«Прямая сделка, или Древняя обида»

Семь миллионов английских женщин были заняты на производстве боеприпасов и других предметов первой необходимости и военных приспособлений. Суровое испытание второй битвы при Ипре, на которую я вкратце ссылался выше, произвело промышленную революцию в производстве снарядов. Интенсивность производства росла темпами, которые можно проиллюстрировать двумя-тремя сравнениями: в 1917 году тяжелых снарядов для гаубиц выпускалось за один день столько же, сколько за весь первый год войны, средних снарядов — за пять дней, а снарядов для полевых орудий — за восемь дней. Иными словами, в 1917 году снарядов для полевых орудий выпускалось в 45 раз больше, средних снарядов — в 73 раза больше, а тяжелых гаубичных снарядов — в 365 раз больше, чем в первый год войны. Эти снаряды производились в зданиях общей протяженностью пятнадцать миль и шириной сорок футов, где насчитывалось более десяти тысяч металлорежущих станков, приводимых в движение семнадцатью милями трансмиссионных валов мощностью двадцать пять тысяч лошадиных сил, с еженедельным объемом производства снарядов весом более десяти тысяч тонн, — и все это по большей части силами женщин Англии. В то время как флот увеличил свой личный состав со 136 000 примерно до 400 000 человек, а 2 000 000 мужчин к июлю 1915 года добровольно записались в армию до того, как Англия отказалась от своего первородства и приняла обязательную воинскую повинность, женщины Англии оставили свою обычную жизнь, чтобы производить военные товары первой необходимости. Они трудились у себя на родине, пока их мужья, братья и сыновья сражались и погибали на шести фронтах за рубежом — напомню, шестьсот пятьдесят восемь тысяч погибли; помните ли вы число американцев, погибших в бою? Меньше тридцати шести тысяч; — те англичанки продолжали работать, по меньшей мере семь миллионов из них: на молочных фургонах, автобусах, лифтах, паровозах и на производстве боеприпасов. Никогда прежде женщины не участвовали более чем в 150 из 500 различных технологических процессов, из которых складывается производство боеприпасов. Теперь они обращались с тротилом и еще более смертоносным гремучим ртутью; помогали собирать пушки, орудийные лафеты и трех с половиной тонные армейские пушки; управляли мостовыми кранами для перемещения котлов линкоров; работали у токарных станков, изготавливали каждую деталь аэроплана. И кем были эти семь миллионов женщин? Старшая дочь герцога и дочь генерала добились успехов на сложной работе по производству боеприпасов. Единственная дочь из старой военной семьи сломалась после года работы в тыловом госпитале во Франции, ей предписали шестимесячный отдых дома, но через два месяца она поступила на оружейный завод рядовой работницей и после девяти месяцев работы опоздала всего на пять минут рабочего времени. Мать семи сыновей, ушедших на фронт, пошла на производство боеприпасов, чтобы не отставать от них в служении Англии, и один из сыновей написал ей, что она, пожалуй, убивает больше немцев, чем кто-либо в их семье. Стюардесса потопленного пассажирского судна оказалась среди немногих выживших. Добравшись до суши, она устроилась работать на револьверный токарный станок. Таковы были семь миллионов женщин Англии — дочери герцогов, стюардессы с потопленных судов и все, кто между ними.

Семьсот тысяч из них были заняты непосредственно на производстве боеприпасов. На их долю приходилось от 60 до 70 процентов всей станочной обработки снарядов, взрывателей и средств ведения окопной войны, а 1450 из них прошли подготовку в качестве механиков Королевского летного корпуса. Они трудились практически на каждой операции на фабрике, в литейном цехе, в лаборатории и на химическом заводе, к которой были физически способны; при изготовлении калибров, ковке заготовок, производстве взрывателей, патронов, пуль. «Посмотрите, на что они способны, — сказал мастер, — дамы из домов, где они сижали сложа руки и за ними ухаживали». Они также производили оптическое стекло; сверлили и нарезали резьбу на верфях; возобновляли электрические провода и арматуру, наматывали якоря моторов; лакировали защитные кожухи для ламп и передние панели радиаторов; ремонтировали соединительные и секционные коробки, приборы управления стрельбой, автоматические прожекторы. «Мы глазам своим верим с трудом, — говорил другой мастер, — когда видим тяжелые грузы, доставляемые в цехи и из них на грузовиках под управлением девушек. До войны все это перевозилось лошадьми и мужчинами. Но девушки отлично справляются с работой, и единственное, на что они когда-либо жалуются, так это на то, что у них мерзнут пальцы ног». Они без колебаний работали по двенадцать-четырнадцать часов в день или в ночную смену семь дней в неделю, добровольно отказываясь от государственных праздников.

