«Заграница дома»

Заправляют Санаторием адвентисты седьмого дня, и поскольку мы прибыли в субботу, там царил Шаббат — день, судя по всему, довольно хлопотный, если судить по расписанию на обороте обеденного меню:

7.20 Утреннее богослужение в гостиной. 7.40 — 8.40 ЗАВТРАК. 9.45 Урочная субботняя школа в часовне. 11.00 Проповедь в часовне. 12.30 — 14.00 ОБЕД. 15.30 Миссионерская беседа. 17.30 — 18.00 Касса открыта. 18.00 — 18.45 УЖИН. 18.45 Прогулка только для гостей и пациентов. 20.00 В спортзале. Баскетбольный матч. Вход 25 центов. Еду из столовой выносить запрещено.

Последнее предписание нами нарушено не было. Мы съели ровно столько, чтобы утолить любопытство, а то, что не осилили, оставили.

Меню в Санатории — вещь любопытная. Напротив каждого блюда указаны цифры, обозначающие долю белков, жиров и углеводов в данном продукте. Все вывешено с аптечной точностью. Мяса в прейскуранте не было, но в разделе закусок предлагались заменители: «Протоз под майонезом», «Наттолин с клюквенным соусом» и «Ореховое жаркое».

Представьте, что вам пришлось бы выбирать из этих трех — что бы вы взяли?

Мой спутник выбрал «Протоз», в то время как я по какой-то причине предпочел побаловать себя «Наттолином». Затем, не оценив по достоинству то, что нам досталось, мы оба попробовали «Ореховое жаркое». Но и после этого мы не сдались. Я заказал немного «Солодового меда», а мой спутник потребовал печеный картофель, заявив: «Уж картошку-то я знаю, что такое!»

После этого мы отведали «Токленых граносов» и «Печенья для здоровья», запив все это — в моем случае пара глотков Каффирского чая, а в его — «Горячих солодовых орехов». Я пытался уговорить его выпить со мной Каффирского чая, но, оказавшись с подветренной стороны от моей чашки, он отказался. По нашим примерным подсчетам, по белкам и жирам он меня значительно опережал, зато я был бесконечно богаче углеводами. В плане несварения желудка мы держались абсолютной ничьей.

В Санатории есть немало поразительного. Это великий штаб съездов по здравоохранению, конгрессов за улучшение человеческой породы и т. п., и на этих конгрессах нередко выдвигаются странные теории. На одном из недавних собраний доктор Дж. Х. Келлог, глава Санатория, зачитал доклад, в котором, судя по газетным отчетам, ратовал за «смотры человеческого молодняка» с вручением синих лент самым идеально развитым мужчинам и женщинам. На той же встрече некая миссис Холкоум выступила с обвинением: «Герои-курильщики сигарет в современных журналах, я уверена, внедряются в рассказы редакторами изданий, подконтрольных крупному капиталу».

На это издатель С. С. Маклюр ответил: «Я никогда не вставлял сигареты в зубы героям. Я

"Can that stuff," admonished Miss Buck in her easy, offhand manner

вынимал их бесчисленное множество раз. Но авторы обычно наделяют своих героев трубками».

Шли разговоры и об «евгенических свадьбах». Настоящую сенсацию произвело заявление одного южного профессора колледжа о том, что выпускницы современных женских колледжей абсолютно непригодны к материнству. Стоит добавить, что руководители нескольких ведущих женских колледжей решительно опровергли это утверждение.

Все это кажется мне несколько диковатым. Но когда люди собираются вместе, одержимые какой-то одной идеей, дикость почти неизбежно дает о себе знать. Посещая Санаторий, чувствуешь, что хотя многим здесь действительно возвращают здоровье, над всем происходящим витает дух легкого фанатизма. Фанатизма здоровья. Страстный блеск «охоты за здоровьем» вспыхивает в глазах незнакомца, когда он смотрит на вас и гадает, что же с вами не так. И что бы ни было не так с вами или с ним, вы оба прибыли сюда, чтобы от этого избавиться. В этом ваша единственная жизненная цель. Вы намерены исцелиться, даже если ради этого придется неделями питаться «Наттолином» или прочими творениями диетической кухни.

«Наттолин!»

Для изощренного вкуса всегда испытание — столкнуться с совершенно новым вкусом. В «Наттолине» мой вкус встретил таковой, и до окончания обеда ему довелось познакомиться с несколькими новыми.

«Наттолин» подается бруском, напоминающим, насколько я могу судить, увесистый кусок сапожного вара. Вкус у него сбивающий с толку. Какой-то слабый привкус намекал на то, что он задуман как подобие индейки; это впечатление подкреплялось тем, что на тарелку положили клюквенный соус. Но из чего именно он сделан, я определить так и не смог. На вкус он оказался не противным, но и аппетитным его не назовешь. Скорее, я бы отнес его к обширной категории незапоминающейся еды. Впрочем, после такого заявления будет честно добавить, что пища, кажущаяся мне наиболее интересной, почти всегда тяжелая и трудноперевариваемая. Быть может, поэтому мне когда-нибудь придется отправиться в Батл-Крик, чтобы в качестве епитимьи за гастрономические грехи питаться «Наттолином» и родственными субстанциями. Люди лучше меня делали это — мужчины и женщины со всего земного шара. И Батл-Крик пошел им на пользу. Тем не менее я надеюсь, что мне никогда не придется туда возвращаться. Мое отношение к этому месту, безотносительно исцелений, которые там происходят, очень схоже с мнением моего спутника:

За ленчем я попросил его сберечь для меня меню, чтобы у меня были материалы для этой статьи. Он сунул его в карман. Но потом то и дело вытаскивал его обратно на протяжении всего дня и предлагал переписать все данные в мой блокнот.

Наконец я сказал ему:

«Какой смысл мне переписывать всю эту чушь, если она у тебя уже есть в печатном виде? Просто сохрани его для меня. Потом, когда я сяду за текст, я возьму его и воспользуюсь тем, что нужно».

«Но я бы предпочёл не сохранять его», — упирался он.

«Почему это?»

«Ну, вдруг случится крушение поезда. Если меня убьют, я не хочу, чтобы эту штуку нашли при мне. Станут шарить по моим карманам и натолкнутся на это, да и скажут: „О, это пустяки. Все в порядке. Это просто какой-то бестолковый болван, побывавший в Батл-Крике“».

Выбравшись из пролетки у станции перед отъездом из Батл-Крика, я спросил извозчика, откуда у города такое название. Он не знал. Поэтому, купив билеты, я отправился расспросить мисс Дейзи Бак.

«Полагаю, здесь была какая-то битва у какого-нибудь ручья, верно?» — спросил я.

Но на сей раз мисс Бак меня подвела.

«Спроси чего посложнее», — ответила она. А затем: «Обедали в „Сане“?»

Мы признались.

«Ну как вам?»

Мы просветили ее.

«Что ели — мерсеризованное сено?»

«Нет; в основном наттолин».

Она вздохнула. Затем:

«Куда путь держите?» — поинтересовалась она.

«В Каламазу», — ответил я.

«А, в Ка'зуу, значит? По какой части путешествуете, господа?»

