«Всё в порядке рабочего дня: Автобиография»

Примечание переводчика:

Изображение на обложке создано переводчиком и передано в общественное достояние.

THE MACMILLAN COMPANY

NEW YORK · BOSTON · CHICAGO

DALLAS · ATLANTA · SAN FRANCISCO

MACMILLAN AND CO., LIMITED

LONDON · BOMBAY · CALCUTTA

MADRAS · MELBOURNE

THE MACMILLAN COMPANY

OF CANADA, LIMITED

TORONTO

Фотография Альфреда Чени Джонстона\nВ возрасте 70 лет

ВСЁ В ПОРЯДКЕ ВЕЩЕЙ\nАвтобиография

BY IDA M. TARBELL

NEW YORK

The Macmillan Company

1939

Copyright, 1939, by

THE MACMILLAN COMPANY.

Все права защищены — никакая часть этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения издателя, за исключением случаев цитирования коротких отрывков рецензентом в ходе подготовки рецензии для публикации в журнале или газете.

First Printing.

PRINTED IN THE UNITED STATES OF AMERICA

AMERICAN BOOK—STRATFORD PRESS, INC., NEW YORK

To

Sarah A. Tarbell

My Sister and My Loyal Friend

CONTENTS

CHAPTER PAGE

1. MY START IN LIFE 1

2. I DECIDE TO BE A BIOLOGIST 19

3. A COEDUCATIONAL COLLEGE OF THE EIGHTIES 37

4. A START AND A RETREAT 49

5. A FRESH START—A SECOND RETREAT 64

6. I FALL IN LOVE 89

7. A FIRST BOOK—ON NOTHING CERTAIN A YEAR 124

8. THE NAPOLEON MOVEMENT OF THE NINETIES 147

9. GOOD-BYE TO FRANCE 161

10. REDISCOVERING MY COUNTRY 179

11. A CAPTAIN OF INDUSTRY SEEKS MY ACQUAINTANCE 202

12. MUCKRAKER OR HISTORIAN? 231

13. OFF WITH THE OLD—ON WITH THE NEW 254

14. THE GOLDEN RULE IN INDUSTRY 280

15. A NEW PROFESSION 301

16. WOMEN AND WAR 319

17. AFTER THE ARMISTICE 336

18. GAMBLING WITH SECURITY 359

19. LOOKING OVER THE COUNTRY 385

20. NOTHING NEW UNDER THE SUN 398

INDEX 409

ИЛЛЮСТРАЦИИ

AT SEVENTY Frontispiece

PAGE

EARLIEST PORTRAIT 2

OFFICE STAFF OF THE CHAUTAUQUAN, 1888 76

AT McCLURE’S, 1898 156

AT THE AMERICAN, 1907 258

IN A CONNECTICUT GARDEN, 1914 266

AT RED CROSS HEADQUARTERS, PARIS, 1919 338

POSING AS A GARDENER, 1925 360

ALL IN THE DAY’S WORK

1\nМОЙ СТАРТ В ЖИЗНИ

Если бы не паника 1857 года и последовавшая за ней затяжная депрессия, я родилась бы в округе Тейлор, штат Айова. Так планировали мои мама и папа. Однако на самом деле я появилась на свет в рубленом доме в округе Эри, штат Пенсильвания, 5 ноября 1857 года. Это был дом моего деда по материнской линии, пионера Уолтера Рэли Маккалофа. Ни один из домов, где мне доводилось жить впоследствии, не оставлял во мне столь приятных воспоминаний. Это был полутораэтажный дом в стиле Кейп-Код из подогнанных тесаных бревен, с полами из узких плотно подогнанных дубовых досок, обитыми вагонкой стенами, отделанным мансардным этажом и большим камином в гостиной. К нему примыкали раскидистые хозяйственные постройки, где кипела разносторонняя работа фермы, которая в мои времена была вполне успешным предприятием. Больше всего мне запомнилась большая прохладная молочная с дюжинами наполненных чаш на стеллажах, с огромной деревянной чашей, доверху набитой желтым маслом перед отправкой в кадушку, с корзинами яиц и тушками птицы, готовыми к отправке на рынок.

Подобно всем молодым супружеским парам из числа пионеров, чей опыт и происхождение требовали пробивать себе дорогу самостоятельно, мои родители хотели иметь землю. Собственная земля в сочетании с тем, что отец мог заработать своим учительством и ремеслом столяра, означала уверенность в будущем. Это был проверенный путь ранних американцев.

Тщательно оглядевшись по сторонам на северо-западе Пенсильвании, где обосновались семьи их обоих, они решили, что на Западе больше возможностей, и весной 1857 года, через год после свадьбы, мой отец по имени Франклин Самнер Тарбелл отправился на поиски фермы. Денег у него в кармане почти не было, и последние сто пятьдесят миль своего пути он прошел пешком. Как же восторженно он отзывался об участке, который наконец получил! В его письмах рассказывалось о великолепном куполе неба над ним, о далеких просторах прерии, о дивных цветах и птицах, о непрерывном потоке крытых повозок на горизонте — переселенцах, направлявшихся в Калифорнию, на пик Пайкс, в Канзас и Небраску; среди них, как он выяснил, были и прежние поселенцы из Айовы, покидавшие именно тот штат, который еще недавно казался ему вратами в рай.

Он с жизнерадостным энтузиазмом принялся распахивать землю, строить дом для мамы и работать на лесопилке, чтобы расплатиться за пиломатериалы. Он делал всё сам, вплоть до изготовления оконных рам и дверей. Я знаю, как он это делал: насвистывая с утра до вечера, с озорством и нежностью в синих глазах при мысли о скором приезде мамы и их совместном будущем.

По их плану она должна была отправиться на Запад вместе с домашним скарбом в августе. Деньги были подготовлены, как они думали; но прежде чем их успели снять со счета в банке, разразился кризис, и все окружные банки Пенсильвании закрылись. Денег не было нигде, и маме оставалось лишь оставаться на прежнем месте, пока отец изо всех сил старался заработать преподаванием и плотницким трудом на дорогу для нас. Но паника докатилась и до Айовы, иссушив денежные запасы. Люди жили натуральным обменом, сообщал отец. Каким же мучительным было это ожидание для них, особенно если учесть, что ему предшествовала шестилетняя помолвка, каждую неделю которой они оба считали бесконечно длинной!

Прошли осень и зима 1857 года, весна и лето 1858-го. Денег по-прежнему взять было неоткуда, и тогда осенью 1858 года отец отправился в путь, зарабатывая преподаванием по дороге к нам. Прежде чем он нашел школу, он прошел пешком сто восемьдесят миль — шел до тех пор, пока его обувь и одежда не истерлись и не превратились в лохмотья. «Потрепанный и разорившийся», — как он писал об этом, весной 1859 года, когда мне было полтора года, он наконец добрался обратно к маме, всё еще жившей в рубленом доме в округе Эри.

Судя по семейным летописям, я крайне враждебно восприняла близость между этим чужим человеком и моей мамой, которая до того принадлежала исключительно мне. Обхватив маму руками, гласила история, я закричала: «Уходи, плохой человек».