Это далеко не все, и даже далеко не главная часть того, что сделали женщины Англии — я опускаю их деятельность по обеспечению благосостояния, организации досуга, уходу за больными, — но этого достаточно, чтобы ответить невежде, мошеннику или глупцу.

Что вообще сделала Англия в этой войне?

8 августа 1914 года лорд Китченер запросил 100 000 добровольцев. Он получил их в течение четырнадцати дней. В первую неделю сентября записалось 170 000 человек, 30 000 — за один день. Одиннадцать месяцев спустя записалось два миллиона. Десять месяцев спустя пять миллионов сорок одна тысяча добровольно вступили в армию и на флот.

В 1914 году в британской Королевской военно-морской авиационной службе было 64 аэроплана и 800 летчиков. В 1917 году в ней насчитывалось много тысяч аэропланов и 42 000 летчиков. В Королевском летном корпусе в 1914 году было 66 самолетов и 100 человек; в 1917 году — несколько тысяч самолетов и десятки тысяч людей. За первые девять месяцев 1917 года британские летчики сбили 876 вражеских машин и заставили выйти из-под контроля 759. С июля 1917 по июнь 1918 года было уничтожено или сбито 4102 вражеских машины при потере 1213 собственных машин.

Помимо финансирования собственных военных расходов, к октябрю 1917 года она предоставила восемьсот миллионов долларов в качестве займов доминионам и пять миллиардов пятьсот миллионов — союзникам. Она собрала пять миллиардов за тридцать дней. За первые восемь месяцев 1918 года она вносила средства в различные виды военных займов со средней скоростью сто двадцать четыре миллиона восемьсот тысяч в неделю.

Достаточно ли этого? Достаточно ли, чтобы показать, что сделала Англия в войне? Нет, недостаточно для таких людей, которые продолжают спрашивать, что она сделала. Ничто не удовлетворит этих лиц. На более ранних этапах войны этот вопрос можно было задавать честно — хотя и никогда умно, — поскольку факты и цифры в то время не всегда были доступны. Они все еще накапливались, были разрознены, упоминания о них носили случайный и мимолетный характер, их мог упустить любой, кто не проявлял бдительного стремления их отыскать. Сегодня дело обстоит совершенно иначе. Факты и цифры были собраны, систематизированы, опубликованы в доступной и удобной форме; поэтому сегодня мужчина или женщина, которые упорствуют в вопросах о том, что Англия сделала в войне, не честны, а нечестны или умственно ущербны, и вовсе не хотят получать ответ. Они не хотят знать. Этот вопрос — лишь камуфляж их злобы, и если бы им предъявили каждый пункт грандиозного и великолепного вклада, который Англия внесла в разгром кайзера и всех его злодеяний, это не заставит их злые языки умолкнуть. Не для них я излагаю здесь часть того, что сделала Англия; моя подборка фактов создана для удобства честного американца, который действительно хочет знать и черпает сведения из различных источников, на поиски которых у него может не хватить времени или средств. Ради его блага я добавляю некоторые подробности относительно британского флота, который не пустил кайзера на наш собственный порог.

Адмирал Мэхэн писал в своей книге — а ведь он был американцем, о чьих знаниях и мудрости Конгресс, судя по всему, ничего не знал и о чем ни капли не заботился: «Почему английские врожденные политические концепции народного представительного правления, баланса закона и свободы преобладают в Северной Америке от Полярного круга до Мексиканского залива, от Атлантики до Тихого океана? Потому что господство на море в решающую эпоху принадлежало Великобритании». Мы видели, что решающая эпоха была тогда, когда у Наполеона слюнки текли по Луизиане и когда Англия встала за доктриной Монро.

