«Заграница дома»

Тогда было уже около полуночи. Весь Боско спал. Видел ли мистер Генри сны? И какими бы чудесными ни были его сны, могли ли они превзойти по своему диву эту гигантскую организацию, которая за сущие гроши ежедневно сообщает ему обо всем, что происходит везде?

Подумайте о людях и машинах, которые работают на мистера Э. Дж. Генри, жителя Боско в штате Барсуков! Подумайте о лесорубах, которые валят деревья; об восточных реках, по которым эти бревна сплавляются; о великих целлюлозно-бумажных комбинатах, превращающих их в бумагу. Подумайте о железнодорожных составах, доставляющих эту бумагу в Чикаго. Подумайте о заводах, строящих печатные машины для последующего осквернения этой бумаги, и о других заводах, выпускающих краску. Подумайте о репортерах, работающих повсюду! Подумайте о людях, проложивших провода, которыми оплетен мир, дабы новости могли летать; и о людях, сидящих на концах этих проводов во всех уголках земного шара и отстукивающих хронику дня в редакцию «Трибюн» в Чикаго, где ее принимают другие люди и передают редакторам, которые готовят ее для наборщиков на линотипах, которые набирают ее для стереотиперов, которые отливают из нее клише для прессы, которая печатает ее на бумаге, которая фальцется, надписывается и опускается в почтовый мешок, который мчится в автомобиле по полуночным улицам и грузится на поезд, доставляющий его в Боско, где его подбирает почтальон и доставляет по адресу мистера Э. Дж. Генри, который, разорвав оберточную бумагу, раскрыв газету и бегло просмотрев ее, замечает: «Тьфу! Сегодня никаких новостей!» — и тут же, поднимаясь из-за завтрака, берет пару старых туфель, заворачивает их в свой экземпляр чикагской «Трибюн», зажимает под мышкой и несет сапожнику на переметку подошв.

Sic transit gloria!

Наверху, на крыше здания «Трибюн», в нечто вроде надстройки на палубе, располагается клуб, состоящий из сотрудников редакции, и сюда, благодаря любезности некоторых редакторов, мы с моим спутником были приглашены на ужин. Насытившись, я озарился счастливой мыслью. Здесь, на моей милости, находилась целая куча людей, чьим бизнесом было рассылать репортеров донимать мир интервью. Я решил поменяться ролями и прямо здесь и сейчас взять интервью у них — у всех до единого. И я сделал это. И они отнеслись к этому весьма благосклонно.

Я слышал, что «колонка» — этот порой, если не всегда, юмористический газетный жанр, который ныне изобилует по всей стране, грозя стать бедствием, — берет свое начало именно в «Трибюн». Я расспросил об этом и в ответ получил от нескольких собеседников историю «колонок», как таковой, в их воспоминаниях.

Вероятно, первая регулярная юмористическая колонка в стране — во всяком случае, первая, привлекшая к себе значительное внимание, — велась для «Трибюн» Генри Тен Эйком Вайтом, известным под прозвищем «Батч» Вайт. Она появилась примерно в 1885 году под заглавием «Озерные раздумья». Проведя эту колонку около пяти лет, Вайт оставил ее, и ее перенял под тем же заглавием Юджин Филд, который сделал ее еще более известной, чем прежде.

Филд начинал как «колумнист» в денверской «Трибюн», где вел свой «Азбука Трибюн»; позже он был перевезен в Чикаго Мелвиллом Э.

Chicago's skyline from the docks.... A city which rebuilt itself after the fire; in the next decade doubled its size; and now has a population of two million, plus a city of about the size of San Francisco

Стоуном (ныне генеральным менеджером Ассошиэйтед Пресс) и Виктором Ф. Лоусоном, которые вместе основали чикагскую «Дейли Ньюс», где мистер Лоусон является нынешним редактором и издателем. Колонка Филда в «Ньюс» называлась «Острые углы и плоскости». В ней публиковались его вольные переводы «Од Горация» и значительная часть его лучших стихов. Также он печатал театральные сплетни и литературные заметки — последние собирались им на заседаниях небольшого клуба «Библиофилы», состоявшего из видных чикагенцев. Этот клуб собирался в знаменитом старом книжном магазине Маккларга.

В 1890 году Джордж Аде приехал из Индианы и, проработав репортером в чикагском «Рекорде» в течение года, начал свои знаменитые «Рассказы об улице и городе», под заглавием которых появилась большая часть его ранних лучших работ. Этот цикл иллюстрировался Джоном Т. Маккатчеоном, другим парнем из Индианы. Примерно в то же время Росвелл Филд, брат Юджина, вел в чикагской «Ивнинг Пост» колонку под названием «Свет и тени», в которой Финли Питер Данн также начинал своих «Дули». Данн родился в Чикаго и работал репортером в нескольких чикагских газетах, прежде чем нашел свое истинное призвание. Идею «Дули» он почерпнул у Джима Макгарри, владевшего питейным заведением напротив здания «Трибюн» и державшего бармена по имени Кейси, который служил для него фоном. Макгарри был описан мне знавшим его сотрудником «Трибюн» как «сварливый старый хрен».

Спустя несколько лет Данн покинул «Пост» и стал редактором чикагского «Джорнала», куда пришел (из Вермонта через Дулут) Берт Лестон Тейлор. Тейлор вел в «Джорнале» рубрику под названием «Немного обо всем», и одним из его «авторов-корреспондентов» был молодой страховой служащий Франклин П. Адамс. Позже, когда Тейлор ушел из «Джорнала» на должность в «Трибюн», Адамс бросил страховой бизнес и всерьез занялся «колумнистикой», сменив Тейлора в «Джорнале». Несколько лет назад Адамс перекочевал в мегаполис, где сейчас ведет колонку под названием «Наблюдательный пост» в нью-йоркской «Трибюн».

Тейлор тем временем запустил свою знаменитую колонку, известную как «Строчка-другая». Он вел ее три года, после чего переехал в Нью-Йорк и стал редактором «Пака». До того как Тейлор покинул «Трибюн», Уилбур Д. Несбит, ведший в балтиморском «Американе» колонку за подписью «Джош Винк», приехал в Чикаго и начал колонку «Доброе утро», которая некоторое время чередовалась со «Строчкой-другой» Тейлора. Позже Несбит перешел в «Пост», где вел рубрику «Невинный посторонний», оставив «Трибюн» на какое-то время без «колонки».

В следующие несколько лет в Чикаго появились еще две «колонки»: «Переменные токи», которую вел С. Э. Кизер для «Рекорд-Геральд», и «По следам новостей», начатая в «Трибюн» покойным «Хьюи» Кио, до сих пор помнимым как исключительно одаренный человек. Когда Кио умер, Хью С. Фуллертон некоторое время вел эту колонку, после чего ее подхватил Р. В. Ларднер, который, полагаю, продолжает ее вести, хотя недавно написал бейсбольные рассказы, опубликованные в «Сатэдэй Ивнинг Пост» и привлекшие к себе большое внимание. Кизер также продолжает свою колонку в «Рекорд-Геральд». Еще одна колонка, начатая год или около того назад — это «Пища для завтрака» в чикагском «Эгземине», которую ведет Джордж Феир, ранее работавший в Милуоки.