Esther Ann McCullough Tarbell and Ida Minerva Tarbell, November 5, 1858

Теперь перед моим отцом стояла задача заработать денег, чтобы увезти нас в Айову, а перед мамой — продолжать свое терпеливое ожидание. До замужества она дюжину лет преподавала в окружных школах в округе Эри, а также в частной школе своей тетки в Покипси, штат Нью-Йорк. Она была хорошей учительницей, но она была замужем! Значит, ей следовало оставаться со своей семьей до тех пор, пока муж не подготовит для нее дом; так распорядилась моя бабушка, преисполненная самых строгих и лучших новоанглийских правил воспитания леди из девочек. Пусть вы живете в рубленом доме. Вам свысока напоминали, что многие «лучшие семьи» поступали так же во время «освоения страны», но вы должны «никогда не забывать, кто вы есть!» «Помните, что ваш отец — Маккалоф из древнего и почитаемого шотландского клана, его мать — Рэли из рода сэра Уолтера, что я — Сибери, мой двоюродный дед — первый епископ Эпископальной церкви в Соединенных Штатах, моя мать — Уэллс, а ее отец состоял в штабе Вашингтона». Эту литанию были обязаны выучить все четыре ее дочки!

Отца ждала захватывающая работа. За шесть или семь лет до жеنائя, когда он зарабатывал на учебу в Академии Джеймстауна, штат Нью-Йорк, он проводил лето, руководя флотилией из трех или более плоскодонок с товарами, которые доставлялись в торговые пункты на Аллегейни и реке Огайо — неизменно вплоть до Луисвилла, а порой даже вверх по Миссисипи. «Капитан Тарбелл», — звали его члены его маленькой и веселой команды. Река была главной артерией великой страны. К ее водам приходили пионеры и торговцы, учителя, проповедники, ученые, пророки, а также всякие пройдохи, шарлатаны, спекулянты, мошенники и головорезы. Рассказы моего отца о виденном им были одной из радостей моего детства: огромный флот горящих пароходов в Питтсбурге, повешение, речные церкви, проповедники и плавучие театры, дети, не знавшие никакого другого дома, кроме лодки, города, селения и то, что он любил больше всего на свете — ночи, когда лодка тихо плыла вниз по великому Огайо под луной. Неудивительно, что после тех жестоких месяцев работы на обратном пути к нам он ухватился за эту возможность снова возглавить речное предприятие своего джеймстаунского приятеля.

Поездка прошла успешно, и в конце августа 1859 года он повернул назад с деньгами в кармане, чтобы отвезти нас в Айову. Но по мере продвижения на восток он повсюду сталкивался с невероятным ажиотажем. Какой-то человек пробурил скважину неподалеку от лесозаготовительного поселка на северо-западе Пенсильвании — он назывался Тайтасвилл, — пробурил в поисках нефти и нашел ее в огромных количествах. Мой отец, как и большинство людей, ездивших вверх и вниз по Аллегейни и Огайо в те дни, был хорошо знаком с сырой нефтью. Он использовал ее для смазки скрипящих механизмов, а также как лекарство, универсальное средство от всего — сенека-ойл; применял ее при простудах, лихорадке и слабых легких, от которых страдал с детства. Он также знал: существовало мнение, что если каменное масло, как его тогда называли, удастся добывать в достаточных количествах, оно станет более ярким источником света, чем применявшееся повсеместно угольное и китовое масло. Скважина у Тайтасвилла, дававшая от двадцати пяти до ста баррелей в сутки — никто толком не знал сколько именно, — доказывала, что если подобным бурением удастся открыть и другие резервуары или жилы, нефти хватит, чтобы осветить весь мир.

Слухи волновали воображение и разрастались с каждым пересказом. Чем ближе он подходил к округу Эри, тем крупнее казалась скважина. По дороге ему попадались люди пешие и конные, спешившие туда. Стоило взглянуть на это, прежде чем отправляться назад в Айова. Он и взглянул — не только в Тайтасвилле с его первой скважиной, но и ниже по ручью, на котором стояла эта первая скважина и где уже бурились другие. Он назывался Ойл-Крик. А что если нефть будут добывать и дальше? — спрашивал себя отец. Куда они станут ее девать? Им понадобятся цистерны, множество цистерн. Он был уверен, что сможет построить резервуар емкостью не менее чем в пятьсот баррелей. Он так и сказал владельцу скважины, которую бурили вниз по ручью, возле устья притока под названием Черри-Ран: «Покажи мне модель, которая не протекает, и я дам тебе заказ». Он не теряя времени сделал модель и получил заказ.

Здесь открывалась возможность заняться бизнесом, если нефть продолжат находить, — бизнесом, сулившим больше денег, чем он когда-либо мечтал заработать. Более того, он знал все составляющие этого дела и имел опыт обращения с ними. Строительство цистерн требовало его ремесла — плотницкого. Айова могла подождать.

К лету 1860 года он открыл свою мастерскую в устье Черри-Ран рядом со скважиной, на которую получил первый заказ. Наладив работу мастерской, он построил то, чему предстояло стать первым собственным домом моей матери — тем самым домом, ради которого с бесконечной верой и бесконечными страданиями она ждала со дня своей свадьбы четырьмя с половиной годами ранее.

В октябре 1860 года отец вез свое маленькое семейство через предгорья Аллегейни около сорока миль. Нас, детей, теперь было двое, ибо в июле 1860 года родился мой брат Уильям Уолтер Тарбелл, названный в честь обоих дедов. Прямо рядом со своей мастерской отец построил лачугу. В ней были гостиная с альковом, семейная спальня с выкатными кроватями для нас, детей, и кухня. Крытый переход вел в мастерскую, которая вскоре стала радостью моей жизни: здесь лежали огромные стопки длинных, ароматных, кудрявых сосновых стружек, в которые можно было зарываться, устраиваться на дневной сон, украшать свое платье и где можно было дни напролет разыскивать самые длинные и кудрявые.

Но эти стружки и моя любовь к ним пришли позже. Моя первая реакция на новую обстановку была резко отрицательной. Она побудила меня к бунту, который стал первым событием в моей жизни, отложившимся в памяти столь отчетливо, — моментом пробуждения моего сознательного опыта. Этот бунт не был следствием природной испорченности; напротив, это был закономерный и справедливый протест против того, что привычную и любимую мной жизнь и дом отобрали без всяких объяснений, внезапно навязав новую обстановку и новые правила, которые мне не нравились.

Моя жизнь в рубленом доме была полна радостных забот. Там были индюки, утки и цыплята, ягнята, жеребята и телята, котята и щенки — у меня никогда не было недостатка в товарищах по играм. Летом вокруг зеленели деревья, леса и цветы, а зимой потрескивал большой камин с попкорном и кленовой карамелью, и я, единственный внук или внучка, находилась в самом центре этого мира. Но к чему я попала? Как понимала мама, это было опасное место: бурный ручей бурлил прямо у стены дома, неподалеку зияли вырытые в земле нефтяные ямы, а у самого крылья манила приключенческими забавами буровая вышка. Неудивительно, что предупреждения, выговоры и временами порки преследовали меня по пятам. Более того, я больше не была центром вселенной: младенец заполнил ее руки — «мои» руки! Какой-то чужой человек отдавал мне приказания и претендовал на нее — «мою» маму.