«Я писатель, — ответил я, — а мой друг здесь — художник. Мы ездим по стране, собирая материал для книги».

В ответ на это заявление мисс Бак лишь подмигнула одним глазом, словно говоря: «Ну ты и врунишка, а?»

«Это правда», — заверил я.

«Ну конечно!» — бросила мисс Бак и снова опустила веко.

«Когда книга выйдет в свет, — продолжил я, — вы обнаружите в ней интервью с вами».

«А также портрет вас и газетного киоска», — добавил мой спутник.

Затем мы услышали поезд.

Взяв чемоданы, мы поблагодарили мисс Бак за оказанную нам помощь.

«Пожалуйста, не за что, — ответила она. — Кого тут только не встретишь — и подначищиков тоже».

Это было несколько месяцев назад. Без сомнения, мисс Бак к настоящему времени уже успела нас забыть. Но когда она увидит это — а у меня есть основания надеяться, что так оно и будет, раз уж она женщина из киоска, — я верю, что она вспомнит и признает: правда в конце концов восторжествовала.

ГЛАВА IX

КАЛАМАЗУ

У меня была всего одна причина посетить Каламазу: это название всегда завораживало меня своим зоологическим оттенком и даже больше — своим насыщенным ритмичным размером. Индейские названия, содержащие букву «К», почти всегда впечатляют: Кеноша, Кевани, Кокомо, Кеокук, Канкаки. Из них последние два, имеющие больше всего «К», самые выразительные. На втором месте идет Кокомо с двумя «К». Но Каламазу, хоть в нем и всего одна «К», кажется мне непревзойденным среди всех них по звучанию благодаря изысканному созвучию его четырех слогов. В его «К» есть свой задор, в его «Л» — звонкость, в его «З» — жужжание, а в двух конечных «О» — славное уханье.

Здесь мне хочется выразить протест против сокращенного названия, которым этот город часто награждают газеты из Детройта и других соседних городов. Они называют его «Казу».

Казу, подумать только! Какой позор! Как можно брать столь прекрасное название и относиться к нему легкомысленно? Правда, оно немного длинновато для удобного размещения в заголовке, но это не оправдывает неуважения. Если авторы заголовков не могут обращаться с ним удобно, им следует менять не название, а шрифт или верстку. Будь я владельцем газеты и возникни вопрос о выделении места для этого величественного названия, я бы с радостью выбросил бейсбольный репортаж, или любовные письма из какого-нибудь бракоразводного процесса, или даже рекламное объявление, лишь бы преподнести его так, как оно того заслуживает.

Каламазу (как же я люблю выводить это слово!) — Каламазу, повторяю, иногда неофициально именуют «Городом сельдерея»: выращивание этого хрустящего и сочного овоща составляет здесь крупную местную отрасль. К тому же, как мне сообщили, здесь производят больше бумаги, чем в любом другом городе мира. Не знаю, правда ли это; я знаю лишь одно: если в Каламазу нет чего-то большего, чем в любом другом городе, то это место уникально в моем опыте.

Судя по моим собственным наблюдениям, сделанным во время вечерней прогулки по приятным, обсаженным деревьями улицам Каламазу, я бы сказал, что этот город лидирует в совершенно иной области. Я никогда не бывал ни в одном городе, где столько людей не задергивали бы оконные шторы, или владели бы зелеными лампами для чтения, или сидели бы при этих зеленых лампах за чтением. Я заглядывал почти в каждый дом, мимо которого проходил, и во всех до единого, кроме двух, как мне кажется, видел одну и ту же картину безмятежной книжной идиллии.

Одна семья, жившая в большом и довольно новом на вид доме на Мейн-стрит, по-видимому, отсутствовала дома. Шторы были подняты, но у лампы никто не сидел. Более того, сама лампа была другой. Вместо простой зеленой абажур был украшен узорами на стекле и бахромой из красных бусин. Позже я выяснил, где находились эти люди. Они играли в бридж через дорогу. Должно быть, это были жильцы именно из того дома, поскольку во всех остальных домах было по два человека, тогда как в доме, где играли в бридж, их было четверо.

Я остановился и стал наблюдать за ними. Женщина из дома напротив — поскольку она была гостьей, на ней было вечернее платье — была болваном. Она откинулась назад, сжав губы, и уставилась на карты, которые разыгрывал ее партнер. И она говорила про себя (и бессознательно для нас, через окно): «Если бы эту руку разыгрывала я, я бы ни за что не сделала этого так!»

В Каламазу есть Коммерческий клуб. У какого места его нет? И Коммерческий клуб выпустил брошюру. У какого Коммерческого клуба ее нет? Эта носит несколько фантастическое название «Приманка Каламазу».

«Приманка Каламазу» написана в том сугубо целомудренном стиле, который свойственен «литературе» торговых палат — стиле, сопоставимом разве что с путеводителями железных дорог и рекламными буклетами летних отелей. Это школа в духе «Здесь вся природа ликует». Позвольте привести отрывок:

Каламазу — это в особенности город домов: домов, стоимость которых варьируется от скромного коттеджа рабочего до роскошного особняка богатого промышленника.

Единственное в чем автор этого текста дал маху, так это когда назвал жилище богатого промышленника «домом». Очевидно, что там напрашивалось слово «особняк». Впрочем, отдавая должное этому человеку и Каламазу, я должен добавить, что город показался мне довольно свободным от «особняков». Это одна из самых приятных его особенностей. Это просто симпатичное, ни на что не претендующее местечко. Возможно, он действительно имел в виду «дом», но я в этом сомневаюся. Думаю, он упустил момент. Думаю, он не подобрал нужное слово, точно так же, как если бы он писал о ручьях и забыл упомянуть, что они «журчат».

Но если я и не увидел «особняков», то в Каламазу я заметил одно здание с выдающейся архитектурой. Это был корпус Педагогического колледжа Западного Мичигана — длинное приземистое здание в классическом стиле с тремя прекрасными портиками.

Будучи обладателем Коммерческого клуба, Каламазу вполне естественно имеет и «девиз». (Кстати, «девиз» — это боевой клич или клич сбора горного клана, но для Коммерческого клуба это не имеет никакого значения.) Он звучит так: «В Каламазу мы действуем».

Этот боевой клич «действовал» весьма неплохо вплоть до недавнего времени — меньше года назад; затем он внезапно начал чахнуть. В Каламазу существовала компания под названием Michigan Buggy Company, и в прошлом году она потерпела весьма неприглядный крах: ее цифры расходились с фактами примерно на полтора миллиона долларов. Не удовлетворяясь фиктивными счетами и раздутыми отчетами, они завели еще и так называемую «бархатную ведомость». И когда все это рухнуло, весь Мичиган содрогнулся от толчка. С тех пор, как мне сообщают, девиз «В Каламазу мы действуем» не пользуется особой популярностью.

She was saying to herself (and, unconsciously, to us, through the window): "If I had played that hand, I never should have done it that way!"

Среди «приманок», представленных в брошюре Коммерческого клуба, фигурируют четыреста пятьдесят шесть озер в радиусе пятидесяти миль от города. Сам я озера не пересчитывал. И людей тоже не пересчитывал — по крайней мере, не всех.