Адмирал Симс говорил во второй части своего повествования «Победа на море», опубликованной в журнале «Ворлс уорк» за октябрь 1919 года на странице 619: «...Предположим на минуту, что землетрясение или какое-то другое великое природное бедствие поглотило британский флот в Скапа-Флоу. Тогда мир оказался бы во власти Германии, и все эсминцы, которые союзники смогли бы вывести на море, не принесли бы им никакой пользы, поскольку немецкие линкоры и линейные крейсера потопили бы их или загнали в порты. Тогда торговля союзников стала бы добычей не только подводных лодок, действовавших с абсолютной свободой, но и надводных сил Германии. Через несколько недель британские запасы продовольствия иссякли бы. Настал бы скорый конец тем солдатам и боеприпасам, которые Британия постоянно отправляла во Францию. Соединенные Штаты не смогли бы перебросить никакие силы на Западный фронт, и результатом стала бы та капитуляция, которую сами союзники весной 1917 года считали вполне вероятной возможностью. Америке тогда пришлось бы в одиночку противостоять германской мощи, причем задолго до того, как у нас появилась бы возможность собрать наши ресурсы и вооружить наши армии. Мир был избавлен от всех этих бедствий потому, что эсминец и конвой решили проблему подводных лодок, и потому, что за этими орудиями победы стояли эскадры адмирала Битти, державвшие на расстоянии вытянутой руки немецкие надводные корабли, пока эти сравнительно хрупкие суда спасали свободы мира».

Да. Флота открытого моря Германии, обошедшегося ей в полтора миллиарда долларов, был заперт в гаванях. Пять миллионов пятьсот тысяч тонн немецкого тоннажа и один миллион тонн австрийского тоннажа были изгнаны с морей или захвачены; заморская торговля и заморские колонии были отрезаны. Два миллиона заморских гуннов призывного возраста были лишены возможности присоединиться к врагу. Океанская торговля и связь для гуннов были прекращены и обеспечены для союзников. В 1916 году было вытралено 2100 мин и потеряно 89 тральщиков. Эти тральщики и патрульные суда насчитывали 12 единиц в 1914 году и 3300 к 1918 году. Для патрулирования морей британские корабли должны были пройти восемь миллионов миль всего за один месяц. За четыре года войны они перевезли за море более тринадцати миллионов человек (потеряв всего 2700 из-за действий противника), а также доставили два миллиона лошадей и мулов, пятьсот тысяч транспортных средств, двадцать пять миллионов тонн взрывчатки, пятьдесят один миллион тонн нефти и топлива, сто тридцать миллионов тонн продовольствия и других материалов для нужд союзников. За один месяц из Англии во Францию было перевезено триста пятьдесят пять тысяч человек.

Именно после того, как наш нынешний министр военно-морского флота в своей речи в Бостоне, о которой уже упоминалось, приписал все заслуги по переброске наших солдат за море нашему флоту, не оставив ни единой британскому флоту, адмирал Симс исправил странную забывчивость министра. Мы, американцы, должны знать правду, сказал он. Нас информировали не слишком точно. Нам, судя по всему, никто не сообщил, например, что из пяти тысяч противолодочных судов, действовавших день и ночь в зараженных водах, мы имели 160, то есть 3 процента; что из полутора миллионов войск, переправленных отсюда за несколько месяцев, Великобритания перевезла две трети и конвоировала половину.

«Я хотел бы, чтобы американские газеты обратили особое внимание на то, что сегодня в океане действует около 5000 противолодочных судов, которые уничтожают мины, эскортируют войсковые транспорты и делают возможным для нас продвижение вперед и победу в этой войне. Они могут это делать потому, что британский Гранд-флот настолько мощен, что германский Флот открытого моря вынужден сидеть по домам. Британский Гранд-флот — это краеугольный камень дела всех союзников».

Так говорил адмирал Симс.

Такова часть того, что сделала Англия в войне.

Примечание. Автор выражает благодарность и признательность журналу «Пирсонс мэгэзин» за разрешение использовать отрывки, цитируемые из статей адмирала Симса.