Этого нельзя было вынести, и вот ноябрьским днем, сразу после моего третьего дня рождения, я объявила, что ухожу. «Возвращаюсь к бабушке». «Очень хорошо», — сказала мама. Я знала дорогу, по которой шли мужчины, уходя из мастерской, и последовала по ней, но недалеко. Через долину, где мы жили, проходила насыпь. Детским глазам она казалась высоченной горой, и чем ближе я подходила, тем выше она выглядела — всё выше и чернее. И тут, внезапно подойдя к ее подножию, я сообразила, что никогда не бывала по ту сторону, что я не знаю дороги к бабушке. Я поняла, что потерпела поражение, и присела на землю, чтобы всё обдумать. За все прошедшие с тех пор годы, сколько раз мне ни доводилось сталкиваться с поражением и осознавать необходимость отступления, я неизменно видела перед собой ту самую маленькую фигурку перед черной горой — фигурку, с тоской глядящую на тускло светящуюся в наступающей темноте лачугу с огоньком в окне.

Наконец я медленно повернула назад к дому и села на ступеньки. Прошло немало времени, прежде чем дверь отворилась и мама удивленным голосом произнесла:

«Айда, неужели ты! А я думала, ты ушла к бабушке».

«Я не знаю дороги», — смиренно ответила я.

«Ну хорошо. Заходи ужинать».

Именно тогда зародилось уважение к матери, к ее мудрости в преодолении тяжелых жизненных ситуаций. Меня не стали наказывать; над моим поступком не смеялись; меня приняли. Много лет спустя она рассказывала мне о том несчастном часе, когда она со слезами на глазах смотрела из окна на то, как я решительно ухожу и как поникшей возвращаюсь обратно, но твердо решила, что я должна усвоить этот урок. Это был урок мудрости, которому она следовала неукоснительно. Мама всегда позволяла мне доводить мои бунты до конца и возвращаться, когда я сама того пожелаю, не задавая лишних вопросов.

За три года нашей жизни в лачуге на равнине произошел лишь один эпизод, который обладал для меня тем же качеством самопознания, что и этот бунт. Это была моя первая попытка проверить всё на практике. Ручей, протекавший рядом с домом, был стремительным, шумным, а в половодье — опасным для детей. Зачарованно наблюдая за ним, я заметила, что некоторые предметы плавают на поверхности, а другие идут ко дну. Мне стало любопытно, что случится с моим младшим братом, который тогда еще носил детские платьица, если его туда бросить. Мне непременно нужно было это выяснить. Рядом с домом находился пешеходный мостик, и однажды, когда я думала, что за мной никто не наблюдает, я отвела его туда и столкнула в воду. Его платьице расправилось и удержало его на плаву. К счастью, в этот момент его крики привлекли внимание работавшего неподалеку мастера, и мальчика спасли. Меня, должно быть, отшлепали; об этом я ничего не помню, кроме умиротворения удовлетворенного любопытства и уверенности в том, что мой брат относится к категории предметов, которые плавают.

Всё, что я действительно помню из тех ранних дней, касается лишь моих личных открытий — открытий того, каким человеком я была и какова природа окружавших меня вещей, возбуждавших мое любопытство. Определяя, был ли детский опыт достаточно глубок, чтобы запечатлеться в памяти, или я знаю о нем лишь с чужих слов, я всегда проверяю себя так: если память подлинная, событие разворачивается в декорациях — в обстановке с фоном, выходами, входами и реквизитом. Я знаю, что помню свой бунт и поражение, потому что всегда вижу это как сцену из спектакля, в которой каждая деталь и каждая реплика отчетливы.

О беременных переменах, причудливых и порой трагических событиях, происходивших вокруг меня, я не помню ничего; однако их неопределенность и опасности были частью нашей повседневной жизни.

Была ли нефть в земле в количествах, оправдывавших колоссальные усилия по ее поиску, не знал никто. Если нет, то мастерская и лачуга оказывались пустой тратой сил — еще одной долгой задержкой на пути в Айову. Всю зиму 1860 и 1861 годов отец задавался этим вопросом; но в 1861 году на него был получен ответ, когда вверх и вниз по Ойл-Крик одна за другой забили фонтанирующие скважины, дававшие от трехсот до трех тысяч баррелей в сутки, — «фонтанирующие скважины», «настоящие фонтаны», «струи», как их называли за мощные потоки, взмывавшие прямо в небо на высоту от ста до двухсот футов и падавшие маслянисто-черно-зелеными брызгами на окрестные пейзажи.

Они несли в себе и смертельную опасность, в чем Нефтяной регион убедился к своему горю из-за катастрофы почти на пороге нашего дома в Черри-Ран. Это произошло вечером 17 апреля 1861 года. Новость о падении форта Самтер только что дошла до поселка, столь удаленного от железнодорожных и телеграфных линий, и все мужчины городка после ужина собрались в том или ином месте, чтобы обсудить обстановку. Что это значило? Что предпримет Президент? Мой отец сидел на бочке из-под крекеров в единственном универсальном магазине. Пока он и его друзья беседовали, в помещение вбежал человек и сообщил собравшимся, что в скважине на окраине города вскрыта новая нефтяная жила. Ее владелец, Генри Роджерс, углублял бурение, и нефть хлынула фонтаном поверх вышки. Великолепная новость для общины, всё еще сомневавшейся в масштабах своего месторождения. Великолепная новость для отца. Она означала цистерны. Все сорвались с мест и бросились к скважине в тот момент, когда землю сотряс мощнейший взрыв. Чья-то неосторожная искра воспламенила газ, который распространился от текущей нефти и окутал всё вокруг. Прежде чем отец добрался до места, девятнадцать человек, среди которых был и его друг, владелец скважины Генри Роджерс, сгорели заживо. Сколько людей спаслось и в каком они были состоянии, не знал никто.

Поздно ночью, когда мои родители были охвачены горем, они услышали у двери шаркающие звуки. Выглянув наружу, они увидели перед собой ужасное зрелище: человека, обожженного и распухшего до неузнаваемости, но все еще живого, достаточно живого, чтобы назвать свое имя, — одного из их друзей. Мама впустила его внутрь, и альков превратился в больницу. Недели напролет она ухаживала за ним — такова была доля женщины в общине пионеров, долг, который она принимала как должное. Благодаря ее заботе этот человек выжил. Реликвии той трагедии долго оставались в нашем доме: стеганые одеяла и покрывала, сшитые ею для Айовы, были испачканы льняным маслом, но выбросить их было слишком жалко.

Но всё это воспринимается как нечто прочитанное в книге, как нечто ставшее еще более пронзительным с годами, когда я оказалась способна прочувствовать, чем стали для моей матери те долгие недели ухода за изувеченным человеком.

Бизнес процветал, мастерская расширялась. Мало что помню я из этого периода, как и о возросшем бытовом комфорте или переезде в новый дом на склоне холма над городком, к тому времени известным как Раусвилл. Но перемену в восприятии окружающего мира я помню отчетливо. Мы жили на краю действующего нефтяного промысла и нефтяного городка. Ни одна человеческая индустрия в свои ранние годы не была столь разрушительной для красоты, порядка и приличий, как добыча нефти. Вокруг нас вырастали вышки, ютились машинные домики и цистерны; земля вокруг них была изрезана и отсырела от отходов насосов, которые регулярно поднимали на поверхность песок, глину и породу, преодолеваемые буром. Если нефть находили, если скважина фонтанировала, каждое дерево, каждый куст, каждая травинка в окрестностях покрывались черной смазкой и были обречены на гибель. Смола и нефть пачкали всё. Если же скважина оказывалась сухой, после нее оставались покосившаяся вышка, груды мусора и маслянистые ямы, поскольку в те времена убирать за собой было не принято.