«Всемирный альманах» определяет население этого места чуть менее чем в сорок тысяч человек, но кто-то в Каламазу — и, кажется, это был член Коммерческого клуба — сказал мне, что правильная цифра — пятьдесят тысяч.

Теперь я спрашиваю вас: разве не разумно предполагать, что Коммерческий клуб, находясь непосредственно в Каламазу, где он может пересчитывать жителей хоть каждый день, должен быть точнее в своих цифрах, чем Альманах, издаваемый в далеком Нью-Йорке? Подобные ошибки со стороны Альманаха можно было бы простить разок-другой, ссылаясь на человеческую погрешимость или случайную опечатку, но когда Альманах продолжает упорно занижать показатели, приводимые Коммерческими клубами и торговыми палатами города за городом, это начинает смахивать на преднамеренное искажение фактов, если не на откровенное вредительство.

По правде говоря, именно по этой причине я ходил вокруг и заглядывал во все окна. Я решил докопаться до сути этого дела — выяснить причину таких расхождений и, если удастся поймать Альманах на явной лжи, разоблачить его прямо здесь. Имея это в виду, я принялся сам пересчитывать жителей. К сожалению, однако, я начал слишком поздно вечером. Когда я насчитал чуть больше половины из них, они стали гасить свет и подниматься наверх в спальни. И, как ни странно, хотя шторы в гостиных они оставляют поднятыми, спальные они почему-то задергивают. Поэтому я был вынужден прекратить подсчет.

Я не берусь объяснять этот обычай жителей Каламазу в отношении оконных штор. Все, что я могу сказать: по какой бы причине они ему ни следовали, этот обычай не назовешь столичным. Нью-йоркцы поступают с точностью до наоборот. Они опускают шторы в гостиных, но оставляют поднятыми в спальнях. Любой, кто жил в нью-йоркском многоквартирном доме летом, может это подтвердить. Вероятно, все это объясняется тем, что в относительно небольшом городе, таком как Каламазу, переписчики населения ходят и считают людей ранним вечером, тогда как в Нью-Йорке тем, кто ведет подсчет, приходится работать всю ночь напролет, чтобы — как выразился бы иной — собрать все цифры.

ГЛАВА X

ГРАНД-РАПИДС — «ИЗБРАННЫЕ»

Я знаю человека, чья жена славится своей стряпней. Странно для процветающей и очаровательной женщины славиться этим в наши дни, но это правда. Когда они хотят устроить своим друзьям особое угощение, жена готовит обед сама; и это поистине угощение — от «поросят в одеялках» до клубничного пирожного.

Муж гордится стряпней своей жены, но я не раз замечал — и не без легкого amused, что когда мы хвалим ее сверх определенной меры, он начинает возражать, будто она умеет массу других вещей. Исходя из этого, если вы его не понимаете, можно подумать, будто он умаляет ее кулинарный талант.

«О да, — говорит он тоном, который старается сделать непринужденным, — готовит она отлично. Но дело же не только в этом. Она лучшая мать, какую я когда-либо видел: видит детей насквозь, прямо как будто сама одна из них. Большую часть их одежды она тоже шьет сама. И несмотря на все это, она продолжает музицировать — играет и на фортепиано, и на арфе. Мы попросим ее сыграть на арфе после обеда».

Люди именно так относятся к городам, в которых живут. Так обстоит дело и в Детройте. Они боятся, что при оценке масштаров автомобильной промышленности вы упустите из виду тот факт, что в Детройте есть множество других предприятий. В Гранд-Рапидсе то же самое; только там, разумеется, речь идет о мебели.

«Да, — говорят они чуть ли не с неохотой, — мебели мы производим изрядно, но у нас также есть крупные типографии и гипсовые заводы, солидный бизнес по выпуску автомобильных комплектующих и развитая металлообработка».

Они так со мной и говорили. Но я продолжал расспрашивать их о мебели — точно так же, как когда молодой муж рассказывает мне об игре своей жены на арфе, я продолжаю уплетать пирожное. Это вовсе не упрек в адрес ее музыки (или ее рук!); это просто дань уважения ее стряпне.

Гранд-Рапидс — один из тех чрезвычайно приятных, уютных американских городов, которые еще не разрослись до непомерных размеров. Это город из тех, про которые говорят: «Здесь каждый знает каждого» — подразумевая, разумеется, что члены старых и более состоятельных семей сполна вкушают все достоинства и недостатки тесного знакомства.

Для приезжего — особенно для приезжего из Нью-Йорка, где близкий друг может пролежать прикованным к постели целый месяц так, что вы об этом и не узнаете, — подобное положение дел поначалу кажется крайне привлекательным. Вам кажется, что эти люди видят друг друга каждый день; что они знают друг о друге абсолютно всё и любят друг друга вопреки этому. Приятно видеть, как они толпой в пятнадцать человек провожают кого-нибудь на вокзал, и, должно быть, приятно, когда тебя так провожают; это наверняка укрепляет в мысли, что у вас есть друзья — в чем житель Нью-Йорка в глубине души сильно сомневается.

Возьмите, к примеру, мой собственный случай. За время жизни в Нью-Йорке я сменил четыре многоквартирных дома. Лишь в двух из них у меня были хотя бы малейшие знакомства с кем-то из соседей. Однажды я заходил к неприятным людям этажом ниже, которые жаловались на шум; однажды я вызывал врача, жившего на первом этаже. В двух других домах я не знал абсолютно никого. Время от времени я встречал в лифте одного дома человека, с которым был знаком много лет назад, но он за это время либо забыл меня, либо решил поступить так же, как я, то есть сделать вид, будто забыл. Я не имел ничего против него; он не имел ничего против меня. Нам просто было скучно даже думать о том, чтобы заговорить друг с другом, поскольку у нас не было ничего общего.

Любой честный житель Нью-Йорка признается вам, что переживал нечто подобное. Он встречает на улице людей — порой тех, с кем был весьма близок в былые годы, — но воздерживается от поклона им, а они не кланяются ему в ответ в силу негласного понимания, что даже просто кланяться — смертная скука.

Это довольно печальная ситуация. Но еще печальнее то, что в Нью-Йорке мы теряем из виду столько людей, которых с удовольствием бы повидали — друзей, к которым искренне привязаны, но чьи траектории в водовороте городской жизни складываются так, что наши пути случайно не пересекаются. Сначала мы пытаемся что-то предпринять. Время от времени мы гребем в их сторону. Но сам процесс гребли утомляет, так что со временем мы оставляем эти попытки и либо больше никогда их не видим, либо, случайно столкнувшись с ними раз в год или два на улице или в магазине, сокрушаемся о разрушенной близости и даем новые зароки, только чтобы вновь увидеть, как они растворяются в потоке и водовороте нью-йоркской жизни.

Я думал обо всем этом на воскресном вечернем званом ужине в Гранд-Рапидсе — на званом ужине для соседей, где дюжина или около того людей самого разного возраста сидела за гостеприимным столом, споря, что-то объясняя, смеясь и подкалывая друг друга, словно члены одной большой славной семьи. Мне тоже захотелось приехать и пожить там. А потом я задумался: как долго я бы действительно хотел там жить? Захотел бы я жить там всегда? Или мне бы это надоело — точно так же, как надоедает контрастная холодность Нью-Йорка? Короче говоря, я задался вопросом: что хуже — знать своих соседей с поразительной, пугающей, всеобъемлющей близостью или не знать их вовсе? Я часто размышлял над этим и до сих пор не уверен в ответе.