Глава XV. Грубая Британия, неотесанная Колумбия

Возможно, это было десять лет назад, возможно, пятнадцать — и совершенно неважно, сколько именно времени прошло до войны, — когда я получил приглашение вступить в общество содействия более дружественным отношениям между Соединенными Штатами и Англией.

«Ну уж нет», — сказал я про себя.

Еще когда я читал записку, во мне поднялась враждебность. Отказ сорвался с моих губ раньше, чем мой разум успел хоть как-то отреагировать. Я вспомнил Георга III. Я вспомнил Гражданскую войну. Древняя обида, антианглийский комплекс мгновенно забурлили во мне. Ничто не могло лучше обнаружить их скрытую живучесть, чем мое практически автоматическое восклицание: «Ну уж нет!» Я кое-что знал о дружественных акциях Англии, о Венесуэле и Манильском заливе, об Эдмунде Берке, Джоне Брайте, Королеве и ланкаширских прядильщиках хлопка. И помимо этого исторического знания, я знал живых англичан, мужчин и женщин, среди которых числил дорогих и даже любимых друзей. Я также знал — точно так же, как знал адмирал Мэхэн и как знали и знают в этот самый момент сотни тысяч других американцев, — что все лучшее, что у нас есть и чем мы являемся: закон, этика, любовь к свободе — все это пришло из Англии, выросло сначала в Англии, созрело из семени, обильным урожаем которого мы являемся, будучи посаженными здесь Англией. И тем не менее я мгновенно воскликнул: «Ну уж нет!»

Что ж, испытав на себе антианглийский комплекс, я тем лучше понимаю его у других и прошу их бороться с ним так же, как это сделал я. Вы помните, я говорил в самом начале этих рассуждений, что, на мой взгляд, наши предрассудки основаны на трех причинах, довольно обособленных, хотя они часто и сливаются воедино. С двумя из этих причин я уже разобрался — это школьные учебники и определенные действия и политика Англии на протяжении всех наших с ней отношений. Третьей причиной, говорил я, являются определенные черты англичан и нас самих, которые порождают личные трения. Американец делает или говорит что-то, что злит англичанина, который после этого ходит вокруг, думая и приговаривая: «Эти невыносимые янки!» Англичанин делает или говорит что-то, что злит американца, который тогда начинает ходить вокруг с мыслями и словами: «К черту Англию!» Каждый совершает практически всеобщую, но от этого не менее нелепую ошибку — клянет целый народ только потому, что один из его представителей задел его за живое. Ничто не может продемонстрировать эту человеческую слабость к обобщению на основе недостаточных данных более ярко и наглядно, чем тот случай на улицах Лондона, который я обещал рассказать вам во всех подробностях, когда придет время. Время пришло.

В госпитале неподалеку от Сан-Франциско раненый американский солдат сказал сидевшему рядом с ним человеку, что он никогда больше не поедет в Европу воевать ни с кем — кроме англичан. С ними он бы повоевал с удовольствием; и изумленному посетителю он поведал о своей причине. Оказалось, что он был одним из наших американцев, маршировавших по улицам Лондона в тот день, когда взгляды Лондона впервые упали на янки, наконец прибывших на помощь Англии и ее союзникам. Из толпы разнесся определенный издевательский окрик: «Какой глупый осел».

Как вы заметите, это было нелестное толкование наших национальных инициалов U. S. A. Разумеется, этого было достаточно, чтобы привести подобающего американского доубоя в полное бешенство. В ответ на такое прочтение наших национальных инициалов наша национальная находчивость в скором времени выдала аналогичную шутку: A. E. F. расшифровывалось как «После того как Англия потерпела крах» (After England Failed). Но почему же месяцы и месяцы спустя, когда все уже закончилось, этот глупый доубой в госпитале лелеял в памяти эту единственную вещь? Это был поступок бездумного меньшинства. Разве он не заметил, что делал остальной Лондон в тот день? Разве он не помнил, что над каждым символическим венцом веры и государства, возвышавшимся к небу над ее континентом улиц и жилищ, развевались вместе «Юнион Джек» и «Звездно-полосатый флаг»? Разве он не чувствовал, что Англия — его старый враг и старая мать, согбенная, сраженная и борющаяся, — широко раскрывала ему свои объятия? Она из тех, кто скрывает свои слезы даже от самой себя; но мне кажется, что при наличии капли воображения и полкапли размышлений он мог бы обнаружить полтора года спустя после того, как несколько уличных хулиганов оскорбили его, что они — это еще не вся Англия. При наличии двух капель размышлений до него в конце концов могло бы дойти, что мы явились сюда — поздно, очень поздно, поистине в самый последний момент, — из страны нетронутой, нестрадающей, небомбимой, находящейся в безопасности благодаря кораблям Англии, к уставшей, сломленной, кровоточащей Англии; и разве вид нас — таких щеголеватых, таких свежих, таких не ведающих страданий и утрат — не должен был на бездумное мгновение показаться раздражающим для бездумных умов?