Но мы покинули центр этого беспорядка, перебрались на склон холма и глядели на него сверху; а я его больше и не замечала, потому что напротив нас возвышался косогор, столь крутой, что его никогда не бурили. Он утопал в вечно меняющейся красе деревьев и кустарников: в белых цветах ирги и красных кленах, в длинных гирляндах лавра и азалии весной, во всех оттенках зеленого летом, в багрянце, золоте, рыжеватых и коричневых тонах осени, в укутанных инеем и снегом деревьях зимой. Из-за деревьев мне были не видны вышки. Склон над нашим домом и тропинки, петлявшие по нему, превратились в излюбленную игровую площадку. Я была не единственной, кому предстояло забыть безобразие долины и пронести через всю жизнь воспоминание о красоте тех склонов. Годы спустя мне довелось довольно близко узнать одну из величайших фигур в нефтяной промышленности — Генри Х. Роджерса, который тогда был исполнительным директором компании «Стандарт Ойл». В беседах о заре зарождения отрасли мы выяснили, что в тот самый момент, когда я начинала бегать по холмам над Раусвиллом, он управлял небольшой нефтеперерабатывающей фабрикой на ручье и жил на склоне холма прямо под нашим, отделенный лишь узким оврагом, по обеим сторонам которого вилась тропинка. «По этой тропинке, — рассказывал мне мистер Роджерс, — я каждый понедельник носил наше белье стирать, а по субботам ходил за ним. Наверное, я видел, как ты собирала цветы на своей стороне оврага. Как же там было красиво! Я никогда не был так счастлив». Это воспоминание Генри Х. Роджерса — лишь одна из нескольких причин, почему мне искренне симпатичен столь отменный пирець, какого только носила земля Уолл-стрит.

Вскоре после нашего переезда в дом на холме нефтяной край, переживавший тогда период спада, всколыхнула весть о том, что в десяти милях от Раусвилла, в Пайхоле — уединенном месте, о котором ветераны бизнеса никогда и не помышляли, — ударила мощная скважина. Эта новость вызвала безумную суматоху. Пестрая толпа людей с деньгами и без гроша в кармане, с малейшими понятиями о приличиях и без них, искавших концессии, работу, приключения, азарт и легкой наживы, двигалась пешком или верхом по долине Черри-Ран прямо на виду у нашего дома.

Отец одним из первых воспользовался открытием в Пайхоле, открыв там свои мастерские по изготовлению цистерн и ведя колоссальную торговлю в течение недолгой жизни этого месторождения. Оно «прогорело» в 1869 году. Он ездил туда и обратно из своей мастерской на маленькой верховой лошадке — прекрасном создании по кличке Флора, обычно имея при себе значительные суммы денег. Округ кишел головорезами, и истории о грабежах были обычным делом. Когда он задерживался с возвращением, мама измеряла комнату шагами, заламывая руки. В те вечера я никогда не могла лечь спать до его приезда — не из-за того, что разделяла ее тревогу, а из-за сопутствовавших этому волнения и таинственности. В моем воображении запечатлелся его драматический образ — этакий Пол Риверик, мчащийся по уединенной дороге с поводьями Флоры в одной руке и пистолетом в другой. Но он неизменно возвращался домой, всегда привозил выручку, которую должен был хранить в крошечном железном сейфе в своем офисе, пристроенном к дому, пока не мог отвезти ее в Ойл-Сити, где держал счет в банке.

Теперь, когда я оставила равнину позади, моя жизнь стремительно осознавалась глубже, а восприятие становилось зрелее. Именно здесь я впервые столкнулась с трагедией лицом к лицу. Это было весной 1865 года. Отец поднимался в гору, мы с мамой поджидали его. Обычно он шел бодрым шагом, высоко подняв голову, но на сей раз шаги его были тяжелыми, а голова опущена. Мама бросилась ему навстречу со криком: «Франк, Франк, в чем дело?» Ответа я не расслышала; но мне навсегда запомнилось, как мама отпрянула от его слов, зарыдала, уткнувшись лицом в передник, и побежала в свою комнату, рыдая так, будто ее сердце разрывалось на части. А затем дом затворили, на всех дверях появились траурные ленты, и мне сказали, что Линкольн мертв.

С той поры это имя стало синонимом трагедии и тайны. Почему столько скорби из-за человека, которого мы никогда не видели и который не принадлежал нашему миру — моемё миру? Неужели за пределами кольца холмов, среди которых я жила, существовало нечто, имевшее ко мне отношение? Почему и каким образом этот таинственный внешний мир касался меня?

Вскоре мне предстояло узнать, что трагедия не всегда приходит из таинственных далей. Какая цепь катастроф потребовалась для того, чтобы научить мужчин и женщин, развивавших новую индустрию, постоянному риску, которому они подвергались, обращаясь с сырой или очищенной нефтью! Беда постучалась прямо в наши двери, когда соседская женщина, спешившая растопить кухонную плиту, плеснула масло на дрова, не убедившись в отсутствии тлеющих угольков в топке. Прогремел страшный взрыв, и она вместе с двумя прибежавшими на помощь женщинами обгорела дотла. Я слышала вокруг себя полные ужаса шепотки. Отказ рассказать мне о случившемся породил жгучее любопытство. Я уловила, что тела положили в доме неподалеку, и, когда никто не видел, прокралась туда, чтобы взглянуть на них. Ночи напролет после этого мой сон был прерывистым.

Тайна смерти в конце концов коснулась и нашей семьи. В доме на холме родился четвертый ребенок — мы всегда звали его «малыш Фрэнки», — голубоглазый, как отец, самый лучезарный из нас всех. Несколько недель в один из сезонов он лежал в гостиной, борясь за жизнь: скарлатина — болезнь, внушавшая матерям тех лет больший ужас, чем даже оспа. Каждое утро я беспомощно и в отчаянии стояла за дверью, за которой малыш Фрэнки кричал и боролся с доктором. Я помню даже по сей день, как долго белели следы на костяшках моих пальцев после того, как агония за закрытой дверью стихала и мои сжатые кулаки разжимались.

Малыш Фрэнки умер и превратился в трогательное и любимое предание нашей семьи. Моя младшая сестренка, которая вела отчаянную и успешную борьбу с этой болезнью, признавалась мне, что не могла понять, почему отец с мамой плакали, когда поминали Фрэнки.

«Если они хотят увидеть его, — думала она, — почему бы им не приставить лестницу от макушки холма прямо к небу, в рай, и не подняться? Если Фрэнки там, Бог позволил бы им взглянуть на него».

