — многие из них были ортодоксальными религиозными книгами — была одна с фронтисписом, который я приняла за точное изображение рая, куда мне предстояло попасть. Иегова сидел на престоле, вокруг него толпились херувимы и серафимы, а ряды ангелов заполняли огромный амфитеатр внизу. Я всегда задавалась вопросом, где будет мое место и будет ли в раю возможность подняться по служебной лестнице, как на земле, и стать херувимом.

Но отказ от этих небес был далеко не самой большой трагедией в моем открытии того, что мир создан не за шесть дней по двадцать четыре часа каждый. Настоящей трагедией стало зарождение во мне сомнений и неуверенности. Ничто больше не должно было стать окончательным. Сталкиваясь с какой-либо проблемой, системой, схемой, кодексом, лидером, я всегда должна была спрашивать себя: «Как я могу принять это, не зная большего?» Во мне родилось стремление к истине — самое трагическое и незавершенное, а также самое главное из стремлений человека.

Пока я пробиралась наощупь, напуганная, как потерянный ребенок, я нашла слово, за которое можно было уцепиться, — эволюция. Всё развивалось. Из чего оно развивалось? Всё с чего-то начиналось. Вскоре я стала применять эту идею на практике. Теперь казалось неважным ничего, кроме поиска отправной точки вещей и, имея ее, понимания того, почему и как они развиваются во что-то другое. Как подойти к поиску истока жизни? С помощью микроскопа. И я вскоре оказалась в самом разгаре своей первой интеллектуальной страсти, первой и величайшей — страсти к микроскопу. С помощью микроскопа я, возможно, смогла бы получить ответ на свои загадки о начале жизни, о том, где она зародилась; и тогда, как я верила, я снова обрету Бога.

Я, по-видимому, была практичным человеком, поскольку сразу же начала копить деньги и вскоре накопила достаточно, чтобы купить небольшой прибор. В доме в Тайтасвилле, как и во многих домах той эпохи, была башенная комната, куда вела крутая лестница. Эта комната с трех сторон освещалась большими двойными окнами. Я умоляла отдать ее мне. Здесь мне разрешили устроить мастерскую; здесь у меня был стол, бумаги и микроскоп; здесь я оставалась наедине со своими проблемами. Этот маленький микроскоп сыграл немалую роль в моем решении поступить в колледж. Если мне предстояло стать микроскопистом — я уже усвоила это слово, — я должна была учиться, получить образование.

Это мое решение получить образование, поступить в колледж было главным образом обусловлено, без сомнения, активным крестовым походом тех лет за то, что мы называли правами женщин. Наше время было временем брожения, когда закваска проникала в каждую сферу жизни, атакуя и перестраивая каждую традицию, каждую философию. Поскольку мой отец тяжело переживал удар по своим представлениям об индивидуализме в демократии — свободе при строжайшем учете прав и потребностей других, — поскольку я боролась со всеми препятствиями своего невежества, с природой жизни, с поисками Бога, точно так же моя мать с некоторым нежеланием смирялась с пересмотром своего статуса в доме и в обществе. Она выросла вместе с движением за права женщин. Если бы она никогда не вышла замуж, я уверена, она постаралась бы «реабилитировать свой пол», стремясь получить высшее образование, возможно, профессию. Эта борьба принесла бы ей удовольствие. Если бы она уехала в Айову, то наверняка вскоре присоединилась бы к развернутой там в конце пятидесятых годов кампании Амелии Блумер, автора практичного и безобразного костюма, который до сих пор носит ее имя, истинной основательницы реформы одежды. Мы обязаны Амелии Блумер тем, что можем без публичных насмешек носить короткие юбки и прочные ботинки, быть настолько разумными, насколько нам позволяют наши женские натуры, — что, впрочем, мало что говорит о нас в вопросах моды. Но моя мать оказалась пионером в Нефтяном регионе, столкнувшись с самыми суровыми проблемами, которые можно было решить лишь с помощью немедленных индивидуальных усилий и доброй воли.

Переезд в Тайтасвилл, однако, вскоре познакомил мою мать с движением за равные политические права, которое вытеснило более раннее движение за права женщин. Гражданская война замедлила это движение; более того, многие из его главных аргументов были приняты, и они постепенно претворялись в жизнь. Большинство активисток бросились на работу во время войны, а после войны — в кампанию за избирательные права негра; но принятие Четырнадцатой поправки в 1868 году, впервые введшей слово «мужчина» в Конституцию, вызвало чувство возмущения не только у борцов за равные права, но и у многих женщин, которые не одобряли предыдущие выступления. Элизабет Кэди Стэнтон и Сьюзен Б. Энтони, величайшие из ранних лидеров, не сумев предотвратить появление этого унизительного различия в поправке, начали грандиозный национальный крестовый поход за избирательное право женщин. Они сплотили группу прекрасных женщин и предприняли интенсивную кампанию, призванную достучаться до каждой женщины в стране. Она дошла и до нас в Тайтасвилле, дошла даже до нашего дома, где мои отец и мать, всегда гостеприимно принимавшие борцов за права, распахнули перед ними двери. Больше всего мне запомнились Мэри Ливермор и Фрэнсис Уиллард — вовсе не потому, что хоть одна из них обратила на меня внимание или заметила меня; я остро переживала это пренебрежение. Я заметила также, что мужчины, которых мы принимали, действительно замечали меня, разговаривали со мной как с личностью, а не просто как с возможным членом общества, которое они продвигали. Там был Нил Доу (к тому времени отец стал сторонником сухого закона), который позволил мне показать ему нашего Данте с иллюстрациями Гюставе Доре. Мужчины относились ко мне лучше, чем женщины, отмечала я про себя.