Газета Гранд-Рапидса «Пресс», опасаясь, что я могу не заметить определенных глубинных особенностей жизни в Гранд-Рапидсе, в дни моего визита опубликовала передовую статью, в которой привлекала внимание к некоторым вещам. «Пресс» писала:

Не сразу открывается приезжему, что перед ним одно из самых здравомыслящих сообществ в стране. Учетные данные публичной библиотеки свидетельствуют о местном спросе на книги по социологии, политической экономии, взаимоотношениям труда и капитала, налогообложению, искусству — на литературу, которая имеет хоть какие-то шансы на долговечность. Темы, обсуждаемые в лекториях, в общественных центрах и на воскресных собраниях, которые являются столь заметной чертой здешней церковной жизни, служат дополнительным подтверждением. Айда М. Тарбелл заметила это во время своего первого визита. Ее впечатление только укрепилось во время второго... Не занимаясь самовосхвалением, можно сказать, что мы думаем над такими вещами, о которых в других городах смеют мечтать разве что избранные.

Мне бы хотелось высказать по этому поводу какой-нибудь умный комментарий. Я действительно чувствую, что следовало бы произнести нечто весьма весомое, торжественное, авторитетное, ученое, мудрое, похожее на совиное уханье и преисполненное эрудиции.

Но беда в том, что я совершенно не способен рассуждать в таком ключе. Я не из избранных. Если бы кто-нибудь назвал меня так, я бы съездил ему по морде, если сумею, и превратил бы в решето. Всё потому, что, по моему мнению, избранные почти всегда избирают себя сами. Они — интеллектуальные Уэрты, и как таковых я их, как правило, терпеть не могу. Я публикую заявление «Пресс» лишь потому, что считаю интересным подчас посмотреть, что город сам о себе думает. Со своей стороны, я бы больше ценил Гранд-Рапидс, если бы вместо того, чтобы сидеть сиднем и думать эти экстраординарные мысли, он сделал больше для претворения в жизнь своего плана благоустройства.

Это не значит, что город некрасив. Красив. Но его красота — того бессознательного рода, которая проистекает из холмов, уютных домов, лужаек и деревьев. Красота, которой ему недостает, — это красота осознанная, на создание которой требуются затраты мысли, денег и усилий. И если уж он никак иначе не демонстрирует свои интеллектуальные и эстетические взлеты, я бы сказал, что ему не мешало бы отложить лампу для чтения ради лома — хотя бы на столько времени, чтобы взять этот инструмент, спуститься в парк и посмотреть, что можно сделать с той дымовой трубой, что так нелепо возвышается там.

Отсутствие цельного вкуса в масштабах города служит тем большим упреком Гранд-Рапидсу, что вкус, пожалуй, превыше всех прочих качеств является главным свойством ведущей отрасли промышленности этого города.

Раньше у меня было представление, что «дешевая» мебель делается в Гранд-Рапидсе. Возможно, так оно и было. Возможно, так оно и есть до сих пор. Я не знаю. Но я точно знаю, что экскурсия, которую я совершил по пяти акрам с хвостиком выставочных залов фирмы Berkey & Gay, предоставила мне лучшее конкретное доказательство из всех, что встретились мне за время моих путешествий, реального роста хорошего вкуса в нашей стране.

Точно так же, как за последние десять-пятнадцать лет полностью изменился архитектурный облик вещей, изменилась и обстановка. Возросший уровень эстетического восприятия, побуждающий людей строить красивые дома, заставляет их наполнять эти дома мебелью достойного дизайна. Люди начинают интересоваться историей мебели, распознавать характерные черты великих английских мебетщиков и ценить оставленную ими красоту.

Мы прошли по выставочным залам вместе с мистером Геем, и пока мои глаза упивались каждым предметом, каждым гарнитуром в стилях Чиппендейла, Шератона, Хепплеуита и Адама, я расспрашивал мистера Гея о происходящем у нас на глазах ренессансе. Больше всего меня интересовало одно: мне хотелось узнать, проистекает ли улучшение мебели из общественного спроса или же оно в какой-то мере было навязано публике производителями.

Мистер Гей сказал мне, что эти перемены исходят от самих людей. «Мы всегда хотели делать красивую мебель, — сказал он, — и помогали изо всех сил, но производитель мебели не может навязать ни хороший, ни дурной вкус тем, кто ее покупает. Он вынужден предлагать им то, что они согласны взять, ибо ничего другого они покупать не станут. Я знаю это, потому что порой мы пытались подтолкнуть события. Время от времени мы позволяли себе роскошь выпускать какие-нибудь изысканные вещицы в том или ином стиле, немного опережавшие общественный вкус, но сколько-нибудь значительных продаж у таких вещей никогда не было». Он указал на прекрасный библиотечный стол из дуба в яковитском стиле. «Возьмите эту вещь, к примеру. Мы делали мебель вроде этой лет двадцать или двадцать пять назад, но продать могли лишь самую малость. Люди тогда еще не были к ней готовы. Или этот гарнитур в стиле Адама — всего лет пять назад мы и не надеялись ни на что большее, кроме пары робких попыток на этот счет, а теперь на него огромный спрос».

Я спросил мистера Гея, есть ли у него какие-либо соображения насчет того, что стало причиной роста общественного вкуса.

«Это огромная тема, — ответил он. — Думаю, определенный вклад внесли журналы. Появилось множество изданий об обустройстве дома. И каталоги производителей тоже помогли. А с ростом благосостояния и появлением свободного времени у людей появилось больше возможности уделять время изучению подобных вещей».

В поезде, направлявшемся в Чикаго, я разговорился с человеком, в котором вскоре распознал мебельного фабриканта. Я не знаю, кто он был, но он рассказал мне о мебельной выставке, которая проводится в Гранд-Рапидсе каждый год в январе и июле. Там есть огромные здания с площадями во много акров, которые стоят праздными и пустыми круглый год, за исключением времени проведения этих грандиозных смотров. В прошлом году в них выставлялось более двухсот пятидесяти отдельных производителей, причем многие из них не имели фабрик в Гранд-Рапидсе, но тем не менее находили выгодным доставлять туда образцы и арендовать площади в выставочных зданиях, чтобы показать свои товары съезжающимся со всей страны покупателям.

Перед расставанием этот джентльмен рассказал мне историю, которую я никогда раньше не слышал, хотя он утверждал, что она старая.

Согласно этой истории, в Гранд-Рапидсе жил крайне любопытный мебельный фабрикант, который вечно пытался выведать всё о делах других производителей. При встрече с ними он донимал их расспросами, которые те находили чрезвычайно раздражающими.

Однажды, столкнувшись на улице с конкурентом, он остановил его и начал свою обычную серию вопросов. Тот ответил на несколько, все больше и больше раздражаясь. Но в конце концов его истязатель задал на один вопрос больше, чем следовало.

«Сколько человек у тебя сейчас работает на фабрике?» — потребовал он ответа.