Чикагская «Трибюн» теперь имеет две «колонки», ибо пять лет назад она возвратила Берта Лестона Тейлора и привезла его обратно возродить свою «Строчку-другую». Он находится там с тех пор, и, насколько я смыслю в «колонках», его — лучшая в Соединенных Штатах. Ее многократно имитировали, как и работы знаменитого карикатуриста «Трибюн» Джона Т. Маккатчеона. Но то, что сказал мне о Маккатчеоне сотрудник «Трибюн», в не меньшей степени справедливо, на мой взгляд, и для Тейлора: «Они могут скопировать его стиль, но они не могут скопировать его ум».

ГЛАВА XIII

СКОТОПРИГОННЫЕ ДВОРЫ

Довольно широко известно, полагаю, что первый в мире небоскреб со стальным каркасом — здание «Такома» — был построен в Чикаго, но я не думаю, что мир знает о том, что заведение Кольсаата в Чикаго было первой закусочной быстрого питания в своем роде, или что первая в стране «бесплатная закуска» была учреждена много лет назад в подвальном питейном заведении на углу Стейт-стрит и Мэдисон-стрит. Учитывая сегодняшнее изобилие небоскребов, быстрых обедов и бесплатных закусок, трудно представить, что где-то когда-то все это появилось впервые. Но происхождение вещей, ставших национальными институтами, каковыми они и являются, кажется мне достойным упоминания здесь. Можно добавить, что преданный чикагенец, рассказывавший об этом, казалось, гордился «бесплатной закуской» и быстрым обедом больше, чем небоскребом.

Две упомянутые мной вещи не вызывали у него гордости вовсе. Одной из них была знаменитая парочка олдерменов Первого округа, заслуживших всероссийскую известность под своими прозвищами «Хинки Динк» и «Батхаус Джон». Второй — скотопригонные дворы.

— Почему это, — вопрошал он с утомленным и раздраженным видом, — каждый, кто сюда приезжает, непременно должен тащиться на скотопригонные дворы?

— Известно ли вам, — парировал я, — что половина банковских клирингов Чикаго связана со скотопригонными дворами?

Он ответил невнятным мычанием.

Его отношение не было похоже на позицию жителя Детройта, желающего, чтобы вы знали: Детройт делает нечто большее, чем просто автомобили, или жителя Гранд-Рапидс, заявляющего: «Мы делаем здесь массу вещей помимо мебели». Ему было по-настоящему стыдно за скотопригонные дворы, примерно так, как человеку может быть стыдно за то, что его отец сколотил состояние на каком-нибудь дурно пахнущем бизнесе. И поскольку он так остро воспринимал эту тему, у меня промелькнула мыслишка вообще не касаться скотопригонных дворов в этой главе.

Однако новость о том, что мы с моим спутником прибыли сюда, чтобы «осмотреть» Чикаго, попала в газеты, и вскоре скотопригонные дворы начали нам названивать. Они даже не стали спрашивать, собираемся ли мы. Они просто спросили когда. И пока я колебался, они разрешили весь вопрос раз и навсегда, заявив, что немедленно заедут за нами на своем автомобиле.

С самого начала оговорюсь, что, цитируя фразу мистера Фрира из Детройта, скотопригонные дворы «не имеют никакой эстетической ценности». Это место грязи, железнодорожных путей, вагонов для скота, загонов, подвесных эстакад, огромных уродливых кирпичных зданий, всадников на пони, хриплого мычания, визга и запахов — место, от которого сердце падает в обморок с тошнотворной тяжестью.

Наш первый визит состоялся в Здание благосостояния, где нам показали кое-что из того, что делается на благо работников мясокомбинатов. Был полдень. Огромная столовая была заполнена. Какая-то девушка играла регтайм на пианино, стоявшем на возвышении. Помещение было чистым и просторным. Женщины носили фартуки и белые чепчики. Сытный обед стоил шесть центов. В раздевалке стояли железные шкафчики — такие, какие видишь в спортивном клубе. Имелись мраморные душевые для мужчин и женщин. Там работали две маникюрши, не занимавшиеся ничем, кроме ухода за руками женщин, трудившихся на предприятии. Висели объявления о курсах домоводства, кулинарии, стирки, обустройства жилья, приготовления пищи для больных — вывески, отпечатанные на английском, русском, словацком, польском, богемском, венгерском, литовском, немецком, норвежском, шведском, хорватском, итальянском и греческом языках. Очевидно, компания делала добрые дела для этих людей. Очевидно, она гордилась тем, что делает. Очевидно, я должен был ликовать, говоря себе: «Смотрите, как возвышаются эти бедные, невежественные иностранцы, прибывающие сюда, в нашу прекрасную и отчасти свободную страну!» Но всё, о чем я мог думать, было: «Какое ужасное место эти скотопригонные дворы! Как же мне здесь противно!»

В северной части Чикаго находится старый и элитный клуб, ведущий свою историю с доавтомобильных времен и известный как «Седл-энд-Сайкл» (Клуб седла и цикла). Клуб для обедов различных чиновников мясокомбинатов на скотопригонных дворах носит название, возможно, имеющее некую сатирическую связь с названием того другого клуба. Он называется «Седл-энд-Сирлойн Клуб» (Клуб седла и филея), и в этом клубе я отведал кусок говяжьего филея, воспоминание о котором навсегда останется со мной как нечто священное.

Пообещав и посетив офисы упаковочной компании, где, как нам сказали, совершается средний ежедневный оборот в 1 300 000 долларов — и заведение выглядит соответственно, — мы заглянули в гостиницу «Стокярдс Инн», которая поистине представляет собой поразительное заведение. Удивительное в ней то, что это островок красоты, выросший в месте, столь далеком от красоты, какого мне еще не доводилось созерцать нигде вне шахтерского лагеря. Очаровательное, невысокое, фахверковое здание гостиницы напоминает что-то из Стратфорда-на-Эйвоне; и по какой-то странной причуде судьбы человек, управляющий ею, питает страсть к антиквариату в мебели и фарфоре. Внутри она почти как прекрасный старый загородный дом — приятный ситец, камины, старые стулья Чиппендейла, столы красного дерева, напольные часы с боем, олово и люстровое стекло. И всё это для скотоводов, привозящих свои отары и стады на дворы! Единственное, что портит картину — это всепроникающий запах животных.

Оттуда мы направились к месту смерти.

Через маленькую дверцу обреченные свиньи попадают в финальный загоненок по пятнадцать-двадцать особей за раз. Они нервничают, возможно из-за доносящегося изнутри запаха, возможно из-за звуков. Человек в загоне накидывает цепь на заднюю ногу каждой очередной свиньи, а затем задевает железное кольцо на другом конце цепи за крюк на внешней кромке вращающегося барабана диаметром футов в десять. По мере вращения барабана крюк медленно поднимается, оттаскивая свинью за ногу назад и наконец приподнимая ее целиком, головой вниз. Когда крюк достигает верхней точки своей орбиты, он переправляет животное на подвесную дорогу, по которой оно в свое время скользит к ожидающему мяснику, который расправляется с ним ударом ножа в шею и поворачивается, чтобы принять следующую свинью.