По мере того как борьба за равные права накалялась, я осознала, что она была далека от единства, что на самом деле лидеры и последователи тратили почти столько же времени на осуждение методов друг друга, сколько на борьбу за свое дело. Разногласия возникали главным образом из-за склонности миссис Стэнтон и мисс Энтони заключать союзы, шокировавшие многих их старейших и мудрейших друзей. До войны они, довольно опрометчиво с политической точки зрения, поддерживали облегчение процедуры развода. Как писал им один из их друзей, тем самым они разбили сердце дородной газеты «Ивнинг пост» и едва не свели в могилу газету «Трибюн». Время не остудило их страсть к странным сожителям по коалиции. Теперь они заключили союз, о котором немало судачили моя мать и ее подруги: с двумя самыми печально известными женщинами, оказавшимися в центре внимания общественности в тот момент. «Распутницы», — называли их в консервативных кругах Тайтасвилла, штат Пенсильвания, и звали их Виктория Вудхулл и Теннесси Клафлин.

Даже для пятнадцатилетней девочки не составляло труда составить некоторое представление о том, что это за женщины, настолько хорошо они рекламировали себя и с таким восторгом пресса освещала их делишки. Начав карьеру как ясновидящие, они профессионально развивали свои несомненные способности, пока к шестидесятым годам не стали двумя самыми известными и высокооплачиваемыми врачами-медиумами своего времени. Виктория утверждала, что вернула к жизни мертвого ребенка, а Теннесси, более трудолюбивая из двух, заработала достаточно денег, чтобы обеспечить безбедную жизнь тридцати пяти родственникам. «Если я порой и шарлатанка, посмотрите на тех бездельников, которых мне приходится содержать», — таковым был ее ответ тем, кто обвинял ее в злоупотреблении своими талантами. Обе женщины открыто выступали за свободную любовь и, как считалось, столь же открыто практиковали ее.

С таким багажом они в восемьдесят девятом [так в тексте] году пришли в Уолл-стрит в качестве консультамок [так в тексте: в качестве консультантов]. Их называли «дамами-брокерами». Они быстро создали прибыльный бизнес. Старый коммодор Вандербильт был настолько очарован их сочетанием красоты и дерзости, талантов и амбиций, что, как говорят, сделал Викторию предложение руки и сердца. Он был ценнее в качестве друга. Она держала его портрет на стене салона, где принимала клиентов, а под ним висел в рамке девиз: «Лишь к кресту Твоему прижимаюсь».

В 1870 году Виктория Вудхулл объявила себя кандидатом в президенты на выборах 1872 года. Она настолько преуспела в привлечении и удержании огромных аудиторий и столь блестяще излагала аргументы в пользу равных прав, что миссис Стэнтон и мисс Энтони отбросили всякие сомнения и приняли ее в свой лагерь, что тут же вызвало массовый исход шокированных дам. Виктория не только добилась благосклонности этих двух великих лидеров, но и втянула их в скандал Бичера — Тилтона, который она в течение многих месяцев упорно пыталась предать огласке.

Отзвуки конфликта внутри партии суфражисток, а также то, что я узнала о суде над Бичером (я читала показания слово в слово в наших газетах), не повысили моего уважения к собственному полу. Они не казались подтверждением того, что я слышала об угнетении женщин, да и то, что я наблюдала ближе к дому, меня не убедило. Угнетение казалось мне вполне равномерно распределенным. Вот и все: я видела, что существуют как «забитые мужья», так и «забитые жены». Главной несправедливостью, которую я признавала, было обращение с расходами на домашнее хозяйство. Женщины, которым приходилось делать покупки, были вынуждены выпрашивать деньги или зависеть от возможности записывать траты на счет. Моя мать не была приучена жить на широкую ногу, насколько это стало возможно теперь, но отец никогда не говорил: «У нас есть вот столько, и ни центом больше». Они часто работали вразнобой. Так я поняла, слушая интимные беседы между женщинами, слушая выступления суфражисток, читая литературу; так же понимали многие американские мужья и жены. Сама я не чувствовала никаких ограничений, потому что у меня всегда были хотя бы небольшие деньги, и я тоже могла записывать покупки на счет. Эта глупая привычка привела меня к смешным тратам.

У меня не было чувства уместности в одежде. Часто я испытывала страстное желание заполучить то, что предназначалось только для взрослых, и у меня всегда было острое стремление принарядиться для какого-нибудь случая. Где-то в начале семидесятых в город приезжала Клара Луиза Келлог. Мои родители были на Западе, но они позаботились о том, чтобы я смогла ее послушать. Казалось, для этого требуется какое-то парадное облачение, поэтому я записала на счет широкий розовый кушак и пару желтых лайковых перчаток.

Из борьбы за права в том виде, в каком она дошла до меня, выделились два права, ради которых стоило побороться вполне определенно: право на образование и право зарабатывать себе на жизнь — образование и экономическая независимость.

Чем старше я становилась, тем сильнее крепло мое стремление к независимости. Я видела лишь один путь — преподавать; но чтобы преподавать, я должна была подготовиться, поступить в колледж. Мои мама и папа согласились. У меня было четкое представление о том, что я хочу преподавать: естественные науки, особенно микроскопию, поскольку я собиралась стать биологом. Я сделала свой выбор — Корнеллский университет, впервые открывший свои двери для женщин в 1872 году; но в тот момент, когда нужно было предпринять шаги для поступления в Корнелл, в доме в качестве гостя на выходные появился ректор небольшого колледжа в наших окрестностях, всего в тридцати милях от нас, — Аллегейнского. Среди попечителей этого колледжа была методистская организация, известная как Эриская конференция, к которой принадлежала церковь Тайтасвилла. Я слышала о ней каждый год, когда ее представитель появлялся на нашей кафедре, рассказывал ее историю и просил о поддержке. Ректор, доктор Луциус Багби, был восхитительным и интересным гостем и, узнав, что я нацелилась на Корнелл, ловко расписал достоинства Аллегейнского. Он был близко от дома; он был подопечным нашей церкви. Он откликнулся на призыв женщин о возможности получения образования и открыл свои двери раньше выбранного мной заведения.