Я абсолютно уверен, что если бы подобные соображения были высказаны любому американскому солдату, который все еще чувствует боль от того издевательского окрика на лондонских улицах, его здравый американский смысл, являющийся нашим лучшим достоянием, охватил бы и принял все это в истинных пропорциях. Он не захотел бы стирать с лица земли целую империю из-за того, что кучка шпаны обозвала его обидными словами. В этом я абсолютно уверен потому, что на улицах Парижа через четыре месяца после перемирия мне посчастливилось беседовать со многими американскими солдатами, среди которых некоторые затаили обиду на французов. Не нашлось ни одного из них, кто бы своим здравым американским смыслом — стоило мне лишь указать ему на определенные факты — не понял, что его враждебное обобщение было несправедливым. Но, цитируя часто цитируемого мистера Киплинга, это уже совсем другая история.

Американский полк, только что прибывший во Францию, расположился лагерем для обучения и набора опыта по соседству с британским полком, вернувшимся с фронта на отдых. Улицы двух лагерей примыкали друг к другу, и британские солдаты вышли посмотреть, как янки вбивают колышки своих палаток.

«Ого, — говорили они, — какая жалость, что вы никого не захватили с собой, чтобы вас укрывать на ночь».

Они отпускали и другие подобные замечания; неблагоприятно отзывались о ровности строя: «Вы немного запоздали с прибытием», — говорили они. Разумеется, у наших парней нашлись ответы, а на них у британцев нашлись новые ответы, и это столкновение умов совершенно естественно привело к результату, который не мог быть более счастливым. Я не знаю, чего британские солдаты ожидали от янки. Полагаю, они были столь же невежественны в отношении нашей природы, скором и мы в отношении их, и питали предвзятые представления. Они внезапно обнаружили, что мы — вновь цитируя мистера Киплинга, — «холостяки в казармах, до ужаса похожие» на них самих. Американский первый сержант ударил британского первого сержанта. Мгновенно тысяча человек сошлась в потасовке. В течение получала они продолжали в том же духе. Воины сцеплялись друг с другом, падали, поднимались, получали удары в шею, в челюсть, в глаз, в нос — и все это время британские и американские офицеры, с поразительной дискретностью, ничего этого не замечали. Британских солдат уносили обратно на их улицы, продолжавших драться, избитые янки шатались повсюду, но ни один офицер ничего этого не видел. Подбитые глаза на следующий день и прочие приметы весьма отчетливо показывали, кто побывал на этом празднике жизни. После этого между британскими и американскими солдатами установились гораздо лучшие отношения.

Более мирный контакт принес отличные последствия в лагере американцев в Англии. Американцы привезли с собой представление, по-видимому, о том, что англичане — «простаки». Они пытались испытать это на практике разными способами, но в итоге обнаружили, что в процессе этого предприятия сами оказались во всех отношениях вполне основательно «обуты». Это внушило им уважение к своим английским кузенам, какого они никогда прежде не испытывали.