Манеры свиней на пути к казни приковали меня пугающим очарованием. Свиньи выглядят настолько одинаково, что мы склонны отказывать им в индивидуальности. Это не так. Французская революция, напомнившая о себе литературному критику доктору Георгу Брандесу, недавно посетившему эту страну, едва ли породила среди своих жертв больший спектр характеров, чем демонстрируют эти свиньи. Конечно, я часто замечал, что некоторые люди похожи на свиней, но я никогда прежде не подозревал, что все свиньи настолько сильно похожи на людей. Одни из них заходят с визгом ужаса. Другие молчаливы. Они нервно переминаются с ноги на ногу и принюхиваются, словно чуя смерть. — Это они паром пахнут, — сказал стоявший рядом со мной человек в комбинезоне. Ну, возможно и так. Но я чувствовал там запах смерти и по-прежнему думаю, что свиньи тоже способны его учуять. Некоторые свиньи прижимаются друг к другу в поисках товарищества в своем горе. Другие просто ждут с поникшими головами, производя странное впечатление свиного смирения. Когда они чувствуют рывок цепи и их волокут назад, некоторые издают новый пугающий визг; другие уходят молча и с некоторой долей достоинства, подобно мученикам, умирающим за правое дело.

Пока я стоял там, изучая темперамент свиней, я заметил, что мясник смотрит на меня снизу вверх, протирая свое длинное тонкое лезвие. Это был жилистый славянин с бледным лицом, высокими скулами и большими карими глазами, в мрачных глубинах которых таилось выражение задумчивой, мечтательной отрешенности. Я никогда не видел таких глаз. Казалось, они без предвзятости и жалости смотрят одинаково на человека и свинью. Находясь на помосте над ним, в нормальном положении и вольные уйти, когда мне заблагорассудится, я чувствовал себя на мгновение в безопасности. Но представьте, что это было бы не так — представьте, что я сам шел бы к нему, подвешенный за одну ногу на подвесной дороге, — что бы он тогда сделал? Стал бы он спрашивать, почему прислали другой вид животного, размышлял я? Или проделал бы свою работу беспристрастно?

Я бы не стал испытывать судьбу.

Путь свиньи стремителен, если переход из свиньи в свинину можно назвать «прогрессом». Туша вскоре проходит через кипящую воду и появляется на свет розовой и чистой. И по мере того как она движется по подвесной дороге, мимо нее проходят один за другим рабочие с проворными ножами, пока полчаса спустя, пройдя правительственную проверку, она не лишается головы и не разделяется на две половины — в чистом виде мясо, которое выглядит так, будто никогда и не было живым.

Из бойни мы прошли через коптильню, где ветчина и бекон коптились на огне из твердых пород дерева в рядах печей размером с городские кварталы. Затем через засолочный цех с его огромными чанами, напоминающий монашеский винный погреб. Затем через выдерживальный цех с бесчисленными штабелями сухого соленого свиного мяса, аккуратно уложенного подобно гигантским кирпичам.

Энтузиаст-пропагандист, сопровождавший нас, продолжал указывать на прелести того, как выполнялась эта работа: на чистоту, на систему, при которой помещения моются паром, на гигантский масштаб всех операций. Я слушал, я замечал, я соглашался. Но все это время в моей голове роились мысли об умирающих свиньях. По правде говоря, я на мгновение забыл, что ради прокорма плотоядного человека убивают и других животных. Впрочем, мне вскоре напомнили об этом, когда мы подошли к другому зданию, посвященному превращению жизни в телятину и говядину.

Бычки встречают смерть в маленьких загонах. Она обрушивается на них неожиданно сверху, наносимая человеком с кувалдой, который бьет их между рогами с тем же звуком, с каким топор лесоруба ударяет по дереву. Создания вздрагивают и быстро валятся на бок.

Это происходит быстро. Через полминуты фальшивое дно загона переворачивается и выкатывает их на пол, безвольных, как мешки с мукой. Лишь после смерти эти животные попадают на линию подвесной дороги, подобную той, что используется для свиней. И, как и в случае со свиньями, они стремительно движутся дальше; вскоре их можно увидеть в холодильной камере для говядины, где они висят огромными рядами, образуя странные перспективы — лес мертвой плоти.

Сцена, где телят убивали по еврейскому закону для кошерного мяса, представляла собой самое кровавое зрелище, от которого когда-либо слезились мои глаза. Два раввина, старые бородатые люди, совершали обряд длинными, тонкими, блестящими лезвиями. Они буквально бродили в озере крови. Ей были покрыты даже стены. Глядя на них сверху вниз, мы видели их силуэты на фоне из пигмента, совершенно не поддающегося никакому сравнению, ибо, без всяких преувеличений, огонь показался бы бледным и холодным рядом с кричащим багрянцем этой крови — блестящей, влажной и теплой в свете электрических ламп.

Я не буду пытаться скрывать тот факт, что был рад покинуть скотопригонные дворы.

Когда некоторое время спустя автомобиль плавно вез нас по залитому солнцем бульвару, энтузиаст-пропагандист, проведший нас сквозь всю эту бойню, задал мне неожиданный вопрос.

— Вы хотите быть оригинальным? — потребовал ответа он.

— Полагаю, все писатели надеются на это, — ответил я.

— Ну так вот, — произнес он, выразительно постучав меня по колену, — я подскажу вам, как это сделать. Когда будете писать о Дворах, не упоминайте убийство. Об этом уже все написали. Больше нечего добавить. Вам следует сделать упор на другую сторону. Вот как надо добиваться оригинальности.

— Другую сторону? — слабо пробормотал я.

— Конечно! — воскликнул он. — Посмотрите на это. — С этими словами он извлек из кармана корректурные оттиски печатных рисунков — изображения миловидных девушек в безупречных фартуках, с манящими чепчиками на головах и ангельскими улыбками на устах, которые своими изящными пальчиками с розоватыми ногтями укладывали сочные побочные продукты скотобойни в жестянки, сияющие так, как могут сиять жестянки лишь из-под пера «коммерческого художника».

— Вот ваш сюжет! — воскликнул он. — Поэтическая сторона упаковочного производства! Не пишите о бойнях. Сосредоточьтесь на изяществе — симпатичные девушки в белых чепчиках, все блестит и чисто! Разве вы не понимаете, что именно так можно сделать ваш рассказ оригинальным?

Конечно, я понял это с первого раза. Оригинальным? Да слово «оригинальный» тут даже близко не подходит! Я никогда бы не додумался до такой оригинальности! Мне это не по силам! Я бы ни за что не подумал писать только о миловидных девушках и красивых банках после созерцания этих кровавых сцен, точно так же как не стал бы описывать битву при Льеже через призму того, как натирают пуговицы на солдатских мундирах.