Разве это не была возможность для серьезной молодой женщины, заинтересованной в продвижении своего пола? Разве на мне не лежала ответственность в этом вопросе? Если те немногие колледжи, что открыли свои двери, должны были держать их открытыми, если другие должны были последовать их примеру, необходимы были две вещи: женщины должны были доказать, что они хотят получить образование в колледже, поддерживая те из них, что находились поблизости; и они должны были доказать своей успеваемостью то, в чем многие сомневались, — что у них умы столь же способные к развитию, как и у молодых людей. У Аллегейнского колледжа была небольшая территория, с которой он набирал студентов. Я должна была стать первопроходицем.

По правде говоря, единственная ответственность, которую я ощущала и брала на себя, поступая в колледж, была сугубо эгоистичной и личной. Но чувство ответственности не отсутствовало и не дремало во мне. Это было одно из немногих качеств, которые я обнаружила в себе в лачуге на равнине, когда мне было шесть лет и в семье появился новорожденный ребенок.

Женщина, ухаживавшая за мамой, сказала: «Теперь ты достаточно взросл[ая], чтобы заварить чашку чаю и отнести ей». Кажется, за всю мою последующую жизнь ничто не казалось мне более важным, более чудесным, чем эта просьба старшего сделать что-то для мамы, понести за это ответственность. Я чувствую эту чашку в руке, когда осторожно несла ее к постели, и вижу трогательную улыбку мамы, когда она благодарила меня. Возможно, до нее дошло осознание того, что этот бунтующий, экспериментирующий ребенок однажды может стать партнером в борьбе за жизнь — столь тяжелой для нее в тот момент, всегда более или менее тяжелой.

Но возвращаясь к доктору Багби и его аргументам: еще до того, как он покинул дом, я согласилась поступить в Аллегейнский колледж осенью 1876 года. Что я и сделала.

Что я взяла с собой? Ну, я взяла то, что с самых ранних лет мне внушали как необходимое для каждого, — Цель, обязательно с большой буквы. У меня был набросок маршрута, который должен был привести к ее осуществлению. Составление планов того, что было у меня в голове, являлось единственным плодом, который я до сих пор пожинала после долгих месяцев борьбы с грамматикой, риторикой и сочинениями. Я обнаружила, что планы, в которых все элементы связаны между собой, проясняют мой разум, дают ему ориентир. Я составляла планы всех своих задумок так же, как чертила схемы предложений. Это было неплохим началом для той, которой в конце концов — скорее случайно, чем намеренно — суждено было зарабатывать на жизнь писательством, основой которого должна быть прочная структура.

Одним из пунктов, сознательно исключенных из плана, привезенного мной из средней школы, было замужество. Я никогда не выйду замуж. Это помешало бы моему плану; это сковало бы мою свободу. Я не совсем понимала, что означает свобода; конечно, я была далека от осознания того, что она существует только в духе, никогда в человеческих отношениях, никогда в человеческой деятельности — что дорогой к ней зачастую является то, что люди называют рабством. Но прежде всего я должна быть свободной; а чтобы быть свободной, я должна быть старой девой. Когда мне было четыртексен [так в тексте: четырнадцать] лет, я на коленях молила Бога уберечь меня от замужества. Я подозреваю, что это было лишь отголоском резкого женского крика, наполнявшего в тот момент воздух, — крика о том, что женщина является рабыней в мире мужчин. К тому времени, когда я была готова ехать в колледж, я сменила молитву о свободе на волю к свободе. Такой вот багаж я везла в колледж, где вскоре столкнулась с несколькими вещами, на которые совсем не рассчитывала.

3. КОЛЛЕДЖ С СОВМЕСТНЫМ ОБУЧЕНИЕМ В ВОСЬМИДЕСЯТЫЕ ГОДЫ

Когда я поступила в Аллегейнский колледж осенью 1876 года, я впервые соприкоснулась с прошлым. Я родилась и выросла пионером; я знала только зарождение вещей, устройство дома в дикой местности, создание промышленности с нуля. Я видела трудности начала, радость воплощения, удары, к которым должен быть готов успех; но о вещах с прошлым, о вещах, которые закрепились надолго, я не знала ничего. Теперь это обрушилось на меня во весь рост, ибо это был старый колледж по меркам мест к западу от Аллегенев — старый колледж в старом городе. Здесь была история, и я никогда раньше не сталкивалась с ней лицом к лицу.

Город лежал в долине притока Аллегейни — Френч-Крик. Его старейшей традицией после рассказов об индейцах было предание о том, что Джордж Вашингтон некогда пил из родника на краю студенческого городка. Конечно, он проезжал здесь в 1753 году, когда поднимался вверх по речной долине от Форт-Дюкена (Питтсбург), следуя по маршруту, который вел к Форт-ле-Беф близ озера Эри. В своем дневнике, опубликованном через год после поездки, он упоминает обширные богатые луга, через которые он проезжал, причем один из них, «как я полагаю, был почти четыре мили в длину и значительно шире в некоторых местах». К этому конкретному «богатому лугу» несколько лет спустя пришел некий Дэвид Мид, распланировал город и стал продавать земли. Вскоре сюда пожаловал представитель Голландской земельной компании — колонизаторов высшей пробы. Прибыли достойные люди, выдающиеся имена в истории Пенсильвании, и они захотели основать колледж. Ответом на их желание в 1815 году стало появление Тимоти Олдена из Массачусетса, одного из самых образованных людей того времени, который услышал их призыв и, собрав все свое имущество, совершил двухмесячное путешествие на дилижансе и лодке в поселение под названием Мидвилл.

Тимоти Олден, подобно многим своим современникам, был охвачен глубокой верой в то, что только через христианскую демократию люди могут прийти к тому лучшему миру, к которому они, как он знал как ученый, пробирались с самых истоков. Но люди могли прийти к пониманию своих индивидуальных и коллективных обязанностей перед демократией только через образование. Поэтому, по мере того как люди расселялись на запад, он и ему подобные должны были следовать за ними с просвещением.