Я уже говорила, что мое первое воспоминание о Линкольне — это отпечаток трагедии его гибели. И дело было вовсе не в недостатке материалов о нем в нашем доме. Отец являлся ярым республиканцем. Еще в 56-м он писал из своей поездки по реке: «Ура Фремонту и Дейтону». Как только у него появились деньги сверх насущных потребностей семьи, он оформил подписку на «Харперс Уикли», «Харперс Мансли», «Нью-Йорк Трибюн» и начал покупать книги. Из всего этого я помню только «Уикли» и «Мансли». Мы с братом часами лежали на животе, задрав пятки, перелистывая захватывающие страницы военных выпусков; но ничто из этого не задерживалось в моем сознании — ничто меня не касалось. Лишь теперь, когда я возвращаюсь к подшивкам тех старых газет, мне слышится шепот чего-то некогда близкого.

О «Мансли» у меня сохранились более отчетливые воспоминания. Именно по нему я впервые начала свободно читать. Множество уединенных пикников я устроила с «Мансли» под терновыми кустами на холме над Ойл-Крик, захватив с собой корзинку с едой. В семейной кладовой до сих пор хранятся номера «Харперс Мансли», испачканные лимонным пирогом, который выпадал из рук, когда я слишком глубоко уходила в чтение. Здесь я прочитала своего первого Диккенса, своего первого Теккерея, свою первую Мэриан Эванс, подписывавшуюся тогда именем Джордж Элиот. С творчеством Уилки Коллинза я впервые познакомилась в «Уикли». Великая литература — и вся пиратская, как мне предстояло узнать много позже. Моя подруга Виола Росеборо рассказывает, что в то время читала изданные пиратским способом карманные томики Диккенса от издательства «Харпер». До меня они дошли гораздо позже.

Впрочем, далеко не всё чтение увлекало меня столь пристойным образом. Тайком я проглатывала запрещенное в доме издание — «Полис Газетт», принадлежавшее мужчинам, жившим при доме, ибо у нас вечно толклись мужчины: люди разной степени приемлемости для моей матери, но все до единого необходимые для предприятий моего отца. Дела разрослись; появились приказчики, управляющие, рабочие. В такой пионерской общине, как наша, подыскать удобное жилье одиноким мужчинам было непросто. Родители, оба выросшие на ферме, воспринимали размещение и кормление наемных работников как нечто само собой разумеющееся. Так что обустройство нашего дома для содержания определенного круга связанных с отцовским бизнесом мужчин соответствовало и их опыту, и насущной необходимости. Для ночлега на склоне холма построили барак; по утрам и вечерам работники сидели за семейным столом. Маме не нравилось принимать у себя людей, чьи манеры и привычки она зачастую решительно не одобряла; но она побывала школьной учительницей не зря и твердо проводила в жизнь свои представления о дисциплине. Она не терпела сквернословия, пьянства и грубых манер и уж точно не позволила бы «Полис Газетт» переступить порог нашего дома. Однако у мужчин газета имелась, и время от времени, когда мы с братом играли возле барака, мне ничего не стоило стащить номерок и унести его в уединенный уголок, где мы с лучшей подружкой без тени стыда и полного непонимания рассматривали ее грубые и жестокие иллюстрации. Если они и были непристойными, мы об этом решительно не догадывались. От женщин исходило какое-то легкомысленное веселье, а от мужчин — вызывающая лихость: грешно, полагали мы, но оттого не менее интересно.

Одной из причин, почему «Полис Газетт» так завораживала меня, было то, что в ней изображалась жизнь, которая, как я знала, бурно процветала в соседнем поселке — том самом, где у отца были мастерские, возглавляемые управляющим, который вместе со своей сестрой был другом семьи, и куда мне часто разрешали ездить в гости. Это поселение, Петролеум-Сентер, по общему молчаливому согласию превратилось в «омут греха» Ойл-Крик.

Открытие нефти, крепнущая уверенность в том, что зарождается новая индустрия, и приток денег в Нефтяной регион быстро привлекли целую армию вторжения из мужчин и женщин, искавших легкой наживы. Это было новое и благодатное поле для мошенников, авантюристов и эксплуататоров порока во всех его проявлениях. Они спешно открывали лавочки в каждом селении и, к чести мужчин Нефтяного региона, обычно изгонялись оттуда силами стихийно организованных комитетов бдительности.

В Раусвилле «веселая лодочка», поднявшаяся по ручью в ту первую зиму и пришвартовавшаяся неподалеку от отцовской мастерской, среди ночи была отвязана от берега. На следующее утро ее гости с удивлением обнаружили себя плывущими вниз по Аллегейни и были вынуждены возвращаться пешком. С той поры явный порок обходил город стороной. Но когда богатство хлынуло из недр земли в Петролеум-Сентере, царило слишком большое возбуждение, чтобы думать о порядке и приличиях. Прежде чем кто-либо успел опомниться, город кишел всеми известными формами распущенности и беззакония. Когда мне наконец разрешили навестить наших друзей в тех краях, я украдкой, чинно вышагивая вдоль улицы, разглядывала пивные, танцзалы, публичные дома и подмечала множество любопытных деталей. Дом, где мы гостили, стоял на косогоре и выходил окнами на один из самых печально известных танцевальных залов Нефтяного региона — заведение Гаса Райла. Нередко по ночам я вставала с постели и наблюдала за этим длинным низким зданием, откуда доносились громкий смех, фривольные песни, крики и ругань. Позднее к притягательности Гаса Райла примешался ужас, ибо однажды ночью там застрелили парня из Раусвилла.

Если Петролеум-Сентер давал мне возможность удовлетворить любопытство к вещам из мира, о котором мне полагалось ничего не знать, то он же косвенным образом пробудил во мне интерес к звездам — одно из прекраснейших увлечений моей юности. Отец стал свидетелем скорого ухода деревянных нефтяных цистерн, появления железных и направил капитал на приобретение статуса нефтедобытчика. Одним из его первых вложений стала покупка нефтяной фермы на холмах над порочным городом, возбуждавшим столь сильное любопытство. Его партнер по этому предприятию, М. Е. Хесс, жил на ферме вместе с семьей. В той семье росла дочка моих лет по имени Айда. Мы подружились и ходили друг к другу в гости при любой возможности. Мне этот шанс выпадал часто, когда мистер Хесс, отправляясь верхом с попутчиком по холмам в Раусвилл для совещания с отцом, отпускал спутника и забирал меня с собой, обычно под покровом ночи. У него была прекрасная пара верховых лошадей — «Хай Флай» и «Шу Флай». Мой первый опыт верховой езды заключался в том, что я следовала за ним на «Шу Флай» по холмам в темноте.

Мистер Хесс был совершенно необыкновенным человеком — образованным, с поэтической жилкой. По дороге он то и дело останавливался, чтобы назвать звезды, прочертить созвездия и повторить связанные с ними легенды. Именно тогда во мне впервые пробудилось осознание пространства, его красоты и чего-то большего, чем просто красота.

Это стало неплохим противовесом тому, что я впитывала в городке под фермой на холме и видела на страницах «Полис Газетт», так безупречно иллюстрировавшей тамошнюю жизнь.

Но на меня воздействовали и другие исцеляющие силы. Люди, составившие комитет бдительности с целью избавить Раусвилл от засилья коммерциализированного порока (отец был в их числе), озаботились созданием институтов цивилизованного общества — прежде всего церкви.