«О? — бросил тот через плечо, удаляясь. — Примерно две трети от общего числа».

ЧИКАГО

ГЛАВА XI

СРЕДНЕЗАПАДНОЕ ЧУДО

Вообразите молодого полубога, порожденного союзом «Мыслителя» Родена и Ники Самофракийской, — и вы получите мой символ Чикаго.

Чикаго ошеломляет. Он не признает никаких правил, и я не знаю ни одного мерила, которым можно было бы его судить. Он стоит обособленно от всех городов мира, изолированный собственной индивидуальностью, олимпийский уродец, сказка, аллегория, непостижимый феномен, грандиозный парадокс, в котором юность и зрелость, грубая сила и парящий дух гармонично перепутались.

Называйте Чикаго могучим, чудовищным, многоликим, витальным, сочным, колоссальным, несгибаемым, исступленным, неестественным, устремленным ввысь, мощным, нелепым, трансцендентным — называйте как угодно, забросайте его словарем! Большего вы сделать не можете, разве что пристрелить его статистикой. И даже статистика Чикаго не убивает так, как всякая прочая.

Прежде всего, следует уяснить, что Чикаго занимает четвертое место по численности населения среди городов мира и второе среди городов Западного полушария. Во-вторых, нужно осознать, что еще живы люди, которые застали времена, когда Чикаго вовсе не существовал — даже в виде форта посреди топи в устье реки Чикаго; кстати, от этой реки город и получил свое название, а она в свою очередь происходит от индейского слова, означающего «скунс».

Я не утверждаю, что осталось много людей, живших тогда, когда Чикаго еще совсем не было, или что эти люди чувствуют себя очень бодро, или что они много о тех временах помнят, ибо за 102 года человек забывает уйму мелочей. И тем не менее на свете живут люди старше самого Чикаго.

Ровно сто лет назад форт Диборн в устье реки отстраивался заново после резни, учиненной индейцами. Восемьдесят пять лет назад Чикаго был деревушкой с сотней жителей. Шестьдесят пять лет назад эта деревушка выросла в город, примерно равный по размеру нынешнему Эванстону — пригороду Чикаго с населением менее тридцати тысяч человек. Пятьдесят пять лет назад в Чикаго насчитывалось чуть больше ста тысяч жителей. Сорок пять лет назад, во время чикагского пожара, город был размером с нынешний Вашингтон — свыше трехсот тысяч. За десятилетие, последовавшее за этой катастрофой, Чикаго не только был полностью отстроен заново и значительно улучшен, но и увеличил свое население до полумиллиона, то есть примерно до размеров Детроята. В следующее десятилетие он фактически удвоился в размерах, так что двадцать пять лет назад перешагнул миллионный рубеж. Вскоре после этого он потеснил Филадельфию со второго места среди американских городов. Так дело шло и дальше, пока сегодня его население не достигло двух миллионов, плюс целый город размером с Сан-Франциско в качестве прибавки.

Вот вам статистика в сжатом виде. Надеюсь, к утру вы себя почувствуете лучше. А чтобы перебить привкус, вот еще один факт, который может вам понравиться из-за своего любопытного колорита: в Чикаго поляков больше, чем в любом другом городе за пределами Варшавы.

Заранее знаешь, что скажет о Нью-Йорке европеец, точно так же, как знаешь, что скажет об Европе американский юморист. Но никогда не угадаешь, что скажет о Чикаго тот или иной приезжий. Я слышал, как люди клянут Чикаго — я было хотел сказать «вдоль и поперек», но беру свои слова назад, ибо самый высокий холм, который я помню в Чикаго, — это та нелепая маленькая кочка на берегу озера, увенчанная статуей генерала Логана работы Сент-Годенса.

Как я уже говорил, мне доводилось слышать о Чикаго самые яростные отзывы — как хулящие, так и восхваляющие. Будучи сам городом крайностей, он, похоже, вызывает у посторонних крайности чувств и выражений. Например, канон Ханней, который пишет романы и пьесы под псевдонимом Джордж А. Бирмингем, во время своего недавнего визита в нашу страну изрек следующее: «Через некоторое время Чикаго станет мировым центром литературы, музыки и искусства. Британские писатели будут дорожить его вердиктом больше, чем лондонским. Музыка будущего будет коваться на берегах озера Мичиган. Парижский Салон окажется второсортным заведением».

Помня о том, что канон — ирландец и юморист, что суть одно и то же, мы можем, пожалуй, скинуть со счетов его высказывание: чуть-чуть на лесть и еще немного на шутку. Его «пророчество» насчет Салона как будто выдает в интервью чистой воды фарс, ибо пророчествовать о том, что и так уже стало правдой, совсем не трудно — а Салон, как всем уже должно быть известно, вот уже много лет как второсортнен.

Чикагский художественный институт обладает безоговорочно самой значительной коллекцией произведений искусства из всех, что я осмотрел в своих путешествиях. Картины разнообразны и интересны, а американские живописцы представлены весьма достойно. Присутствие в институте изрядной доли той довольно «прилизанной» и «слащавой» живописи, которая попала в Чикаго во времена Всемирной выставки, вызывает сожаление — факт этот, я не сомневаюсь, прекрасно известен руководству музея точно так же, как и кому бы то ни было еще. Но, как я уже отмечал в предыдущей главе, большинству музеев в первые годы их существования мешают дары богатых друзей. Нужен поистине сильный музей, чтобы рискнуть оскорбить богача отказом от скверных полотен, что он предлагает. Даже Метрополитен-музей в Нью-Йорке не всегда проявлял такую смелость.

«Кто есть кто» (которая, между прочим, издается в Чикаго) упоминает добрый десяток чикагских живописцев и скульпторов — среди первых Лоутона С. Паркера и Оливера Деннетта Гровера, а среди вторых Лорадо Тафта.

Однако есть и множество других художников, не вошедших в «Кто есть кто», — их набралось как раз на довольно крупную и очень посредственную выставку, которую я видел. Одно, впрочем, несомненно: Художественный институт не производит впечатления заброшенности, свойственного большинству других посещаемых художественных музеев. Им пользуются. Отчасти это можно объяснить его прекрасным расположением в центре города — местом более доступным, чем любой другой известный мне музей в стране. Но каковой бы ни была причина, глядя на толпы посетителей, острее чем когда-либо понимаешь, что Чикаго открыт всему — даже искусству.

Много лет назад в Чикаго было достаточно ценителей музыки, чтобы содержать покойного Теодора Томаса и его оркестр — один из самых выдающихся коллективов подобного рода, когда-либо собиравшихся в нашей стране. Томас сделал для Чикаго великое дело в музыкальном плане. Он дал ей толчок, и она продолжает движение. Помимо бесчисленных и разнообразных концертов, проходящих в течение всего сезона, этот город входит в четверку городов страны, способных содержать собственную первоклассную оперную труппу.