Но, оказавшись в Мидвилле, он обнаружил так мало средств для реализации своего проекта: бревенчатый суд в качестве школьного здания и немного денег или полное их отсутствие, хотя из того, что было, люди отдавали щедро. Тимоти Олден знал, что на всем Востоке живут люди с учеными традициями, убежденные, как и он, что демократия будет работать только тогда, когда люди приучены к пониманию и самопожертвованию. Он верил, что они помогут его западному предприятию. В 1816 году он отправился на Восток, чтобы это выяснить. Он не ошибся, полагая, что к молодому колледжу отнесутся с сочувствием. Из своего скудного достатка люди жертвовали: кто пятьдесят центов, кто пять долларов, немногие — больше; люди дарили книги: по одной, по две, по пять. Список доноров, хранящийся ныне в архивах колледжа, содержит множество самых известных имен того времени: Лоуэлл, Адамс, Такер, Паркман, Ченнинг в Бостоне и двадцать девять славных имен Нью-Йорка. Друзья для Аллегейни находились в каждом городе и селении, где рассказывали его историю о преодолении. Тимоти Олден вернулся с 361 долларом наличными и с книгами, в которых нуждались сильнее, чем в деньгах, оцененными в 1642,26 доллара.

С тех пор он неизменно держал это предприятие в поле зрения Востока, продвигая его всеми известными в то время способами. Огромным откликом на его страстные усилия стал 1819 год, когда академический мир Востока был потрясен известием о том, что Уильям Бентли из Салема, штат Массачусетс, завещал свою знаменитую коллекцию «классических и богословских книг, словарей, лексиконов и Библий» колледжу в глуши северо-западной Пенсильвании, колледжу без собственного дома, продолжавшему работать в бревенчатом здании суда. Говорят, этот дар, долгое время бывший горькой пилюлей для Гарварда, сделал необходимость собственного дома для Аллегейни непреложной, и в 1820 году был заложен краеугольный камень Беэнтли-Холла, названного в честь дарителя. Потребовалось много лет, чтобы завершить строительство; но когда оно было закончено по чертежам, которые составил сам Тимоти Олден, это оказалось одно из красивейших зданий в стране. Сегодня он легко соперничает с Индепенденс-холл как самый безупречный образец колониальной архитектуры в штате Пенсильвания. Для меня Бентли-Холл стал необыкновенным переживанием. Это было первое действительно красивое здание, которое я увидела, откровение, нечто такое, о чем я никогда и не мечтала.

Прошло пятьдесят шесть лет с тех пор, как был заложен краеугольный камень Бентли-Холла, и ни один из них не обошелся без разочарований и жертв. Не раз казалось, что эта смелая попытка обречена на провал. За эти годы к нему добавилось всего два здания: Калвер-Холл, деревянный пансионат для мужчин; Рутер-Холл, суровое, бескомпромиссное трехэтажное прямоугольное кирпичное строение размером пятьдесят на девяносто футов, идеальное отражение стесненного времени, к которому оно принадлежало. «Фабрика» — так пренебрежительно мы называли Рутер-Холл, но в этом строгом здании я должна была обрести второе глубокое удовлетворение — библиотеку. В комнате на верхнем этаже длиной девяносто футов и высотой по меньшей мере шестнадцать разместилась не только великолепная коллекция Бентли, но и еще более ценная — судьи Джеймса Уинтропа из Кембриджа, штат Массачусетс, редкие тома из великих типографий Европы, три тонны книг, привезенных посуху в фургонах бостонскими возчиками в 1822 году. Они выстраивались рядами вдоль сплошной внутренней стены, а также во всех промежутках между проемами. С подоконников открывался вид на город в долине, крыши и башни которого наполовину скрывались в зелени деревьев, а дальше — на кольцо округлых холмов. Прежде чем покинуть Аллегейни, я нашла в той строгой комнате нечто очень драгоценное — ту компанию, которую дарует тихое присутствие книг.

Аллегейнский колледж, конечно, не принимал женщин с самого начала; но брожение, вызванное принятием Четырнадцатой поправки, давшей понять, что гражданами будут считаться только мужчины, мощно взбудоражило сторонников Аллегейни. Его главным попечителем, как я уже говорила, была методистская церковь. А методистская церковь была воинствующей реформаторшей. Величайший из ее епископов, Мэтью Симпсон, на каждом шагу поддерживал миссис Стэнтон, мисс Энтони и их коллег. Лидеры среди методистских женщин были аболиционистками, агрессивными сторонницами сухого закона, а теперь они стали воинствующими суфражистками. Их влияние стало сказываться. В 1870 году, не без сомнений у немалой части людей, было проголосовано за прием женщин. Это произошло в тот же год, когда Университет Мичигана открыл свои двери для женщин, и за два года до Корнелла. За шесть лет, предшествовавших моему поступлению, окончили учебу десять женщин. Когда я пришла, было всего две студентки последнего курса, две — предпоследнего, и ни одной второкурсницы. Я оказалась одинокой первокурсницей в классе из сорока враждебно или равнодушно настроенных мальчишек. Доброжелательный и остроумный профессор, которому было поручено присматривать за «молодыми леди», выразился так: я «заблудилась в мальчишеской глуши».

С самого начала я смутно сознавала, что являюсь захватчиком, что вокруг витает дух маскулинности, оспаривающий мое право находиться здесь, и существуют табу, которые нельзя нарушать. Мой первый опыт был тем же самым, о чем так горько говорит Вирджиния Вулф в «Своей комнате» — закрытие зеленой лужайки колледжа перед ней в Оксбридже. Почти за пятьдесят лет до написания ее книги я переживала в Аллегейни то же самое.

Пологий газон кампуса под Бентли-Холлом манил к себе. Между лекциями я направилась однажды к скамейке под деревом, как вдруг услышала испуганный крик с дорожки наверху: «Вернись, вернись скорей». Это был властный призыв старшекурсницы. «Нельзя ходить по этой стороне дорожки, туда ходят только мужчины».