Вот еще одна история с похожей моралью. Это произошло в Бресте, во Франции. В хижине ассоциации Y сидела английская леди, одна из хозяйсток. К ней подошел молодой американский морпех, с которым она уже была шапочно знакома. Это побудило его обратиться к ней за советом. Он сказал ей, что, поскольку его увольнительная составляет всего семьдесят два часа, он хочет максимально сэкономить время и увидеть все самое стоящее из того, что ему следует посмотреть за время своего отпуска. Не подскажет ли она поэтому, какие места в Париже наиболее интересны и в каком порядке ему лучше их посетить? Она ответила встречным предложением: почему бы, мол, не запросить увольнительную в Англию? Это дало бы ему две недели вместо семидесяти двух часов. Услышав это, он бурно взвился и заявил, что не ступит в Англию ногой; что он никогда не хочет иметь ничего общего ни с Англией, ни с англичанами: «Послушайте, я же морпех! — воскликнул он, — а мы, морпехи, скорее врежем любому английскому матросу, чем заговорим с ним».

Английская леди, вполне естественно, не стала тогда открывать ему свою национальность. Теперь она поняла, что он счел ее американкой, поскольку она часто бывала в Америке и разговаривала с ним так, как не мог бы никто из чуждых этой стране людей. Она, разумеется, не стала настаивать на его поездке в Англию; она посоветовала ему, что посмотреть во Франции. Он взял свою увольнительную на семьдесят два часа и, вернувшись, был весьма благодарен за данный ему совет.

После этого она видела его часто, и он стал во многом полагаться на ее дружеские советы. Наконец, когда пришло время ей уезжать из Бреста, она сказала ему, что она — англичанка. И тогда она произнесла примерно следующее:

«Послушайте, вы сказали мне, что никогда не были в Англии и никогда в жизни не знали ни одного англичанина, и тем не менее у вас были все эти предубеждения против нас, потому что кто-то научил вас неправильно. Это вовсе не ваша вина. Вам всего девятнадцать лет, и вы не можете читать о нас, потому что у вас нет такой возможности; но по крайней мере одного англичанина вы теперь знаете, и этот англичанин умоляет вас, когда у вас все же появится возможность почитать и узнать правду, выяснить, чем Англия была на самом деле и что она действительно сделала в этой войне».

Конец истории таков: парень, который к ней привязался, поступил так, как она предложила. Сегодня она получает от него письма, которые показывают, что от его антианглийского комплекса не осталось и следа. Это еще один пример того, насколько четко наш коренной американский ум — если ему только предоставить факты — мыслит, судит и делает выводы.

Именно для тех из моих соотечественников, у которых никогда не будет такой возможности, кто никогда не встретит кого-то, кто мог бы «направить их к фактам», я и рассказываю эти вещи. Пусть они «бросят эту дурь». В самый момент написания этих строк — 24 ноября 1919 года — эту дурь щедро скармливают всем, кто готов проглотить ее по неведению или из корыстных побуждений. Древняя обида вовсю раздувается по всей стране в интересах ирландской независимости.

Иан Хей в своих двух своевременных и прекрасных книгах «Сближение» и «Угнетаемые англичане» не мог быть столь откровенным, естественно, каким могу быть я насчет тех черт характера моих собственных соотечественников, которые, по крайней мере в прошлом, сдерживали английское дружелюбие по отношению к американцам. Об этом я выскажусь столь прямо, насколько умею. Но также, будучи американцем и потому от рождения более бесцеремонным, чем Иан Хей, я выскажусь столь прямо, насколько умею, и о тех чертах англичан, которые помогали поддерживать в тепле нашу древнюю обиду. Тем самым я, возможно, сделаю обе страны навсегда закрытыми для меня для проживания, но зато унесу с собой в изгнание репутацию человека безупречной, хотя и губительной беспристрастности.

Я начну с американца, путешествовавшего в английском поезде. Поезд где-то остановился, и в окне он увидел какие-то здания, которые его заинтересовали.

«Не подскажете, что это такое?» — обратился он с вопросом к англичанину, незнакомцу, сидевшему в другом углу купе.

«Лучше спросите проводника», — ответил англичанин.

С тех пор как состоялся этот краткий диалог, этот американец невысокого мнения об англичанах.