Около двадцати пяти музыкантов того или иного толка числятся в «Кто есть кто» от Чикаго; пожалуй, самой выдающейся из них является Фанни Блумфилд-Зейслер, концертная пианистка. Но ярче всего в толстом красном томе среди приверженцев искусств проявляют себя чикагские литераторы. С падающим сердцем я насчитал около семидесяти таковых, и, возможно, я лишь обнаруживаю собственное невежество, добавляя, что имена добрых двух третей из них были мне незнакомы. Но это опасная почва. Воздерживаясь от дальнейших комментариев, скажу лишь, что среди этих семидесяти я обнаружил такие имена, как Роберт Херрик, Генри Б. Фуллер, Хамлин Гарленд, Эмерсон Хаф, Генри Китчелл Уэбстер, Мод Рэдфорд Уоррен, Опи Рид и Клара Луиза Бернем — целый котелок имен, которые вы можете сортировать и классифицировать по собственному вкусу.

Канон Ханней говорил, что чувствует себя в Чикаго как дома. Арнольд Беннетт — тоже. Канон Ханней утверждал, что Чикаго напоминает ему Белфаст. Арнольд Беннетт заявлял, что Чикаго напоминает ему «Пять городов», прославленных в его романах. Даже Бедекер изменяет своему обычному беспристрастному тону ровно настолько, чтобы выдать нечто, для Бедекера являющееся не чем иным, как вспышкой страсти: «Грубейшая несправедливость чинится по отношению к Чикаго теми, кто представляет его полностью преданным служению Мамону, поскольку он весьма выгодно отличается от очень многих американских городов теми усилиями, которые он предпринял для своего благоустройства путем создания парков и бульваров, а также поощрением образования и либеральных искусств».

Бедекер абсолютно прав на этот счет. Он мог бы также добавить, что «Ветреный город» не так уж и ветренен по сравнению с Нью-Йорком, и что старая легенда, ныне почти позабытая, о том, что у чикагских девушек большие ступни, является

Rodin's "Thinker"

точно так же неправдой. В Чикаго по-прежнему дует ветер; благодаря ему и современной моде в одежде я смог совершенно определенно убедиться в размерах чикагских ножек. Я видел их не только на улицах; я видел их и на танцах: мелькающие ножки в туфельках, такие же миниатюрные, как любые другие в стране; и, опять же благодаря современной моде, я разглядел не только прелестные ступни, но также и... Впрочем, я уклоняюсь от темы. С меня хватит о ступнях. Боюсь, они уже унесли меня далеко.

Один мой друг, побывавший в Чикаго впервые год назад, вернулся с признательностью к его чудесам, но объявил город провинциальным.

«Почему ты говоришь, что он провинциальный?» — спросил я.

«Потому что на улице нельзя поймать такси», — ответил он.

И это правда. Меня огорчило его открытие — впрочем, не столько из-за его истинности, сколько из-за того, что это было открытие нью-йоркца. Я всегда защищаю Чикаго от жителей Нью-Йорка, потому что люблю это место отчасти само по себе, а отчасти потому, что родился там и провел свои мальчишеские годы.

Я знаю множество других бывших чикагцев, которые теперь живут в Нью-Йорке, как и я, и с забавлением заметил, что выбор нашей позиции зависит от того, в каком обществе мы находимся. Если мы среди чикагцев, мы защищаем Нью-Йорк; если среди нью-йоркцев — защищаем Чикаго. Мы похожи на тех цирковых артистов, что стоят на спинах двух лошадей одновременно. И лишь меж собой мы предаемся искренности.

На днях на улице в Нью-Йорке я встретил мужа и жену — пересаженных чикагцев.

«Как давно вы здесь?» — спросил я.

«Три года», — ответил муж.

«Почему вы приехали?»

«По делам бизнеса».

«Как вам перемены?»

Муж замялся. «Ну, здесь у меня дела идут куда лучше, чем когда-либо в Чикаго», — сказал он.

«А вам как?» — спросил я жену.

«Нью-Йорк дает больше возможностей, — ответила она, — но люди мне милее в Чикаго».

«Хотели бы вернуться?»

Жена заколебалась, но муж покачал головой.

«Нет, — ответил он, — в Нью-Йорке есть что-то такое, что въедается в кровь. Возвращение в Чикаго показалось бы шагом назад».

Среди моих записей нашлась стенограмма беседы с девушкой из Нью-Йорка, которая вышла замуж за чикагца и уехала туда жить.

«Поначалу мне было очень одиноко, — рассказала она. — Однажды к нам заглянул человек, продававший карандаши. Так получилось, что я увидела его у двери. Он сказал: „Я актер и пытаюсь собрать денег, чтобы вернуться в Нью-Йорк“. В том душевном состоянии я отдала бы ему всё, что было в доме, просто потому, что это было место, куда он стремился. Я дала ему немного денег. „На, — сказала я, — возьми это и поезжай обратно в Нью-Йорк“. „Странно, — удивился он, — неужели вы тоже из Нью-Йорка?“ Я ответила, что да. Тогда он спросил: „Что же вы делаете здесь, в такой глуши?“ „О, — сказала я ему, — теперь это мой дом. Я здесь живу“. Он поблагодарил меня, а когда прятал деньги в карман, покачал головой и произнес: „Какая жалость! Какая жалость!“

Это покажет вам, что я чувствовала поначалу. Но когда я узнала чикагцев поближе, они мне полюбились. И теперь ни за что на свете бы не вернулась».

Таковы свидетельства с обеих сторон.

Для человека литературного положение дел выглядит, пожалуй, несколько иначе. Нью-Йорк — это, по сути, его единственный крупный рынок. На днях я говорил об этом с автором, который раньше жил в Чикаго.

«Атмосфера там далеко не так стимулирует писателя, — заверил он меня. — Здесь, в Нью-Йорке, даже весьма крупный писатель теряется в общей массе. Там он — заметная фигура. Чикагские писатели склонны к некоторой саморефлексии и наивности. У них свои местные литературные кумиры, и они довольно охотно заседают кружками, солидно рассуждая об „Искусстве с большой буквы“».

По необходимости, затевая спор, приверженцы двух городов ограничиваются конкретными пунктами. Они говорят об опере, театрах, зданиях, отелях и магазинах, редко касаясь столь утонченных материй, как городской дух. Ибо дух — вещь неуловимая и доказуемая с трудом. И все же «величие знает себя». Чикаго вне сомнений знает, что велик, и что величие его носит духовный характер. Но чикагец, споря в защиту своего города, не в силах это «донести», а потому вынужден прибегать к двум последним неизменным оплотам: универмагу Marshall Field & Co. и отелю Blackstone.

Отель Blackstone, уверяет он вас с горящим фанатичной верой взором, — это определенно лучший отель во всех Соединенных Штатах. Упоминайте при нем Ritz, Plaza, St. Regis, Biltmore или любой другой отель — это не имеет значения; Blackstone лучше всех. Что же до Marshall Field's, в этом он не менее категоричен: это не просто самый крупный, но еще и самый лучший магазин на всем белом свете.

Я никогда не останавливался ни в одном из тех отелей, которыми житель Нью-Йорка попытался бы перебить Blackstone. Но я останавливался в Blackstone, и это несомненно очень хороший отель. Одна из самых приятных его особенностей — атмосфера готовности услужить, которую ощущаешь от персонала. Прекрасен тот управляющий, который способен внедрить в своих служащих дух, заставляющий их казаться вечно стоящими на цыпочках — не ради чаевых, а ради возможности услужить. Кроме того, Blackstone занимает такое положение в светской жизни Чикаго, какому нет аналога ни у одного отдельного отеля в Нью-Йорке. В плане светских кругов это преемственно главное место.