Было не так-то просто найти место, куда можно пойти и чувствовать себя комфортно. Если Бентли-Холл, где проходили все занятия, представлял собой прекрасный образец архитектуры, то его интерьер едва ли мог быть еще более суровым. Комнаты отапливались пузатыми чугунными печами, были обставлены самыми жесткими деревянными стульями, освещались керосиновыми лампами. Зимой (а зимы стояли долгие) снег, принесенный на обуви, делал полы мокрыми и холодными. В часовне часто сидели в кашне. Но я не обращала на все это внимания. Мое пионерское детство сослужило мне хорошую службу. Более того, с самого начала я осознала, что нашла то, ради чего пришла в колледж, — руководство в той единственной области, которая меня интересовала, в науке. Я нашла его так, как, сомневаюсь, смог бы дать мне Корнелл в тот момент, робкой и незрелой: в тепле и заразительном энтузиазме великого прирожденного преподавателя, человека, который горел страстью к тем вещам, что волновали меня, и обладал широкими познаниями, которые он подпитывал постоянным чтением и путешествиями, — это был Джеремайя Тингли, заведующий кафедрой естественных наук Аллегейнского колледжа.

Профессору Тингли было тогда лет пятьдесят, он был искрометным, живым, неформальным в общении. За три года до этого он был одним из пятидесяти избранных из многих сотен претендентов, чтобы провести лето с Луи Аглассисом на острове Пеникез в заливе Баззардс. Агассиз с энтузиазмом планировал летнюю школу в Пеникезе, и для тех, кто удостоился чести попасть туда и сумел все понять и оценить, это стало незабываемым опытом; во всяком случае, для Джеремайи Тингли это было именно так. Он пронес оттуда веру Агассиза в наблюдение и классификацию, а также его благоговение перед Природой и всеми ее путями. Для обоих мужчин материальный мир был лишь обложкой духа. Профессор Тингли иногда цитировал Агассиза: «Природа всегда возвращает нас к абсолютной истине, когда мы блуждаем».

Эта пламенная вера оказала глубокое и успокаивающее воздействие на мои религиозные метания. Я узнала новое слово: пантеизм. Будучи еще на той ранней стадии развития, когда необходимо иметь точное слово для самоклассификации, я начала называть себя пантеисткой — и у меня появился символ веры, который я повторяла чаще, чем тот, что я выучила в детстве:

Flower in the crannied wall,

I pluck you out of the crannies,

I hold you here, root and all, in my hand

Little flower—but if I could understand

What you are, root and all, and all in all,

I should know what God and man is.

Это меня успокоило; я шла по правильному пути, ибо разве я не собиралась с помощью микроскопа выяснить, что такое Бог и человек?

Метод профессора Тингли по отношению к тем, кто, по его мнению, действительно интересовался научными исследованиями, заключался в том, чтобы поощрять их заглядывать за пределы книги. Именно в этом я уже находила свою радость; но я подозревала, что это своевольный путь, что истинный путь заключается в том, чтобы сначала узнать то, что написано в книгах. Здесь же, на занятиях профессора Тингли, вам приказывали пойти и убедиться во всем самому. Он часто рассказывал нам историю о своем первом опыте в Пеникезе. Ему дали камень, круглый обточенный водой камень, по которому он должен был составить отчет. Он посмотрел на камень, перевернул его. Отчитываться было не о чем. «Важно не то, что снаружи, а то, что внутри вещей», — сказал Агассиз. И в лаборатории это стало нашим девизом: смотри внутрь.

Обнаружив мой интерес к микроскопу, мне не только разрешили, но и настоятельно посоветовали пользоваться великолепным бинокуляром, принадлежавшим колледжу, предоставили полную свободу действий в лаборатории наряду с несколькими такими же безумцами, как и я. Здесь моим самым захватывающим приключением, помимо того, что я находила под микроскопом, стало то, что я буквально держала в руках «недостающее звено». Я поняла, что эволюция, за которую я так цеплялась, может быть доказана только путем обнаружения переходных звеньев. В водах нашей долины водилась одна особенная тварь — марианская амфибия [так в тексте: Memopomo Alleghaniensis], существо длиной от двенадцати до пятнадцати дюймов с жабрами и одним легким, способное жить в воде или в грязи по мере необходимости. Эту амфибию [так в тексте: mud puppy], как ее метко называли, скользкую и омерзительную, я препарировала с благоговением. Разве меня не допускали в самую мастерскую самой Природы — чтобы увидеть, как она это делает?

Профессор Тингли ввел свою маленькую группу лабораторных преданных учеников в круг своей семьи. Он и миссис Тингли разместились в крыле Бентли-Холла — в больших комнатах, построенных для аудиторий. У них не было детей, и за годы учебы и путешествий они собрали вокруг себя много красивых и интересных вещей. Атмосфера тех комнат была для меня чем-то совершенно новым и удивительным. Это был мой первый взгляд на ту интимную социальную жизнь, которая возможна для людей, интересующихся прежде всего идеями, красотой, музыкой и готовых упорно трудиться и жить просто, чтобы посвятить себя их развитию.

И какие же велись интересные беседы! многое было связано с новыми научными идеями, изобретениями и открытиями, которые будоражили мир. Будучи всеядным читателем научных изданий Европы и Америки, профессор Тингли не давал нам покоя, рассказывая не только о том, что уже было сделано, но и о том, что это могло означать. Появился телефон. Я училась в колледже всего несколько недель, когда отец попросил меня поехать с ним и моим братом на Всемирную выставку 1876 года. Ректор Багби, который на какое-то время взял надо мной шефство (миссис Багби даже приняла меня в свой дом, пока не нашлся подходящий пансион), горячо поддержал мою поездку. Я поехала, и когда я вернулась, первым вопросом профессора Тингли был: «Ты видела телефон?» Я о нем даже не слышала. Лишь два экспоната той выставки произвели на меня достаточно глубокое впечатление, сохранившееся до сегодняшнего дня: моя первая картина Коро и двигатель Корлисса. Профессор Тингли был сильно разочарован, и я не понимала почему, пока несколько недель спустя он не собрал студентов, чтобы объяснить и продемонстрировать телефон с помощью самодельного аппарата. «Однажды вы будете говорить по дому из этих аудиторий, — сказал он нам. — Нью-Йорк будет говорить с Бостоном». Чикаго он не упомянул. «Мечтатель», — говорили мальчишки. «Мечтатель», — говорили мой отец и его друзья из Тайтасвилла чуть позже, когда в город приехал агент компании «Белл ассошиэйтс» — первой фирмы, попытавшейся сделать новое изобретение доступным для каждого, — и стал продавать акции. Как часто я слышала потом: «Если бы я купил те акции телефона!»