Но сколь бы ни была оригинальна эта идея, вы же видите, я не воспользовался ею. Я не смог себя заставить. До нее додумался он. Она принадлежала ему. Если бы я применил ее, оригинальность была бы не моя, а его. Так что я намеренно написал эту историю в своем собственном банальном ключе.

ГЛАВА XIV

ПОЧТЕННЫЙ ХИНКИ ДИНК

Не приходилось ли вам замечать, что наше ментальное отношение к знаменитым людям различается в следующем плане: в то время как одних мы представляем себе живыми людьми, с которыми вполнемыслимо пожать друг другу руки и поболтать, других мы воспринимаем как легендарных созданий, странных и далеких — существ, на которых едва ли пристало глядеть человеческим глазам?

Несколько лет назад во внутреннем дворе отеля в Париже я встретил своего приятеля. Он спешил в сторону бара.

— Пойдемте, — поманил он. — Тут есть несколько людей, с которыми вам захочется познакомиться.

Я последовал за ним внутрь к столу, за которым сидели два человека. Один оказался Альфредом Сутро, другой — Морисом Метерлинком.

Встреча с мистером Сутро была восхитительна, но вполне представима. Совсем другое дело — Метерлинк. Пожать ему руку, сидеть за одним столом, видеть, что на нем надет черный пиджак, жесткий воротничок (он был ему великоват), черный галстук-шнурок, жесткая круглая шляпа-дерби; видеть его сидящим в баре и потягивающим пиво, как любой смертный, — это было непредставимо.

Я сидел там безмолвный, пытаясь убедить себя в реальности увиденного.

«Вон тот человек — поистине Метерлинк! — уверял я себя. — Я смотрю на Метерлинка! Вот он кивает головой, в которой зародилась «Синяя птица». Вот он поднимает бокал с пивом рукой, написавшей «Монну Ванну»!»

И моё изумление объяснялось вовсе не неожиданностью встречи с горячо почитаемым человеком. Больше всего оно проистекало из чувства, которое, должно быть, жило во мне — хотя прежде я этого не осознавал, — чувства того, что никакого такого человека, как Метерлинк, в реальности не существовало; что он был чисто легендарной фигурой; персонажем в белых одеждах и сандалиях, играющим на арфе и поющим в каком-нибудь элизийском храме.

Нечто похожее я испытал в Чикаго, когда меня представили Хинки Динку. Сказав это, я вовсе не стремлюсь проявить неуважение. Я лишь имею в виду, что всегда воспринимал Хинки Динка как вымышленного персонажа. Он и его коллега Батхаус Джон представлялись мне парой нелепых воображаемых фигур, какие мог бы выдумать какой-нибудь причудливый отпрыск комического приложения вроде Уинсора Маккея.

Теперь же, как я вскоре обнаружил, газетный Хинки Динк в значительной степени вымышлен. Он — легенда, выстроенная из бесчисленных комических историй и газетных карикатур. Настоящий Хинки Динк, он же олдермен Майкл Кенна — совсем другой человек, ибо что бы ни говорилось против него — а говорится немало, — он является вполне реальным живым человеком.

Я вырезал эту краткую справку о его жизни из чикагской «Рекорд-Геральд».

Родился на Вест-Сайде 18 августа 1858 года. Начал жизненный путь разносчиком газет. «Коронован» в качестве олдермена Первого округа в 1897 году. Переизбирается раз в два года с тех пор. Полноправный владелец различных привилегий в Первом округе. Лорд Биржи трудящихся. Сюзерен бродяг, избирателей и прочих вассалов.

Упомянутая выше Биржа трудящихся — это одно из двух питейных заведений, управляемых олдерменом на Южной Кларк-стрит, и она представляет собой достопримечательность для тех, кто желает взглянуть на темную сторону жизни. Это очень большой бар с одной из самых длинных стоек, какие я когда-либо видел; к тому же и одной из самых оживленных. Там почти не подают ничего, кроме пива; пива в кружках чуть меньше человеческой головы. Местные называют их «младенцами», и по забавному обычаю тот, кто убирает пальцы от своего бокала, теряет его в пользу любого, кто его подберет. А желающих подобрать хватает.

— Я расскажу вам забавную вещь об этом месте, — произнес мой друг, ветеран полицейской репортерской братии, который несколько извиняющимся тоном выполнял роль хозяина. (Полицейские репортеры всегда извиняются, когда показывают город, в котором была «наведена чистота».)

— Какую же? — спросил я.

— Здесь еще никогда никого не убивали, — ответил он.

Пришлось признать, что это забавно. Поглядев на лица, выстроившиеся у стойки, я бы счел это невозможным. Вскоре мы перешли через дорогу в другое заведение олдермена — совершенно иного рода место, сияющее зеркалами, красным деревом и латунью, куда захаживает публика посолиднее. Здесь мы и встретили Хинки Динка.

Он миниатюрный человек, настолько невысокого роста, что когда он слегка наклоняется, опираясь локтем о барную стойку, его рука идет горизонтально прямо от плеча. На нем был исключительно аккуратный коричневый костюм (под жилетом даже виднелся белый воротничок!), круглая черная фетровая шляпа и массивная цепочка для часов, с которой свисал крупный круглый амулет со звездой и полумесяцем, усыпанными бриллиантами. Несмотря на поздний час, он выглядел так, будто только что умылся и причесался.

Лицо у него чрезвычайно интересное. Губы тонкие; нос острый, с довольно отчетливым кончиком, а глаза примечательны тем, что они видят и чего не выдают. Это глаза игрока в покер — серо-голубые, холодные, пронзительные, непроницаемые. Мы с моим спутником чувствовали, что пока мы «раскалываем» Хинки Динка, он вовсю «раскалывает» нас.

Далеко не будучи суровым или порочным в манерах и разговоре, маленький олдермен держится весьма тихо. В нем ощущается даже некое мягкочасие. Его английский язык, пожалуй, ничуть не хуже, чем у среднестатистического человека, тогда как мыслительные способности намного превосходят средний уровень по части быстроты и ясности. Считается, что из них двоих с Батхаусом Джоном, другим неизменным атрибутом Первого округа в советнике олдерменов, Хинки Динк более способен и разумен. Однако прийти к собственному выводу по этому пункту мне не удалось. Батхаус хворал, когда я был в Чикаго.

Two rabbis, old bearded men, performed the rites with long, slim, shiny blades

В обычной речи почтенного Хинки Динка нет и следа ирландского акцента, но легкий намек на него проступает, когда он говорит с необычной страстностью — например, когда он рассказывал нам о несправедливостях, которые, по его утверждениям, чинятся над бедными избирателями, живущими в ночлежках его округа.

Маленький олдермен славится своей немногословностью.