Массовые танцы в таких публичных ресторанах, как Rector's (кстати, оригинальный Rector's находится в Чикаго), и в обеденных залах некоторых отелей зародились в Чикаго, но вскоре были пресечены муниципальным постановлением. С тех пор были изобретены другие схемы. Танцы регулярно проводятся в бальных залах большинства отелей, но управляются как клубы или полузакрытые собрания. У этого порядка есть свои преимущества. Преимущества были бы налицо, даже если бы это не принесло ничего иного, кроме как прикрутило бы гайки танцевальной мании — в чем может засвидетельствовать любой, кто видел, как его друзья приносят в жертву Терпсихоре свои дела и рассудок. Но я собирался сказать совсем не это. Достоинство системы, действовавшей в Blackstone, когда я там находился, заключается в том, что для попадания в бальный зал люди должны быть знакомы; благодаря чему дамы, у которых все еще сохраняются сомнения относительно приличия танцев в общественном ресторане, вовсе не должны — и не колеблются — отправляться туда и танцевать до упада.

ГЛАВА XII

FIELD'S И «ТРИБЬЮН»

Конечно же, мы побывали у Marshall Field's.

Весьма любезный джентльмен, водивший нас по невообразимо огромным зданиям, мчавшийся с этажа на этаж, шнырявший туда-сюда через загадочные, озадачивающие двери и проходы, то в общедоступной части магазина, где продаются товары, то за кулисами, где их изготавливают, — казалось, этот джентльмен держал в голове всё устройство разом, что почти равносильно подвигу знания наизусть всего земного шара.

«Сколько времени вы можете уделить?» — спросил он, когда мы отправлялись с верхнего этажа, где он показал нам огромную комнату отдыха, спортзал и столовую — всё для пользования сотрудников.

«Сколько на это должно уйти?»

«Можно уложиться за два часа, — сказал он, — если не останавливаться».

«Хорошо», — сказал я, и мы не останавливались. Через огромные залы, забитые чемоданами, медными кроватями, через бескрайние галереи мебели, мимо ресторанов, грилей, чайных для послеобеденного чая, залов, полных штор, обивки, подушек, корсетов, блузок, шляп, ковров, паласов, линолеума, ламп, игрушек, канцелярских товаров, серебра и бог весть чего еще, по милям и милям приятного, мягкого, зеленого ковра я семенил следом за поразительным человеком, который не только знал дорогу, но, казалось, знал даже клерков. Какое-то время я пытался оглядываться по сторонам на фантасмагорию вещей, которыми цивилизация обременила человеческий род; какое-то время слушал нашего гида; какое-то время шел вслепую, на ходу набрасывая заметки, пока спутник направлял мои шаги.

Вот некоторые из этих заметок:

Десять тысяч сотрудников в розничном магазине — Хоровой кружок, двести участников из числа продавцов — Двенадцать бейсбольных команд в розничном отделе; двенадцать в оптовом; играют в течение сезона и, наконец, за кубок чемпиона в «День Маршалла Филда» — Лекции на различные темы, о тканях и т. д. для сотрудников, а также для посторонних: женских клубов и т. п. — Обед для сотрудников: суп, мясо, овощи и т. д., шестнадцать центов — Крупнейшее в стране предприятие по индифвидуальному пошиву одежды в розницу — Крупнейший бизнес по продаже готовой одежды — Крупнейший розничный бизнес по продаже шляп — Крупнейший розничный обувной бизнес — Крупнейший филиал чикагской публичной библиотеки (для сотрудников) — Крупнейшее почтовое отделение в Чикаго — Самый крупный — самый крупный — самый крупный!

То тут, то там, когда что-то особенно меня интересовало, мы останавливались, чтобы перевести дух. Однажды мы задержались на две-три минуты в прекрасном учебном классе, где мальчики и девочки из подсобных рабочих проходили урок дробей — «чтобы подготовить их к более высоким должностям». В другой раз мы остановились в детской игровой комнате, где матери оставляли малышей на время шопинга, и где те из малышей, которых туда сдали, вовсю веселились: съезжали с горок, бегали вокруг всяких штуковин и лазали поверх и под другими штуковинами. Еще раз мы остановились у телефонного коммутатора — коммутатора, достаточно крупного, чтобы обслуживать все операции города размером со Спрингфилд, столицу Иллинойса. И еще раз мы остановились в почтовом отделении, где за год продается марок на пятьдесят-шестьдесят тысяч долларов и объем почтовых услуг которого в праздничный сезон равен показателям целого города Милуоки за тот же период.

То мы шли через огромную фабрику по пошиву мужских сорочек, запрятанную в одном из углов этого бесконечного здания и скрытую от покупателей, которые никогда не заглядывают за кулисы; то снова выныривали в парадную часть магазина, точно так же, как из кухни и кладовой дома попадаешь в чопорность столовой и гостиной. И стоило нам так появиться, а нашему гиду быть признанному за помощника управляющего всем этим царством с его десятитысячным населением, как продавщицы тут же вскакивали с мест, небольшие кучкующиеся кружки стремительно рассеивались, а швейцары, беседовавшие с продавщицами, начинали заниматься другими делами. Я помню, как мы наткнулись на «комнату тишины» для продавщиц — большое, темное, тихое помещение, где находился дежурный, а также продавщица, которая беспокойно отдыхала, покачиваясь в кресле. И пока мы продвигались по магазину, мы снимали шляпы, когда заходили за кулисы, и надевали их обратно, когда выходили в общедоступные зоны. Никогда раньше я не осознавал, до какой степени универмаг — это скрытый от глаз покупателей мир. В какой-то точке этого тайного мира множество женщин шили платья. Я едва успел взглянуть на эту картину, как, проскочив через маленькую дверцу в погоне за моим неугомонным гидом, очутился в лабиринте из зеркал, ковров с высоким ворсом, красного дерева, электрического света и симпатичных платьев, развешенных на манекенах. Там же обреталось множество «идеальных тридцать шестых размеров» с копнами ирисковых волос, принимавших «позу дебютантки» в своих ладных черных костюмах — таких облегающих и манящих. Тут у меня возникло непреодолимое желание остановиться, притормозить и разглядеть ковры, деревянную отделку и всё прочее. Но нет! Наш провожатый испытывал профессиональную гордость от того, что проведет нас через магазин ровно за два часа, как и обещал. Я бы с радостью накинул ему лишние десять минут, если бы мог потратить их в том месте, но мы шли дальше — мы с моим спутником плелись позади, оглядываясь на сирен — я помню это потому, что натолкнулся на какого-то мужчину и сбил шляпу.

Наконец мы добрались до справочного бюро, и, поскольку за стойкой сидела на редкость привлекательная молодая особа, мне пришло в голову, что сейчас самое время раздобыть немного информации.

— Интересно, удастся ли мне поставить в тупик эту извилистую сивиллу? — произнес я.

— Попробуйте, — сказал наш проводник.

Тогда я подошел к ней и спросил: — Скажите, пожалуйста, насколько велик этот универмаг?