Годы спустя я рассказала Александру Грейаму Беллу о том, как я впервые познакомилась с телефоном. «Никто, — сказал он, — не может оценить по достоинству то, что преподаватели естественных наук в колледжах и старших классах делали в те дни не только для распространения знаний о телефоне, но и для того, чтобы побудить молодежь осваивать возможности электричества».

Больше всего мне запомнился не сам телефон, а поразительное энтузиазм профессора Тингли по поводу телефона. Это проявление энтузиазма, его способности согревать и просвещать, стало одним из самых прекрасных и долговечных моих студенческих впечатлений. Люди, которых я знала, — учителя, проповедники, врачи, деловые люди, — все проживали свой рабочий день либо с упрямой, зачастую угрюмой решимостью исполнить свой долг до конца, либо с подспудным беспокойством, если находили в исполнении долга радость. Мне казалось, что они чувствовали: они работают понастоящему только тогда, когда демонстрируют пуританское учение о том, что труд — это проклятие. Мне самой никогда так не казалось, но я не смела злорадствовать по этому поводу. И вот нашелся преподаватель, который открыто радовался своей работе во всех ее проявлениях. Более того, он изо всех сил старался побудить вас разделить его радость.

Но хотя я и считала то, чему училась в лаборатории, главной целью своего прихода в колледж, и хотя каждый семестр укреплял мое стремление все глубже и глубже погружаться в поиски первоатома, наука была не единственным, что меня интересовало. Преподавательский состав, пусть и небольшой, состоял в основном из умудренных опытом людей с широким взглядом на жизнь. В них чувствовалась не только глубокая серьезность, но также юмор и терпимость, и поскольку наш колледж был столь мал, студент находился достаточно близко к ним, чтобы обнаружить эти качества, чтобы узнать, что именно каждый человек как индивидуальность может ему предложить. Подобно тому как я познала силу энтузиазма у Джереми Тингли, я постигла у другого преподавателя этого колледжа ценность презрения. Кафедру латыни занимал один из немногих способных учителей, которых я знала, Джордж Хаскинс, отец того авторитетного ученого с мировым именем, покойного Чарльза Хомера Хаскинса, который на момент своей смерти являлся почетным профессором средневековой истории Гарвардского университета. Какое глубокое удовлетворение его карьера принесла его отцу, человеку, самому познавшему немало разочарований!

Джордж Хаскинс трудился, как правило тщетно, пытаясь пробудить в нас интерес к изяществу латыни, значению взлета и падения Рима, качествам ее людей, связи той жизни с нашей. Презрение профессора Хаскинса к нашему непониманию, к нашей слабой подготовке было чем-то совершенно новым для меня в человеческом общении. Люди, которых я знала, за редким исключением щадили чувства друг друга. Я привыкла считать это высшей благовоспитанностью: если уж тебе приходилось лгать ради приличия, нужно было проявлять доброту. Но здесь был человек, который обрушивался на равнодушие, пренебрежение, беспечность с горьким и язвительным презрением, оставляя свою жертву сожженной дотла. Некоторые из пострадавших дожили до того момента, когда смогли сказать: «Я этого заслужил. Он никогда не был несправедлив и всегда ценил старания».

«Дорожите своим презрением», — посоветовал мне однажды Генри Джеймс, когда вытянул из меня признание в конфликте между моим естественным нежеланием говорить кому-либо неприятные вещи и необходимостью быть жестокой, даже брутальной, если предпринятая мной работа должна быть правдивой по факту и логике. «Дорожите своим презрением, — сказал мистер Джеймс, — и пусть рука ваша будет крепка». Если бы не Джордж Хаскинс, я сомневаюсь, что поняла бы, о чем он говорит; и никогда не стала бы тем стойким, довольно упрямым работником, какими являюсь. Презрение к лентяйству, которое он во мне взрастил, породило решимость стать хорошим работником. Я начала приучать свой разум выполнять задачу регулярно, соблюдать часы, заниматься независимо от того, нравится мне вещь или нет. Я заставляла себя не терять время, не бездельничать, не сдаваться до завершения дела. Если я терпела неудачу в какой-либо части этой дисциплины, меня охватывало определенное умственное и душевное недомогание, недовольство собой, с которым трудно было жить.

Несмотря на мои мучительные попытки сделать из себя дисциплинированного работника, жизнь в колледже скрашивалась тем, что я открыла для себя Юношу. Как бы невероятно это ни казалось мне сейчас, я пришла в колледж в восемнадцать лет, ни разу не осмелившись пристально посмотреть в лицо ни одному мальчику моего возраста. Конечно, с самого детства я лелеяла тайные страсти к череде людей постарше, которых никогда не видела вблизи и с которыми никогда не обменивалась ни словом. Мой брат и его друзья, мой отец и его друзья — с ними я всегда водила компанию; но тех, кто по возрасту должен был стать моими товарищами, я избегала. Я была неспособна участвовать в тех занятиях, которые сближали молодежь того времени. Я не танцевала — методистская дисциплина запрещала это. Я была невероятно бестолкова и равнодушна к играм — остаюсь такой и поныне. У меня не было простых манер общения, я была слишком застенчива, чтобы пытаться их усвоить. У меня были свои радости: холмы, по которым я бегала, долгие поездки в упряжке с нашей маленькой белой лошадкой, семейные дела, регулярное чтение по-французски с моей прекрасной подругой Аннетт Грамбайн, которая до сих пор жива и остается, как и тогда, живительной силой в нашем городе и штате во всем, что способствует высшей социальной жизни, — эти вещи и мои драгоценные вечерние прогулки во всю длину главной улицы Тайтасвилла, в одиночестве или с какой-нибудь подругой, когда мы обсуждали то, что глубоко волновало наши умы.