— Мудрено ли! — сказал мой друг, полицейский репортер. — Поглядите, что ему устраивают газеты! Я расскажу вам, как все происходит: какой-нибудь городской редактор посылает зеленого репортера добыть материал о Хинки Динке. Парень приходит к Кенне и не добивается от него ничего, кроме односложных ответов. Он возвращается в редакцию без всякой статьи, но это не имеет никакого значения. Хинки Динк — законная добыча. Садится парень за свою пишущую машинку и фабрикует репортаж, выставляя дело так, будто олдермен не просто разговаривал, а изъяснялся на каком-то бандитском диалекте — «эти-де вещи», «те-де штучки» — всё в таком духе. Так стоит ли винить беднягу за то, что он не разговаривает?

Я не мог его винить.

Но с нами он говорил, причем свободно. Полицейский репортер шепнул ему, что мы «свои». Этого оказалось достаточно.

Поскольку «квартал красных фонарей» Чикаго до его разгона располагался по большей части в Первом округе, я попросил олдермена высказать свое мнение о сегрегации порока в сравнении с противоположным явлением, каковое бы оно ни было. (Не распространением ли?) — подумал я.

— Я скажу вам, что я об этом думаю, — ответил он, — но печатать это нельзя.

— Почему же? — разочарованно спросил я.

— Ну, — отозвался он, — я верю в сегрегационный квартал, но если меня процитируют в том духе, что я за это выступаю, так женщины-реформаторы и все остальные из того лагеря подхватят тему и заявят, будто я за это ратую лишь потому, что хочу вернуть порок обратно в Первый округ. А я не хочу. Мне совершенно все равно, где его размещать. Вынесите его к дренажному каналу или куда вам угодно. Но я считаю, что порок невозможно искоренить; не с тем складом ума, какой у людей нынче. Его так и не смогли искоренить за все эти тысячи лет. И раз уж это невозможно, мне кажется, лучше собрать все в одном месте, чем распылять по всему городу.

— Ну, я знаю, есть уйма благонамеренных людей, которые считают сегрегацию дурным делом. Ну что ж, это и вправду дурное дело. Порок — это плохо. Но тем не менее он существует. Многие из этих хороших людей не понимают реалий. Они не представляют, каковы на самом деле многие другие мужчины и женщины. Приходится принимать людей такими, какие они есть, и делать то, что в твоих силах.

Одна вещь, которая шокирует массу этих высокоморальных граждан, живущих в уютных домах и не знающих никаких проблем, кроме поиска новой кухарки, — это мысль о коммерциализации порока, сопутствующая сегрегации. Конечно, это их шокирует. Но покажите мне способ прекратить это. Наполеон верил в сегрегацию и регулирование, и множество других мудрых людей тоже.

— Вот как, по моему мнению, им следовало бы с этим поступить: у них должен быть квартал, регулируемый полицией и департаментом здравоохранения. Затем должны быть ограничения. Никаких ярких огней, во-первых. Никакой музыки. Никакого спиртного. Лишитесь всего этого — и вы убьете это место для зевак. Далее, нужен закон, по которому ни одна женщина не сможет находиться там без обязательной регистрации в полиции, проверки ее досье и личного заявления о желании войти в этот дом. Это предотвратило бы любую возможность торговли белыми рабынями. Лично я считаю, что вся эта болтовня о белом рабстве — во многом липа. Но такой план устроил бы все так, что девушку нельзя было бы удерживать в доме против ее воли. Любой содержатель заведения, допустивший в него незарегистрированную девушку, вылетал бы из бизнеса раз и навсегда. Мужчинам не должно быть позволено иметь какой-либо интерес, прямой или косвенный, в управлении этими заведениями.

— Ну, разумеется, найдутся возражения против любого способа решения этого вопроса. Как только вы говорите «долой выпивку», это открывает лазейку для полицейских взяток. Но разве это хуже возможности для поборов, когда полиция просто гоняет женщин с места на место? Сегрегация дает им хоть какие-то права.

Кое-кто говорит: «Сегрегация не сегрегирует». Что ж, это тоже правда. Но сегрегация не дает худшей части этого распространяться по всему городу, не так ли? Когда вы рассеиваете этих женщин, они начинают жить в домах бок о бок с респектабельными семьями, а хуже того — выплескиваются на улицы. Это преследование, а им и без того приходится несладко.

Скажите, вы полагаете, что Чикаго стал хоть на капельку моральнее в эту самую минуту оттого, что старый квартал красных фонарей прикрыли? Пара содержательниц заведений уехала из города, ну и сотня обитательниц в придачу, но большинство осталось. Теперь они шныряют по жилым районам, управляя тем, что называют «буфетными квартирами».

Слушая маленького олдермена, я убедился в двух вещах. Во-первых, я был уверен, что без всяких задних мыслей он излагает то, во что действительно верит. Во-вторых, поскольку он несомненно обладает обширным опытом общения с несчастными самых разных мастей, его взгляды представляют интерес.

— Хотел бы я уговорить вас разрешить мне напечатать то, что вы сказали, — настаивал я, когда мы покидали его бар.

Он покачал головой.

— Я поступлю так, — не унимался я. — Я все запишу. Возможно, мне удастся преподнести это так, что люди увидят вашу честность. Потом я пришлю это вам, и, если текст вас не искажает, вы, может быть, все-таки позволите мне его опубликовать.

— Ладно, — согласился он, когда мы пожимали друг другу руки.

ГЛАВА XV

ОЛИМПИЙСКИЙ ПЛАН

В градостроительстве, как и в прочих делах, Чикаго мыслил и проектировал в олимпийском масштабе, и для него характерно, что его план собственного благоустройства настолько масштабнее планов любого другого города в стране, что любые сравнения будут выглядеть неуместно. По этой причине я исключил Чикаго из рассмотрения при обсуждении различных комплексных планов, парковых и бульварных систем и «гражданских центров», над которыми трудятся другие американские города.

План Чикаго и в самом деле слишком грандиозен, чтобы о нем можно было должным образом рассказать здесь. Он сопоставим разве что с планом Османа для Парижа, и его воплощают в жизнь из года в год с той же дальновидностью, тем же терпением и тем же несгибаемым стремлением. Пожалуй, в Чикаго потребовалось даже больше терпения, ведь французский народ симпатизировал прекрасному в те времена, когда истинный смысл этого слова в нашей стране еще вовсе не понимали. Здесь же пришлось просвещать народные массы, воспитывать в них гордость за свой город и направлять эту гордость в созидательное русло. Едва ли будет преувеличением сказать, что сознание американских горожан (а половина нашей нации проживает в городах) пришлось перекроить заново, чтобы подготовить их к восприятию таких проектов, как план Чикаго.

Всемирная Колумбова выставка в Чикаго оказала на Соединенные Штаты большее влияние, чем любая другая ярмарка когда-либо оказывала на какую-либо страну. Она пришлась на критический момент нашей эстетической истории — момент, когда дремавшее дотоле у американцев чувство красоты формы и цвета было готово пробудиться.

К нашему счастью, Чикагская ярмарка оказалась на высоте стоявшей перед ней задачи; и тем, что она соответствовала этой возможности, мы обязаны покойному Дэниелу Хадсону Бернему, выдающемуся архитектору, который был директором по строительству этой выставки. В перспективе прошедших с той поры двадцати одного года фигура мистера Бернема и значимость проделанной им работы видятся все более масштабными. Когда будет написана история американского Возрождения, Дэниел Х. Бернем и окружавшие его в период создания Чикагской ярмарки люди займут почетное место среди основоположников этого движения.