— Вы имеете в виду здание?

— Да.

— Под этой крышей пятьдесят акров торговой площади, — ответила она. — Здесь шестнадцать этажей: тринадцать надземных, возвышающихся на двести пятьдесят восемь футов над улицей, и три подземных уровня, уходящих вниз на сорок три с половиной фута. Здание занимает целый квартал. Новое здание, отведенное исключительно под мужские товары, находится как раз через Вашингтон-стрит. То здание...

— Большое спасибо, — сказал я. — Это всё, что я хотел узнать о нем. Не могли бы вы назвать мне численность населения Чикаго?

— Два миллиона триста восемьдесят восемь тысяч пятьсот человек, — выпалила она, демонстрируя мне свои красивые зубы.

Тогда я напряг мозги в поисках каверзного вопроса.

— А теперь, — произнес я, — не будете ли вы так любезны подсказать, где родился Чарльз Таун?

— Вы имеете в виду Чарльза А. Тауна, юриста; Чарльза Уэйленда Тауна, писателя; или Чарльза Хэнсона Тауна, поэта? — потребовала уточнения она.

Мне удалось выдавить из себя, что я имею в виду поэта Тауна.

— Он родился в Луисвилле, штат Кентукки, — мило просветила меня она. Она даже назвала мне точную дату его рождения, но поскольку поэт является моим другом, я умолчу об этом.

— Это всё? — осведомилась она спустя мгновение, заметив, что я просто во все глаза смотрю на нее.

— Да, создание вы очаровательное. Первое слово этого предложения — это всё, что я действительно произнес. Остальное я только подумал.

— Очень хорошо, — ответила она, закрывая книгу, в которой сверялась насчет Таунов.

— Большое спасибо, — сказал я.

— Не стоит благодарности, — откликнулась она — и занялась своими делами так, что мне ничего не оставалось, как заняться своими.

Помимо своих огромных масштабов и разнообразия деятельности, универмаг Маршалла Филда привлек мое внимание двумя особенностями. Первая из них — это позиция компании в отношении заявлений, делаемых в рекламных объявлениях о «распродажах». Когда у Филда проходит «распродажа», сравнения стоимостей не производятся. Могут сказать, что те или иные товары дешевы по той цене, по которой предлагаются, но формулировка вроде: «Стоило 5 долл. Теперь 2,50 долл.» — не используется никогда. У Филда в такое не верят.

— Мы придерживаемся той точки зрения, — пояснил мне один из сотрудников, — что вещи стоят ровно столько, за сколько их можно продать. Например, если какой-нибудь производитель выпустил слишком много пальто, и мы имеем возможность приобрести их по выгодной цене, или если зима выдалась мягкой и пальто плохо расходятся, мы можем выставить на продажу партию пальто, которые предполагалось продавать по 40 долларов, но которые мы готовы отдать по 22,50 доллара. В таком случае мы никогда не рекламируем их как «Стоимостью 40 долл.». Мы просто указываем, что это исключительно хорошие пальто за такие деньги. И когда мы говорим это, это неизменно правда. Такая реклама, конечно, не столь сенсационна, какой ее можно было бы сделать, но мы полагаем, что в конечном счете она приучает людей полагаться на нас.

Другая вещь, которая заинтересовала меня у Филда, — это внешний вид продавщиц. Они не похожи на нью-йоркских продавщиц. В массе своей они выглядят счастливее, проще и естественнее. Я не увидел за прилавками ни одной женщины с тем надменным, безразличным выражением, с задиранием носа кверху, к которому привык нью-йоркский покупатель. Среди этих женщин, не меньше, чем среди богачей, отчетливо проступал чикагский дух. Он повсюду, этот дух. Я признаю, что, пожалуй, он не сочетается с повсеместными таксомоторами. Я признаю, что есть города более изнеженные, чем Чикаго. Восток ими полон. Но в то, что какой-либо город в стране обладает большей подлинной простотой, большей свободой от фальши и жеманства во всех слоях общества, более энергичным развитием или более благовоспитанным богатством, я позволю себе почтительно усомниться.

Нет, я не забыл Бостон и Филадельфию.

В одной из предыдущих глав я рассказывал о человеке, встреченном мной в поезде, который, хоть и жил в Буффало, никогда не видел Ниагарского водопада. В Чикаго мне пришло в голову, что, хотя я и работал в газете, мне никогда не доводилось стоять сторонним наблюдателем и смотреть, как газета «выпускается в свет». И вот в субботу вечером, посидев в новостном отделе чикагской «Трибюн» — одной из великих газет мира, — и пообщавшись с группой людей столь же интересных, сколь и любые другие, собранные вместе, каких мне доводилось встречать, я был передан на попечение Джеймса Дуркина, самого выдающегося рассыльного в мире, который немедля отвел меня в преисподнюю здания «Трибюн».

С полом из массивных стальных плит, возвышающимися печатными машинами, необъятными и непостижимыми, и чумазыми рабочими в комбинезонах, печатный цех показался мне похожим больше всего на машинное отделение океанского лайнера.

Цветные прессы уже ревели, извергая потоки печатной бумаги, подобные стремительным водопадам, вниз по которым неслись бесконечной цепью Моны Лизы, поскольку на ту неделю Мона Лиза заняла всю первую полосу цветного приложения «Трибюн». Внизу, где «фальцевальная» машина закладывала в них центральные сгибы, бумажные потоки сужались до исчезающей точки, создавая иллюзию подземной реки, пропадающей под полом. Но река не пропадала. Ее подхватывали, замеряли, складывали, резали и подсчитывали механизмы — столь же стремительные, ускользающие от взгляда, как кинокартина; механизмы, которые чудом превращали каскад в аккуратные стопки воскресных газет, которые в свою очередь подбирались и мчались в почтовое отделение, куда мы вскоре и направились.

В почтовом отделении я познакомился с машиной, с которой, если бы она не была так занята, мне бы хотелось пожать руку и присесть где-нибудь для спокойной беседы. Ибо это была машина, обладающая чикагским духом: скромная, деловитая, эффективная и чрезвычайно смышленая. Я не стал прерывать ее работу, а просто наблюдал за ней. И вот что она делала: она брала воскресные газеты, одну за другой, из огромной стопки, которую ей время от времени подносили, аккуратно складывала их, заворачивала в оберточную бумагу, запечатывала клеем, прижимала, чтобы склейка держалась, надписывала адреса иногородних подписчиков и опускала в почтовый мешок. Рядом околачивался человек, исполнявший роль этакого камердинера при этой высокоспособной машине, но всё, что ему требовалось делать — это время от времени подносить ей новые газеты да убирать почтовые мешки, когда они наполнялись или когда машина заканчивала рассылку для подписчиков одного города и принималась за другой. Причем она не забывала извещать о каждом таком изменении. Каждый раз, приступая к новому городу, она обмакивала палец в красные чернила и ставила оттиск на обертку первой газеты, чтобы ее камердинер — бедное человеческое создание — сообразил подготовить новый почтовый мешок. Я записал адрес, на который была отправлена газета с красным оттиском: Э. Дж. Генри, Боско, Виск. — и задумался, задавался ли мистер Генри вопросом о том, что оставило эту яркую отметку.