Мужчины и женщины, собиравшиеся строить эту церковь и поддерживать ее, решили, что она будет принадлежать к той конфессии, представителей которой в общине насчитывалось больше всего. Больше всего оказалось методистов, и потому мои родители, бывшие пресвитерианами, стали методистами и оставались ими до конца. Их поддержка была активной. Мы не просто ходили в церковь; мы оставались на классные собрания; мы посещали воскресную школу, где у отца и матери были свои классы; мы ходили на молитвенные собрания в среду — или в четверг? А когда случалось возрождение веры, мы ходили туда каждый вечер. На десятом или одиннадцатом году жизни я «вышла вперед» не из-за чувства вины, а потому что так делали все остальные. Ощущение греховности настигло меня уже после окончания службы, когда меня уложили спать в постель. Пока я стояла на коленях у скамьи кающихся, меня не покидало острое сознание того, как прекрасно длинные пунцовые ленты с моей шляпки должны смотреться на моем кремовом пальто. Осознание этого лицемерия поразило меня в самое сердце. Тогда я осознала себя грешницей, и облегчение, которое я искала в молитве, было искренним. Я никому не исповедовалась. Это был совсем не тот грех, о котором толковали другие неофиты. Но это пробудило во мне самоанализ: я поняла, что зачастую, произнося вежливые или подобающие слова, я думаю совершенно иначе. Долгое время меня тайком угнетала мысль о том, что лишь во мне одной журчит подземная река мыслей. Позднее я стала подозревать, что и остальные люди таковы, что под произнесенными словами всегда течет невысказанная мысль. Это заставило меня с опаской относиться к незнакомцам.

Сторона моей жизни, которая до сих пор глубоко трогает меня при воспоминаниях, — это непрерывные старания родителей дать мне так называемые преимущества, употребить возрастающий доход на пробуждение и развитие во мне вкуса к вещам, в коих им самим всегда отказывали. Они хотели наполнить дом музыкой, и нашей величайшей гордостью стало великолепное квадратное пианино Брэдбери — поистине благородный инструмент с одним из самых прекрасных, мягких тембров, какие мне доводилось слышать.

В поселке объявился учитель музыки, и меня немедленно усадили за упражнения на пять пальцев, заставляя корпеть над ними и всем тем, что за ними следовало, на протяжении многих лет; однако радости в этом занятии я не находила. Не исключено, что с другими преподавателями струны моей души и удалось бы затронуть, поскольку при всей своей необузованности я не лишена определенного музыкального слуха.

Впрочем, механику игры на фортепиано я освоила достаточно хорошо, чтобы впоследствии стать одной из постоянных исполнительниц в средней школе городка, куда нам предстояло переехать, — Тайтасвилла, штат Пенсильвания. Я бы ничего этого не вспомнила, если бы двое моих старых друзей из Тайтасвилля, товарищей по школе, не рассказали мне, что я была одной из трех или четырех девочек, игравших на фортепиано во время утренних линеек, что я порой исполняла свои концертные пьесы и что однажды оказалась участницей сценки, которую они вспоминали с хохотом. Они поведали, что я играла в четыре руки с одноклассником. Мы либо сбились, либо не сошлись в темпе — остановились вовсе, выяснили отношения, начали сначала и на сей раз доиграли без сучка и задоринки; но об этом своем вкладе в музыкальную жизнь тайтасвиллской средней школы я знаю лишь со слов других.

Попытки отца и матери приобщить меня к внешнему миру запомнились мне гораздо отчетливее, нежели усилия разбудить мой интерес к книгам и музыке. Бывали небольшие поездки, однажды даже в Кливленд — всей семьей, с чудом «лучшего отеля», новыми шляпками, пальтишками и охапками игрушек. Бывало лето на ферме всего в тридцати милях от дома. Больше всего запомнились и полюбились поездки на целый день с пикниками. Никто не поймет социальную жизнь огромной части американского народа конца девятнадцатого века без уяснения той роли, которую пикник играл в их жизни. Семья Тарбелл относилась к пикникам настолько серьезно, что располагала особым снаряжением: прочными рыночными корзинами, жестяными кружками и тарелками, стальными ножами и вилками, жестяными ложками и потрепанными салфетками (бумажных тогда еще не знали). Меню было неизменным, словно на День благодарения: телячий рулет, холодный говяжий язык, сваренные вкрутую яйца — «по два штуки», масляные сухарики, пряные персики, желе, маринованные огурцы, пикули, печенье, пончики (мы называли их жареными пирожками) и фирменный семейный пирог. И есть полагалось досыта.

Самыми грандиозными нашими вылазками на пикники в те дни были поездки на озеро Шотоква — очаровательный водоем всего в пятидесяти милях от дома. У верхнего конца озера раскинулся старинный городок округа Шотоква — Мейвилл; у его подножия лежал Джеймстаун, где отец несколько лет учился в академии и откуда во время каникул отправлялся в ежегодные плавания вниз по Огайо. Нагрузившись огромными корзинами с едой, мы садились на утренний поезд до Мейвилла, делали там пересадку на маленький белый пароходик, зигзагом преодолевали всю длину озера миль в двадцать, останавливаясь у каждого причала. По пути мы обедали, а по прибытии в Джеймстаун отправлялись в центр города, чтобы выпить бутылочку «газировки». Затем следовало медленное возвращение домой, куда мы прибывали затемно, утомленные счастьем.

В трех-четырех милях от Мейвилла на западном берегу озера выступал в воду поросший лесом мыс — Фэр-Пойнт, где в те времена проводились лагерные собрания методистов; там мы порой останавливались на весь день. Нам это место нравилось меньше, чем поездки в Джеймстаун; впрочем, отец тоже не жаловал его.

2\nЯ РЕШАЮ СТАТЬ БИОЛОГОМ

Прошло пять лет в доме на холме, и вот в 1870 году, когда мне исполнилось тринадцать, я оказалась в Тайтасвилле, штат Пенсильвания, в новом доме, построенном отцом. Каким же показательным для непостоянства тогдашних нефтяных городков и в то же время для бережливости отца был этот дом! С самого начала бума в Пайхоле он, как я уже говорила, зарабатывал деньги — больше, полагаю, чем мог когда-либо вообразить; а затем примерно в 1869 году, практически без предупреждения, всё рухнуло, как выражались местные жители. Из-за этого краха отцовские мастерские там закрылись, но он также обеспечил нас всем необходимым для строительства дома. За тот бурный период развития длиною всего в четыре года вырос город с населением около двадцати тысяч человек и несколькими крупными отелями, среди которых выделялся отель под названием «Бонта Хаус». В нем были детали, приводившие отца в восторг: длинные французские окна, поистине великолепные чугунные кронштейны, поддерживавшие веранды, и красивая отделка деревом. Говорили, что постройка «Бонта Хаус» обошлась в 60 000 долларов, однако его владельцы с радостью приняли 600 долларов, предложенных отцом, когда город «взлетел на воздух». Он выплатил деньги, разобрал здание до основания, погрузил чугунные кронштейны, прекрасные двери, окна, молдинги и, полагаю, немалую часть пиломатериалов на подводы и перевез за десять миль в Тайтасвилл, где из них построил дом, ставший нашим очагом на долгие годы.

Тайтасвилл не был похож на Раусвилл, внезапно выросший из грязи с туманными перспективами на будущее, подобно грибу. Это было солидное поселение, возникшее за два десятка лет до открытия нефти, небольшое, но крепкое, где несколько семей сколотили состояния главным образом на лесозаготовках, владели добротными домами и ревностно оберегали порядок и приличия.