Но во всем этом не было юноши. Мне не потребовалось много времени, чтобы открыть его для себя, когда я добралась до Аллегени, поскольку табу, с которыми я столкнулась в самом начале, вскоре рухнули под натиском увеличившегося числа женщин — женщин в колледже, на специальных курсах, на подготовительном отделении. Они смели мужские запреты со своего пути — захватили власть, превратив учебное заведение в нечто иное: менее схоластичное, более веселое, более беззаботное. Ежедневное общение в аудиториях, контакты и оценки, общие интересы и близость, непрекращающаяся череда студенческих мероприятий, которые по своей природе требовали присутствия кавалера, быстро избавили меня от застенчивости. Я училась, училась быстро, но это учение приносило и свои страдания. Во мне по-прежнему жило упрямое стремление к независимости. Избегать разного рода запутанных связей стало для меня наваждением. Я медленно расставалась с ним, когда начала участвовать в общественной жизни колледжа, и из-за этого совершила поступок, который вполне заслуженно стал скандалом для молодых людей.

В колледже существовало несколько мужских студенческих братств; большинство юношей состояли в том или ином из них. Стремлением братств было приколоть свои значки к груди приглянувшихся им девушек из города и колледжа. Ты была девушкой из «Дельты», или девушкой из «Гаммы», или девушкой из «Фи Пси». Я возмущалась этой попыткой повесить на меня ярлык. Почему у меня не могло быть друзей во всех братствах? И они у меня были; я собрала четыре значка и затем, в одно злосчастное утро, явилась в часовню со всеми четырьмя значками на пальто. После этого наступило несколько месяцев, в течение которых, если бы не два-три друга, не состоявших ни в каких братствах, я оказалась бы изгоем в обществе.

Я провела в Аллегейнском колледже четыре года. Судя по тому, что я получила взамен того, чего не получила и что была вынуждена изучать позже, я считаю их одними из самых плодотворных в моей жизни. Я часто замечаю, что мужчины и женщины обвиняют колледж в том, что он не открывает им глаза на жизнь такой, какая она есть в мире. Для ума, достаточно развитого, чтобы увидеть «жизнь как она есть», я не могу представить более плодотворной почвы, чем классическая литература. Будь я достаточно зрелой, я могла бы извлечь из уроков Джорджа Хаскинса о Цицероне, Таците и Ливии больше, чем знаю сегодня, об образе действий людей в их личных и национальных отношениях, больше о причинах войн и слабостях правительств. Но я была к этому не готова. Жизнь — великий учитель, и она ведет нас шаг за шаг. Человеческий учитель не виноват в том, что его ученик должен учиться карабкаться, карабкаясь вверх.

Я окончила колледж весной 1880 года. Я все еще несла тот же багаж, с которым пришла, — разве что чуть более тяжелый, получше уложенный и лучше приспособленный к «Цели». Единственным отличием, грозившим нарушить этот порядок, было то, что я добавила пункт, от которого отказалась в 1876 году. Тогда я не желала верить, что когда-нибудь выйду замуж, — теперь же думала, что, возможно, когда-нибудь это случится; однако этот пункт не был тяжелым, во всяком случае, он не мешал мне радоваться тому, что я выпускаюсь с готовой работой. Я подписала контракт с учебным заведением, о котором никогда не слышала до начала переговоров. После частых переписок с преподавательским составом представитель Польской объединенной семинарии из Поланда в штате Огайо с некоторыми сомнениями нанял меня на должность ее наставницы с жалованьем в 500 долларов в год «и самостоятельным питанием за свой счет». Я ликовала. Это означало экономическую независимость — первый пункт моей программы. Я буду использовать свое свободное время для работы с микроскопом; буду копить деньги; в один прекрасный день я отправлюсь за границу учиться у какого-нибудь великого биолога. Я никогда не оставлю поисков источа зарождения жизни, той точки, где рассчитывала обрести Бога.

И вот, с полной уверенностью в будущем, в августе 1880 года я отправилась в городок Поланд на Западно-Резервных землях Огайо, чтобы начать то, о чем женщины тогда говорили в более или менее благоговейных тонах как о Карьере.

4 НАЧАЛО И ОТСТУПЛЕНИЕ

Если бы я отправлялась в свадебное путешествие, я вряд ли была бы более исполнена ожиданий и любопытства, чем в августе 1880 года, когда покидала родной дом, чтобы занять свою первую должность: «Наставница Польской объединенной семинарии в Поланде, округ Махонинг, штат Огайо — 500,00 долларов в год и питание за свой счет»! Поланд находился недалеко от моего дома — в четырех или пяти часах пути.

Деревня показалась мне восхитительной. От нее веяло давним существованием, каковой она и обладала. Здесь не было грохота железных дорог, никаких признаков угольной, сталелитейной и железоделательной промышленности, которые окружали ее, но никогда не переступали ее границ. Здесь все люди казались мне живущими безмятежно в просторных домах с приятными лужайками или на близлежащих фермах, где водились прекрасные лошади и тучные породистые овцы, и где пахота и сбор урожая шли из года в год размеренным чередом.

Главным и единственным предприятием Поланда была его семинария, насчитывавшая тогда около тридцати лет от роду. Это было общественное предприятие, основанное в 1848 году мистером Б. Ф. Ли, финансовым агентом, который меня и нанял. Каждый житель деревни внес пожертвование в ее эндаумент, практически каждая церковь в то или иное время являлась ее покровительницей. Долгая депрессия семидесятых годов плачевно подорвала ее финансы; но теперь времена улучшились, и состоятельный пресвитерий округа Махонинг согласился взять ее под свою опеку. Однако мне вскоре предстояло узнать, что Польская объединенная семинария, несмотря на покровительство пресвитерия, жила на очень скудные и потрепанные средства. Более того, я сразу догадалась, какими бы добрыми ни были люди, ответственные за мое появление там, что я была заброшена в ситуацию, о которой мистер Ли не дал мне ни малейшего намека, способного пробить мою неопытность. Ситуация была достаточно серьезной, в чем жители деревни начали давать мне понять с самого первого дня, когда для меня прозвенел школьный звонок. Мужчины и женщины останавливали меня на улице, чтобы сказать:

«Значит, это вы занимаете место мисс Блейкли. Вы не представляете, как сильно мы переживаем из-за ее ухода. Я учился у нее, мои отец и мать учились у нее. Я надеялся, что все мои дети будут учиться у нее. Она была замечательным учителем, прекрасным человеком. Вы выглядите довольно молодо; у вас ведь было не так много опыта, не так ли?»