Ярмарка пробудила в американцах чувство прекрасного. И еще до ее закрытия группа чикагских предпринимателей, некоторые из которых входили в дирекцию выставки, решила разработать генеральный план всего города, который по возможности отражал бы уроки Ярмарки в планировке улиц, парков и площадей, а также в размещении зданий.

После ярмарки Клуб коммерции Чикаго поручил мистеру Бернему заняться перепланировкой города. Эта работа заняла восемь лет. К консультациям привлекли лучших из доступных архитекторов. Потратив более 200 000 долларов, Клуб коммерции представил план городу вместе с подробным отчетом.

Чтобы претворить план в жизнь, городской совет Чикаго в 1909 году создал Комиссию по плану, состоящую более чем из 300 человек, представляющих все слои горожан, под бессменным председательством мистера Чарльза Х. Ваккера, который до этого принимал самое активное участие в работе. Под руководством мистера Ваккера и при поддержке регулярных взносов от Клума коммерции работа Комиссии шла неуклонно вперед, и уже были достигнуты огромные улучшения.

Сам План касается исключительно физической перепланировки города. Он призван разгрузить транспортные потоки, облегчить движение и обезопасить здоровье граждан.

Вместо того чтобы убирать железную дорогу Иллинойс Сентрал, которая обезображивает побережье озера на всем протяжении Саут-Сайда, план предусматривает создание за путями, на месте нынешнего озера, парковой зоны шириной в полмили и длиной в пять миль. Эта парковая зона протянется от Грант-парка в центре города вплоть до Джексон-парка, где располагались павильоны Всемирной выставки. Также были приняты меры по созданию обширных лесных массивов вокруг города за его пределами, которые будут занимать по отношению к нему положение, схожее с тем, какое Булонский и Венсенский леса занимают по отношению к Парижу. Внутри самого города также планируется разбить новые парки.

Здесь невозможно вдаваться в дальнейшие подробности об этих парках, но следует сказать, что после завершения упомянутой выше системы прибрежных парков практически все побережье Чикаго вдоль озера Мичиган будет занято парками и лагунами, и Чикаго рассчитывает — и не без оснований — получить самую прекрасную набережную среди всех городов мира.

Проспект Мичиган-авеню, великолепная центральная улица города, которая и без того принимает на себя колоссальный транспортный поток, в самом сердце Чикаго имеет ширину 130 футов, за исключением северной части близ реки, где она превращается в узкую и убогую улочку, несмотря на то что является главной магистралью между Северным и Южным районами. Эту часть улицы не только расширят, но и превратят в двухуровневую магистраль (нижний уровень для тяжелого транспорта, а верхний — для легкого), пересекающую реку по двухуровневому мосту.

Общеизвестно, что деловой и торговый район Чикаго в настоящее время задушен кольцом надземной железной дороги, которое ограничивает центр города, и для благополучия города крайне важно, чтобы эта территория была расширена и обрела больше простора. Городской план предусматривает создание «четырехугольника» площадью в три квадратные мили в самом сердце Чикаго, ограниченного с востока Мичиган-авеню, с севера — Чикаго-авеню, с запада — Холстед-стрит и с юга — Твельф-стрит. Когда эта работа будет завершена, эти улицы превратятся в широкие бульвары, а другие улицы, проходящие через четырехугольник, также будут расширены и благоустроены; главным среди них станет Конгресс-стрит, которая, хотя в настоящее время и не пробита до конца, в конечном итоге образует великую центральную артерию, уходящую от озера вглубь четырехугольника, составляя ось плана и сходясь на «гражданском центре», который предстоит построить на пересечении Конгресс-стрит и Холстед-стрит и от которого во все стороны будут расходиться диагональные улицы.

На этом план не заканчивается. Когда-нибудь город опояшет полная система внешних дорог; набережная вдоль реки будет благоустроена, построены новые мосты, а также будут развиваться две внешние гавани.

По соглашению с городом ни одна крупная общественная работа любого рода не начинается до тех пор, пока Комиссия по плану не одобрит ее гармоничное соответствие общей схеме. Кроме того, Комиссия рассматривает комплексное развитие железнодорожных и уличных транспортных систем города; совсем недавно она успешно выступила против проекта объединенного железнодорожного вокзала, который шел вразрез с Планом Чикаго, и в целом ей удается убеждать железные дороги работать в гармонии с планом при проведении текущих улучшений.

Один из самых интересных и грамотно поставленных отделов при Комиссии занимается просвещением жителей Чикаго в отношении Плана. На эту работу было потрачено немало средств и энергии, в результате чего всеобщее непонимание Плана сменилось всеобщим пониманием. В школах и клубах читаются лекции с целью объяснить Чикаго, что представляет собой план, зачем он необходим и чего добились в аналогичных направлениях великие европейские города. Были изданы и широко разосланы книги на эту тему, и одна из них, «Руководство Ваккера», была принята в качестве учебника чикагскими государственными школами с расчетом на то, чтобы подготовить грядущие поколения к продолжению этой работы.

Если тот объем плана, который существует на данный момент, будет реализован в течение долгой человеческой жизни, Чикаго подтвердит свою репутацию города быстрых действий. Любому другому городу хватило бы на это двух или трех жизней. Тем не менее Чикаго жаждет воплощения пророчества, записанного у него на бумаге. Работа кипит, и то, насколько далеко она продвинется в будущем, зависит исключительно от способности города финансировать проекты Плана. А когда что-то зависит от возможностей города Чикаго, это зависит от вещи весьма прочной и великолепной.

ГЛАВА XVI

ВЗГЛЯД НАЗАД

Чикагский клуб — богатый, респектабельный клуб города, организация, которую, пожалуй, можно сравнить с нью-йоркским Юнион-клубом, хотя внутренняя атмосфера Чикагского клуба кажется почему-то менее формальной, чем у его нью-йоркского прототипа. Впрочем, это в целом справедливо при сравнении чикагских клубов с нью-йоркскими.

Университетский клуб Чикаго располагает очень большим и красивым зданием в готическом стиле с обеденным залом, который называют самым красивым клубным обеденным залом в мире: это готический зал с изящными витражами. Между этим клубным зданием и величественными готическими громадами Чикагского университета существует приятная, хотя, возможно, и совершенно случайная архитектурная гармония.

За исключением Вашингтонского университета в Сент-Луисе, Чикагский университет — единственный из виденных мной крупных американских колледжей, который, кажется, в полной мере предвидел собственную масштабность и подготовился к ней с помощью комплексных планов группировки зданий. Архитектурно он уже сейчас исключительно гармоничен и впечатляющ, поскольку его великие залы, целиком сложенные из серого бедфордского камня, под воздействием чикагской копоти начинают приобретать ту мягкость, что свойственна строениям Оксфорда. Даже сейчас благодаря своей старинной архитектуре, огромным размерам и массивности он не лишен эффекта старины — эффекта, которому, однако, яростно сопротивляются молодые деревья кампуса. Хотя эти деревья росли изо всех сил, они не смогли поспеть за ростом великого учебного заведения, удобренного, подобно тому как оно было удобрено, миллионами мистера Рокфеллера. Вместо того чтобы давать тень университету, деревья кампуса сами оказываются в его тени.