Открытие нефти наводнило поселок сотнями искателей удачи. Они стекались со всех концов пешком, верхом и на повозках. Ближайшая железнодорожная станция находилась в шестнадцати милях, и дороги вкупе с ведущими к городу полями вскоре были разбиты тяжелым транспортом до неузнаваемости, а улицы временами становились непролазными из-за грязи.

Новой индустрии требовались механизмы, инструменты, лес — и чем сильнее она разрасталась, тем выше становился спрос. Тайтасвилл, колыбель всей этой деятельности, а также ворота к ручью, должен был обеспечивать пищей и кров караваны незнакомцев, предоставлять помещения для их промыслов, офисы для спекулянтов и брокеров, торговцев нефтеносными землями и концессиями, нефтяников, инспекторов и чертежников — всех участников масштабной деловой организации, необходимой для развития отрасли. В 1862 году этот прирост удвоился с прибытием железной дороги, соединившей город в шестнадцати милях отсюда с Востоком и Западом. Демобилизация армии в июне 1865 года вызвала новую волну наплыва: прибывали мужчины всё еще в форме, с винтовками и вещмешками за плечами. Большая часть этого свежего притока направлялась к месту новейшего ажиотажа — в Пайхол.

При всей охватившей его панике Тайтасвилл отказывался расставаться со своими представлениями о том, каким должен быть город. Он поддерживал относительный порядок, вел непрекращающуюся борьбу с карманниками, пьяницами и распутниками; и в этом его поддерживало всё возрастающее число мужчин и женщин, которые, обретя свой шанс на состояние в нефтяном деле, желали иметь город, пригодный для их семей. Следом за церквами наибольшего внимания удостаивались школы. Именно тайтасвиллские школы убедили отца и мать сделать этот город своим постоянным домом.

Однако поначалу учеба в школе не занимала сколько-нибудь серьезного места в системе моих приоритетов. Я ходила туда по принуждению и не испытывала никакого интереса к происходящему. Мне исполнилось тринадцать, но прежде мне никогда не доводилось бывать в переполненной аудитории. В маленькой частной школе учительница была мне другом. Здесь же я не замечала, чтобы преподавательница вообще знала о моем существовании. Вскоре я стала прогульщицей; но распорядительница этой классной комнаты разбиралась в своем деле лучше, чем я предполагала. Она умела вычислять прогульщиков, и однажды, когда я явилась после необъяснимого отсутствия, она неожиданно набросилась на меня сокрушительным выговором. Не припомню, чтобы я испытывала стыд или унижение — лишь изумление, но нечто во мне пробудилось. Полагаю, именно тогда во мне зародилось уважение к мнению окружающих; по крайней мере, в ту же секунду я превратилась в образцовую ученицу.

Несколько месяцев спустя я перешла в старшую школу; и когда в конце года при всеобщем стечении народа подвели итоги успеваемости, я оказалась на вершине доски почета. Никто не мог удивиться сильнее меня. Я не стремилась на доску почета: я просто делала то, чего от меня ждали, как я это понимала, и вот я оказалась на самом верху. Помню, я отнеслась к этому крайне серьезно. Достигнув вершины однажды, я понимала, какая ответственность на меня возлагается. Я не могла подвести отца с матерью или учителей, поэтому продолжала учить уроки. Это во многом напоминало успешную игру. Мне нравилось решать математические задачи и справляться с переводами — неплохие головоломки, хотя о том, что они имеют какое-то отношение к моей реальной жизни, я и не подозревала. И тут внезапно среди этих заданных мне загадок я обнаружила в некоторых учебниках то заветное слово, которое освободило мое любопытство, разожгло жажду знаний и заставило меня самостоятельно искать ответы на вопросы, выходящие за рамки этих книг. Учебники, совершившие со мной такое, принадлежали к серии, над которой современный учитель, пожалуй, только посмеялся бы: «Четырнадцать недель Стила по зоологии, геологии, ботанике, натурфилософии и химии».

Здесь я внезапно оказалась на почве, которая имела для меня хоть какой-то смысл. С самого детства растения, насекомые, камни были тем, что я видела, отправляясь за город, тем, что приносила домой, чтобы засушивать, складывать в баночки и «захламлять дом». Холмы вокруг Раусвилла были богаты сокровищами для такого коллекционера, но никто никогда не учил меня ничему, кроме их общеупотребительных названий. Я никогда не осознавала, что они могут быть предметом изучения, подобно латыни, геометрии, риторике и прочим бессмысленным занятиям. Они были слишком увлекательны. Но здесь мое удовольствие стало моей обязанностью. Учеба внезапно стала захватывающей. Теперь я могла оправдать свои прогулки по холмам перед завтраком, оправдать свои «коллекции», и вскоре я поняла, кем стану, — ученым. Жизнь начинала казаться прекрасной, ведь то, что я любила делать больше всего, имело под собой основание. Несомненно, этому подъему способствовало общее жизнелюбие семьи в наших новых условиях жизни.

Дела в бизнесе отца шли хорошо; появилось благополучие, какого мы никогда не знали, предметы роскоши, о которых мы никогда не слышали. Наше первое Рождество в новом доме отмечалось с размахом. Далеко позади осталось то первое Рождество в лачуге на равнине, когда не было ничего, кроме орехов да конфет, и мама с папой обещали: «Подождите, только подождите, этот день настанет». День настал: великолепная рождественская елка, бархатный плащ и шуба для моей матери. Я понятия не имею, что досталось остальным из нас, но эти пальто стали вехой в моей жизни — моим первым представлением об элегантности.

Это семейное процветание было характерно для всего города. Тайтасвилл жил весело, уверенный в своем будущем. Он тратил деньги на школы и церкви, строил Оперный театр, где вскоре должна была выступать Янаушек, а Кристина Нильссон — петь. Строилось все больше и больше прекрасных домов. Его главная улица была выровнена и приведена в такой порядок, что зимой и летом по будням ровно к четырем часам ее освобождали для выгула резвых лошадей, которых импортировали богачи. Когда наступал Новый год, каждая женщина принимала гостей — на столе стояли вино, пирожные, салаты, холодное мясо, — и каждый мужчина отправлялся с визитами. Иными словами, Тайтасвилл приобретал столичный лоск, ведомый несколькими горожанами, которые знали Нью-Йорк и его нравы и даже запросто рассуждали о Джее Гулде и Джиме Фиске, оба из которых, вполне естественно, положили на нас глаз. Разве дорога Эри, набивавшая в тот момент карманы за счет нефти, не считала ее одним из своих самых прибыльных грузов? Мы были зерном для их мельницы.

Для уверенности были основания. За дюжину лет, прошедших с момента бурения первой скважины, долина Ойл-Крик дала почти тридцать три миллиона баррелей сырой нефти. Добыча, транспортировка, переработка, сбыт, экспорт и производство побочных продуктов превратились в организованную отрасль, у которой, как теперь считалось, было блестящее будущее.