Мне не потребовалось много времени, чтобы понять, что преданность общины мисс Блейкли была заслуженной. Деревня была права, почитая ее и оплакивая ее уход. Она, несомненно, испытывала определенное удовлетворение, давая мне понять с самого начала, что никоим образом не считает меня адекватной заменой. Их настойчивость была такова, что уже к концу моей первой недели я была готова подать в отставку.

Мой моральный дух вряд ли был бы подорван так быстро, если бы я сразу к своему ужасу не обнаружила, что в круг моих обязанностей входит важная часть, которая грозит оказаться мне не по силам. Хуже всего было то, что она касалась самой большой группы учеников в заведении, где дорожили каждым учеником, где мистер Ли считал жизненно важным удовлетворять любые запросы каждого учащегося. Здесь, как он рекламировал, можно было подготовиться к колледжу, здесь можно было получить специальную углубленную подготовку по любому предмету. И мистер Ли был прав, если семинария собиралась выжить в качестве шестеренки в образовательном механизме страны.

Кто-нибудь должен написать, а возможно, кто-то уже написал об уходе этого некогда ценного учебного заведения. Оно появилось раньше колледжа и средней школы и какое-то время выполняло функции обеих; но когда средняя школа начала готовить учащихся для колледжа, а колледжи добавили подготовительные отделения и одновременно стали предлагать специальные курсы, семинария постепенно осознала, что должна либо прекратить свое существование, либо объединиться с тем или иным из своих бурно растущих соперников.

В некоторых местах, как, например, в селении Поланд, семинария цеплялась за жизнь из последних сил, пытаясь доказать, что она все еще превосходит эти новые начинания — эти средние школы, эти колледжи с их подготовительными отделениями.

Преподавательский состав, которому предстояло продемонстрировать это в Поланде, состоял из трех человек: в порядке старшинства — исполняющий обязанности директора, наставница и ее ассистент. Исполняющий обязанности директора настаивал на всех привилегиях своего титула. Своей главной обязанностью он считал ведение утренней молитвы в часовне с более или менее напыщенными речами. Когда мы с моим ассистентом жаловались на чрезмерную нагрузку, он хмурился и заявлял, что административные обязанности не позволяют ему брать дополнительные классы. В результате я начала работу с двумя классами по каждому из четырех языков — греческому, латинскому, французскому и немецкому, а также с классами по геологии, ботанике, геометрии и тригонометрии. Вдобавок к этому меня поджидало мое потенциальное Ватерлоо — два самых больших класса в школе: один по так называемой «грамматике глаголов», а другой по «процентной арифметике», названные так по тем разделам в учебниках, с которых начиналась работа за семестр. С незапамятных времен эти два класса велись в интересах окружных школьных учителей этой местности. У этих учителей существовал обычай проводить в семинарии один семестр в году, причем независимо от того, сколько лет они уже преподавали и сколько раз баловали себя периодом учебы, они всегда (как мне рассказывали) упорно требовали свою грамматику глаголов и процентную арифметику. Это походило на ритуал. Поскольку они составляли численную основу учебного заведения, по мнению руководства не было ничего важнее их удовлетворенности.

Это был убийственный график для одного человека, но я была так увлечена, до смешного готова к труду, возбуждена, а также столь недавно окончила колледж, что не осознавала этого. В самом деле, оглядываясь назад, я думаю, что справлялась вполне неплохо, учитывая все обстоятельства. Я не испытывала бы большого страха по поводу своего успеха, если бы не грамматика и арифметика. С первого же дня я поняла, что нахожусь на почве, которая когда-то была знакомой, а теперь стала почти непонятной. Я могла вести и вела геометрию и тригонометрию с удовольствием; я могла вести и вела довольно продвинутые классы по четырем языкам так, что ученики по крайней мере никогда не догадывались, что в одном из них я находилась далеко за пределами своих познаний, а во всех остальных временами осознавала, что хожу по тонкому льду; но эти окружные школьные учителя, многие из которых были старше меня, не поддавались на обман или блеф. У них был опыт, которого не было у меня; и подобно жителям Поланда, они намеревались заставить меня понять, что никакой диплом колледжа не заменит неопытность. Опыт в «процентной арифметике» и «грамматике глаголов» приобретался путем решения одних и тех же примеров, составления схем и разбора одних и тех же предложений год за годом с последующим возвращением к их преподаванию в своих общинах. Многие из этих примеров были с подвохом. Многие предложения были двусмысленными. Они заучили решения для тех и других — решения, за которыми стояла традиция. Я вскоре пришла в ужас при мысли, что могу попасться в ловушку, настолько испугалась, что просыпалась по ночам в холодном поту. Именно в таком состоянии я находилась, когда однажды самый важный человек в селении, Роберт Уокер, местный банкир, остановил меня на улице.

«Детка, — сказал он (он всегда называл меня деткой), — детка, ты идешь по следам прекрасного учителя».

«О, спасибо вам, сэр», — произнесла я и поспешила дальше, чтобы не заплакать прямо на улице.

Но эти слова «держись стойко», исходившие от этого человека, привели меня в чувство; и я решила во что бы то ни стало найти способ покорить моих окружных школьных учителей. Правда, у меня ушло два месяца на то, чтобы обнаружить брешь в их броне. Наконец я поняла, что они решают задачи и разбирают предложения не на основе принципов, а в соответствии с заученными ответами. Причина, по которой они настаивали на прохождении их из года в год в семинарии, заключалась в том, чтобы удерживать эти решения в памяти. У меня не было склонности к решению головоломок, но я кое-что смыслила в принципах и решила опробовать их на задачах и предложениях, которых не было в их учебниках или любых других книгах, к которым они имели доступ.