Загородный клуб Саут-Шор — изумительное место отдыха: огромный павильон у озера на месте старых выставочных площадей Всемирной выставки. Сюда приятно приехать на машине пообедать, и он пользуется большой популярностью, особенно для ужинов в летнее время. Здание этого клуба заставило меня вспомнить Атлантик-Сити; мне казалось, будто я нахожусь вовсе не в клубе, а в ротонде какого-то огромного приморского отеля.

У меня не было возможности побывать в «Литл Рум» — небольшом клубе, который называют художественная святая святых Чикаго, но я обедал в «Клифф Двеллерс», представляющем собой более крупное и, полагаю, более активное объединение. «Клифф Двеллерс» — прекрасный клуб, состоящий из писателей, художников, а также их друзей и единомышленников. Я не знаю ни одного нью-йоркского клуба, где за обедом можно было бы встретить группу людей более живых, интересных или занятых столь разнообразными делами, и могу добавить, что во время пребывания там у меня сложилось совершенно четкое впечатление: грань между людьми искусства и людьми дела в Чикаго размыта куда сильнее, чем в Нью-Йорке.

В «Клифф Двеллерс» я познакомился с джентльменом, библиотекарем, который поделился со мной интересными сведениями об управлении библиотеками в Чикаго.

«Чикаго — деловой город, в котором верховодят дельцы, — сказал он. — У нас есть три крупные публичные библиотеки: одна из них, Чикагская публичная библиотека, принадлежит городу, а две другие, Ньюбери и Крерар, были учреждены богатыми людьми, оставившими на эти цели средства».

«Система взаимопересекающихся советов директоров, которую в других местах называют пагубной, здесь превосходно сработала, обеспечив сотрудничество, а не конкуренцию между этими учреждениями».

«Около двадцати лет назад, во времена основания библиотеки Крерар, правления трех библиотек встретились и заключили джентльменское соглашение, разделив сферы знаний. Тогда было решено, что Чикагская публичная библиотека возьмет на себя большинство населения, а Ньюбери и Крерар сосредоточатся на узкой специализации: первая — на так называемых "гуманитарных науках" (философия, религия, история, литература и изящные искусства), а вторая — на точных и прикладных науках. В то время библиотека Ньюбери передала библиотеке Крерар по себестоимости все имевшиеся у нее книги, которые должным образом относились к научной категории. И с тех пор среди чикагских библиотек практически не наблюдается дублирования. Вот к чему приводит наличие общественно ориентированных бизнесменов в библиотечных советах. Они управляют этими общественными заведениями так же, как управляли бы собственными коммерческими предприятиями. Компания "Харвестер", к примеру, не стала бы дублировать собственный завод прямо на той же территории. Это было бы пустой тратой средств. Но во многих городах, имеющих больше одной библиотеки, продолжается дублирование совершенно аналогичного толка, поскольку библиотеки не работают сообща. Бостон служит хорошим примером. Между Бостонской публичной библиотекой, Атенеумом и библиотекой Гарвардского университета существует масса дублирования. Разумеется, университетская библиотека вынуждена в большей или меньшей степени стоять особняком, но даже для такой библиотеки возможно в некоторой степени сотрудничать с другими, и везде, где это возможно, библиотека Чикагского университета работает совместно с другими библиотеками Чикаго. Даже Художественный институт входит в это объединение».

Я цитирую эти сведения вовсе не потому, что соглашение между библиотеками Чикаго кажется мне чем-то особенно поразительным, а ровно по противоположной причине: это один из тех непоразительных примеров незаурядного здравого смысла, который легко упустить из виду, разглядывая План Чикаго, созерцая великие здания, обвитые клубами дыма, или размышляя над той аллегорией бесконечности, которая предстает перед тем, кто смотрит на восток с величественного фасада Мичиган-авеню вдоль Грант-парка.

Автомобиль, который сыграл столь важную роль в развитии пригородной и загородной жизни, похоже, имеет привычку захватывать в своих коммерческих целях те бывшие жилые кварталы городов, опустошению которых он сам же и способствовал. Я заметил это в Кливленде. Там автомобиль предоставил жителям Юклид-авеню быстрое и удобное средство передвижения в более приятную обстановку. Затем, заманив их прочь, он принялся захватывать их прежние земельные участки под автосалоны, гаражи и магазины автомобильных принадлежностей. То же самое произошло в Чикаго на Мичиган-авеню, где «автомобильный ряд» тянется на кварталы за верхнюю оконечность Грант-парка, по территории, которая еще несколько лет назад была фешенебельным жилым районом.

Мне не хочется делать это признание из-за верных воспоминаний о старом Саут-Сайде, но — тут нечего скрывать — Саут-Сайд пришел в упадок. В своей борьбе с Северным районом за первенство он потерпел жалкое поражение. С точки зрения социального престижа, как и в вопросах красоты, он безоговорочно разгромлен. Коттедж-Гроув-авеню, никогда не бывшая приятной улицей, теперь деградировала во что-то такое, что на отдельных участках до боли напоминает трущобы.

Мне было больно видеть это, ведь я помню те времена, когда маленький поезд-кукушка ходил от Тридцать девятой улицы до Гайд-парка большей частью среди полей, лесов и мелких ферм. Я забыл про этот поезд, пока не увидел место, откуда он раньше отправлялся. И тогда сквозь двадцать восемь или тридцать лет я снова услышал его пронзительный свисток и увидел кондуктора, маленького «мистера Доджа», собиравшего плату за проезд, когда мы ездили на Пятьдесят пятую улицу собирать фиалки. На Пятьдесят пятой улице больше нет фиалок. Я не увидел там ничего, кроме рядов убогих на вид зданий, вплотную прижатых к улице.

Повсюду, куда бы я ни направлялся в городе, меня осаждали воспоминания. Когда я жил в Чикаго, Масонский храм был главным выставочным зданием города: тогда это было самое высокое здание в мире. Художественный институт располагался в том здании из бурого камня, которое сейчас занимает Чикагский клуб. Башенный каменный особняк Поттера Палмера на Лейк-Шор-драйв был самым почитаемым жилым домом города — претенциозным строением в баронском стиле, которое сегодня выглядит забавно: грандиозная попытка, сильно не дотягивающая до звания хорошего замка и далеко выходящая за архитектурные рамки хорошего дома. Был еще старый отель «Палмер Хаус» с его великолепным бильярдным залом и некогда знаменитой парикмахерской, где в угол каждой мраморной плитки пола была вмонтирована серебряная долларовая монета, чтобы поражать деревенских визитеров. «Палмер Хаус» все еще на месте и выглядит не старше, чем раньше. И пуще всего знакомые игрушечные пригородные поезда железной дороги Иллинойс Сентрал продолжают важно пыхтеть вдоль побережья озера, изрыгая паровозами клубы пара и дыма, которые подхватывает озерный ветер и швыряет гигантскими снежками — грязными снежками, полными золы, — в невозмутимый каменный фасад Мичиган-авеню.