Затем этот веселый, процветающий город внезапно получил удар под дых. Независимый во всем, кроме транспортировки (и отчасти в ней — благодаря нефтепроводам, которые он быстро прокладывал к пунктам отгрузки), он зависел от железных дорог в деле доставки своей сырой нефти на сторонние перерабатывающие предприятия и отправки как сырья, так и нефтепродуктов к морскому побережью. Это был прибыльный и стабильный трафик, за который, как чувствовали в Нефтяном регионе, железные дороги должны были быть благодарны; но удар нанесли именно они. Несколько переработчиков за пределами региона — в Кливленде, Питтсбурге, Филадельфии — состряпали поразительную схему и сумели убедить в ее выгодности железные дороги. Согласно этому грандиозному плану, члены синдиката получали возможность перевозить сырую и очищенную нефть дешевле, чем кто бы то ни было на стороне. И тогда, о чудесное изобретение! — помимо своего преимущества, они получали возврат части фрахта с каждого барреля нефти, отправленного кем-либо, не входящим в эту группу. Участники компании «Саут Импрувмент», как назывался этот шедевр, вознаграждались за отправку грузов, а те, кто не входил в нее, подвергались двойному штрафу. Разумеется, схема была секретной. Нефтяной регион узнал о ней лишь тогда, когда она уже реально заработала в Кливленде, штат Огайо, и информация просочилась наружу. Что это означало для Нефтяного региона? Это означало, что человек, добывавший нефть, и все сторонние переработчики полностью оказывались во власти этой группы, которая при желании могла устанавливать цены как на сырую нефть, так и на нефтепродукты. Но этот план не мог выдержать дневного света. Как только Нефтяной регион узнал о нем, разгорелся невероятный скандал. Проходили ночные антимонопольные митинги, бурные выступления, шествия; поезда с цистернами нефти, предназначавшимися для членов одиозной корпорации, подвергались нападениям, нефть сливали на землю, их скупщиков изгонали с нефтяных бирж; направлялись петиции в легислатуру штата и в Конгресс с требованием принять закон о межштатной торговле — производители и переработчики объединились для защиты. Я помню вечер, когда отец вернулся домой с суровым выражением лица и рассказал, как он вместе с десятками других производителей подписал обязательство не продавать нефть кливлендскому чудовищу, которое одно и извлекло выгоду из этой схемы, — тогда в народном сознании место названия «Саут Импрувмент» заняло новое имя: компания «Стандарт Ойл».

Начались долгие дни волнений. Отец возвращался домой по вечерам, молчаливый и суровый — суровость не исчезала даже после сигары после ужина, которая в моем сознании стала символом его расслабления после тяжелого дня. Он больше не рассказывал о забавных вещах, которые видел и слышал за день; он больше не играл на варгане и не пел моей младшей сестренке, сидевшей у него на коленях, куплеты, на которых мы все выросли:

Augusta, Maine, on the Kennebec River,

Concord, New Hampshire, on the Merrimack, etc.

Волнения нарастали. Лидеры Нью-Йоркской нефтяной ассоциации, оставленные за бортом первоначального заговора и в ряде случаев (как вскоре выяснилось) возмущенные главным образом именно этим обстоятельством, направили в Нефтяной регион комитет, чтобы разобраться, в чем дело. Комитет встретили с радостью, отчасти потому, что его председателя все они хорошо знали. Это был мой сосед по Раусвиллу Генри Х. Роджерс.

Мистер Роджерс покинул Ойл-Крик в 1867 году и стал партнером в фирме Пратта, занимавшейся переработкой и экспортом нефти из Бруклина, штат Нью-Йорк. Он и его партнеры так же отчетливо, как и его старые друзья по Нефтяному региону, понимали: если компания «Саут Импрувмент» преуспеет в своем плане монополизации, каждый, кто не входит в картель, будет вынужден прекратить бизнес. Нью-йоркцы, судя по всему, были убеждены, что планы самоспасения, разрабатываемые организованными производителями и переработчиками, имеют неплохие шансы на успех, поскольку, вернувшись в Нью-Йорк, мистер Роджерс дал пространное интервью газете «Геральд». Он не выбирал выражения. Кливленд и Питтсбург «изо всех сил стараются создать монополию». Они преуспеют, если продолжится их контроль над железными дорогами. Он и его товарищи считали, как и люди в Нефтяном региону, что разрушение компании «Саут Импрувмент» было «необходимостью для выживания». Они действовали столь же смело, сколь и говорили, ибо когда чуть позже президент компании «Стандарт Ойл» из Кливленда Джон Д. Рокфеллер (на тот момент единственный бенефициар компании «Саут Импрувмент») попытался встретиться в Нью-Йорке с мистером Роджерсом и его комитетом, с ним обошлись пренебрежительно, и, судя по газетным сообщениям, после короткой встречи он ретировался, «выглядя весьма пристыженным».

Таков был Генри Х. Роджерс в 1872 году.

Из долгой борьбы, начавшейся с потасовки, в конце концов выросло хорошо развитое кооперативное движение, гарантирующее честную игру для всех. Соглашение было подписано представителем компании «Стандарт Ойл» и всеми железными дорогами, перевозившими нефть. Железные дороги и впрямь первыми сломались, прекрасно зная, что их действия противоречат общему праву страны, да к тому же подвергаясь яростной критике со стороны прессы и политиков всей страны. «Я говорил Вилли не ввязываться в эту аферу», — заявил старый коммодор Вандербильт; а Джей Гулд ныл: «Я не подписывал, пока все остальные не подписали».

Из тревоги, горечи и путаницы я вынесла из разговоров отца убеждение, которого придерживаюсь до сих пор: то, что было предпринято, являлось злом. Отец сказал мне, что это было все равно что кто-то попытался вытеснить меня с дороги. Теперь-то я прекрасно знала, что на этой дороге, по которой туда и обратно рысил наш маленький белый конь, у нас была своя сторона, существовали правила, нельзя было пользоваться дорогой, не подчиняясь этим правилам, и нарушать их было не только дурным тоном, но и опасно. Железные дороги, как говорил отец, проходили по долине с согласия народа; люди предоставили им полосу отчуждения. Дорога, по которой рысил мой конь, тоже была полосой отчуждения. У одного человека были те же права, что и у другого, но железные дороги дали одному то, чего не хотели давать другому. Это было неправильно. Я порой слышу, как ученые люди рассуждают о том, что во времена этой исторической распри скидки брали все, это был общепринятый путь. Если бы они пожили в Нефтяном регионе в те дни 1872 года, они бы поняли, что это вовсе не было общепринято — с этим боролись не на жизнь, а на смерть. Так делали не все. В силу самой природы этого правонарушения так делать не могли все. Сильные вырвали у железных дорог привилегию грабить слабых, и железные дороги никогда не осмеливались предоставлять эту привилегию иначе как под обещание секретности.

Идя по жизненному пути, человек всегда делает выбор. Он может выбрать честный и открытый путь — путь, предписываемый здоровой этикой, здоровой демократией и общим правом, — либо тайный путь, с помощью которого можно превзойти своего ближнего. Именно этот выбор, сделанный влиятельными людьми, внезапно встал перед Нефтяным регионом. Хитроумный, тайный, алчный путь в конце концов победил, и из этой борьбы и других подобных ей, происходивших по всей стране, родились горечь, несчастье и неизмеримая этическая деградация всей нации. Это была старая борьба со старыми поражениями, но в ней всегда находились люди, готовые вести упорную борьбу за свои права, даже если это стоило им всего, чем они когда-либо надеялись владеть.