As I stood there, studying the temperament of pigs, I saw the butcher looking up at me.... I have never seen such eyes

В Чикаго годами говорят о том, чтобы заставить железную дорогу Иллинойс Сентрал перевести свои поезда на электрическую тягу. Несомненно, их следует перевести именно так. Несомненно, упадок Саут-Сайда и возвышение Норт-Сайда во многом вызваны тем, что озерный берег Саут-Сайда занят путями и поездами, тогда как озерный берег Норт-Сайда занят парками и бульварами. И все же я люблю чикагский дым. В каком-нибудь другом городе я бы не стал его любить, но в Чикаго он является частью старой картины, и по сентиментальным соображениям я предпочту платить более высокие счета за прачечную, чем расстаться с ним.

Однажды я спустился на станцию на Ван-Бюрен-стрит и сел на смешной маленький поезд до Окленда, где когда-то жил. Один за другим я проезжал старые, обветшалые станции, выглядевшие еще более заброшенными, чем прежде. Даже станция Окленд не изменилась, и ее окрестности были такими же, какими я их помнил, если не считать признаков печального, неопределенного увядания.

Странные ощущения испытывает человек, когда после долгих лет навещает места, которые лучше всего знал в детстве. Перемены. Вещи, которые остались неизменными. Знакомая незнакомость. Яркие воспоминания, которые внезапно вырастают, словно безмолвные корабли, из тумана забытых вещей. Вон в том доме жил мальчик по имени Бен Форд, который куда-то переехал — куда? А по соседству жила Генти Хойт, его кузина. У нее была огромная толстая коса золотистых волос. Но где дом Гая Харди? Где дом Лонерганов — тех Лонерганов, у которых были коза и повозка? Как эти дома могли исчезнуть так бесследно? Разве они не были построены из дерева? И из чего построена память, раз она пережила их? Дом мистера Рэнда — вон он, с его высоким крыльцом! Но где вишневые деревья? Где круглая клумба? И что, ради всего святого, они сделали с этим кварталом? Почему они сдвинули все дома ближе к улице и испортили старые палисадники? И тут до дрожи в сердце осознаешь, что они ничего не сдвигали; что дворы остались прежними; что они всегда были маленькими и тесными; что единственное изменение произошло в глазах того, кто вернулся.

Нет; не единственное изменение, но главное. Почти все липы, росшие в ряд у дома моего деда, исчезли. Оставшиеся четыре деревца оказались вовсе не такими большими.

Пустырь по соседству застроен рядами дешевых многоквартирных домов. Но вот дом Бордена стоит все так же надежно, солидно и сурово за своей железной оградой. Как же мы боялись мистера Бордена! Неужели он все еще жив? И смягчился ли он в старости? — ведь забор назло соседям снесен! Рядом стоит дом, в который я ходил на свою первую вечеринку — в бархатном костюме и широком кружевном воротнике. На той вечеринке была дама; на ней было бархатное платье, и она казалась мне самой красивой женщиной из всех, что я когда-либо видел. Сейчас она уже несколько раз бабушка — и все так же прекрасна.

Джентльмен, которому принадлежит дом, где я когда-то жил, слышал, что я в городе, и был так любезен, что подумал: мне будет интересно взглянуть на это место снова.

Я никогда не был так благодарен человеку!

Дом оказался не таким большим, каким я его себе представлял. Величественная «гостиная» уменьшилась с огромной до обычной комнаты. Но сохранились широкие перила из твердого дерева, с которых я скатывался вниз, и ниша возле большой передней спальни, куда меня укладывали, когда я попал в аварию, и то место, где стояла моя детская кроватка. Я совершенно забыл про эту кроватку, но вдруг увидел ее с ее бортиками из ореховых планок. Однако самые странные воспоминания охватили меня лишь тогда, когда я поднялся на чердак. Едва ступив на чердак, я узнал этот запах. Во всем мире нет запаха, точно похожего на тот, что витает на чердаке этого дома. Вместе с ним ко мне вернулся образ старой Эллен и воспоминание о дождливом дне, когда она заставила меня работать на чердаке, вколачивая канцелярские кнопки в бруски хозяйственного мыла. В тот самый день я упал с лестницы и сломал ключицу.

Выйдя из дома, я направился к аллее. Ах! Эти любимые заборчики задних дворов и сараи, в которых мы играли. Где были те старые чернокожие кучера, которые так хорошо к нам относились? Где маленький Эд, бывший жокей и бывший раб? Где Артис? Где Уильям? Уильям, должно быть, уже старый.

У дверей его сарая я остановился и, не без некоторого страха, постучал. Дверь отворилась. На пороге стоял молодой темнокожий мужчина. На нем была фуражка шофера. Значит, старого экипажа больше не было! Теперь у них появился автомобиль.

— Где Уильям? — спросил я.

— Уильям больше здесь не живет, — ответил он.

— Но где же он?

— О, он почти всегда где-нибудь здесь поблизости, в аллее или по домам. Подрабатывает по хозяйству.

— Спасибо, — сказал я и, повернувшись, пошел по аллее, опасаясь, что не смогу найти старого темнокожего человека, который, пожалуй, сильнее кого-либо за пределами моей семьи был настоящим другом моего детства.

Затем, двигаясь дальше, я увидел его вдалеке и узнал по знакомой сутулой походке. И когда я пошел ему навстречу, и мы сблизились в этой длинной узкой аллее, мне показалось, что это еще одна аллея-иносказание, в которой аллея каким-то образом олицетворяет саму жизнь.

Как же мы были рады встретиться! Уильям выглядел старше, его коротко стриженая шерстистая шевелюра побелела, он сильнее горбился, но у него оставались все тот же старый торжественный плавной говор, тот же лучистый темный взгляд с искоркой и даже та же старая кукурузная трубка — или другая такая же, прогоревшая с краю.

Мы долго стояли там, обмениваясь новостями. Эд уехал на Юг с Бейкерами, когда те переехали. Артис пошел «в полицию».

The bold front of Michigan Avenue along Grant Park ... great buildings wreathed in whirling smoke and that allegory of infinity which confronts one who looks eastward

— Окрестности тут сильно изменились с тех пор, как вы отсюда уехали. Многие старые семьи разъехались. Я сам теперь в аллее почти чужой. Должно быть, я знатный крепкий орешек, раз до сих пор за нее держусь. — С этими словами он улыбнулся.

— Конечно, я навещу вас, когда снова приеду в Чикаго, — произнес я, пожимая ему руку на прощание.

Уильям поднял глаза к небу, точно человек, высматривающий признаки дождя. Затем, снова улыбнувшись, он медленно опустил взгляд с небес.

— Ну, — проговорил он своим гнусавым протяжным голосом, — думаю, свидимся еще когда-нибудь... где-нибудь.

Я повернулся и пошел прочь.