Возможны два толкования ответа англичанина. Первое заключается в том, что он сам этого не знал и выразил это в своей английской манере. Английские разговоры часто очень коротки, гораздо короче наших. Это происходит потому, что они все понимают друг друга, гораздо теснее сплочены, чем мы. За ними стоят поколения «действования» единым устоявшимся образом — образом, который их долгий жизненный опыт выковал для их собственного удобства и который им нравится. Мы здесь далеко не так тесно сплочены, за исключением некоторых мест, особенно старых. В Бостоне они понимают друг друга с полуслова. То же самое в Чарльстоне. Но эти очаги сгущенного и накопленного понимания лежат далеко друг от друга, никогда не сливаются и к тому же различаются в деталях; в то время как вся Англия едина, и детали медленно вырабатывались веками совместной жизни, принимаются и соблюдаются точно так же, как правила игры.

В Америке, если бы американец чего-то не знал, он бы ответил: «Не знаю. Думаю, вам придется спросить кондуктора», или во всяком случае его ответ был бы длиннее, чем у англичанина. Но я не собираюсь принимать мысль о том, что англичанин ничего не знал и высказался так в своей обычной краткой манере. Точно так же возможно, что он все-таки знал. Тогда, естественно, спрашивается: во имя элементарной вежливости почему он дал такой ответ американцу?

Я полагаю, что могу ответить вам. Он не знал, что мой друг — американец, он думал, что тот англичанин, который нарушил правила игры. У нас в Америке тоже есть правила, только их не так много, они гораздо более гибкие, и далеко не все из нас их усвоили. Но тем не менее многие усвоили.

Представьте, что вы путешествуете здесь в поезде, и сидящий рядом с вами человек, лица которого вы никогда раньше не видели и с которым вы еще не обменялись ни единым словом, вдруг говорит: «Как ласково вы называете свою жену?»

Разве ваше непосредственное побуждение не будет заключаться в том, чтобы сказать: «Какого черта это вас касается?» или высказаться в том же духе?

Но вы, разумеется, возразите: в вопросе моего друга о зданиях не было ничего личного. Да; но дело не в этом. В основе своей оба вопроса представляют собой посягательство на одну и ту же глубоко укоренившуюся вещь — право на неприкосновенность частной жизни. В Америке, со всеми этими газетными репортерами и прочим, территория частной жизни человека сокращалась и сокращалась, пока от нее осталось совсем немного; но большинство из нас все же проводит где-то черту; пусть мы проводим ее не все в одном и том же месте, но черту мы проводим. Разница между нами и англичанами в этом отношении заключается просто в том, что у них территория частной жизни охватывает больше пространства, причем пространства иного рода. Англичанин не ожидает, что незнакомцы станут задавать ему вопросы путеводительного характера. Для всех подобных вопросов его английская система предусматривает совершенно определенных лиц, у которых есть ответы. Если вы хотите узнать, где касса, куда сдать багаж, во сколько отходит поезд, с какой платформы он отправляется, в каких городах он останавливается и какие церкви или другие интересные здания можно посмотреть в этих городах, для этого существуют носильщики, кондукторы, расписания Брэдшоу и путеводители, и именно к ним вам положено обращаться, а вовсе не к попутчику, который случайно оказался рядом. Обращаясь к нему, вы нарушаете правила. Если бы мой друг сказал: «Я американец. Вы не возразите подсказать, что это за здания?», все прошло бы прекрасно. Англичанин понял бы (не пятьдесят лет назад, но уж точно сегодня), что здесь между ними действуют не правила, и сразу же объяснил бы — либо что он не знает, либо что эти здания представляют собой то-то и то-то.

Я прошу вас ни на секунду не предполагать, будто я выставляю английский образ действий лучше нашего — или хуже. Я не провожу сравнений; я пытаюсь показать различия. Очень вероятно, что есть много моментов, в которых, по нашему мнению, англичанам следовало бы поучиться у нас; и точно так же вполне возможно, что англичане считают, будто мы могли бы кое-где последовать их примеру себе на пользу. Но я не строю теорий, я не стремлюсь показать, что мы управляемся с жизнью лучше, чем они, или они лучше нас; единственная мораль, которую я стремлюсь извлечь из этих анекдотов, заключается в том, что мы должны понимать образ действий друг друга и благодаря этому делать скидку на него. Вы, конечно, согласитесь — будь вы американец или англичанин, — что каждый имеет право поступать по-своему? Пословица «В чужой монастырь со своим уставом не ходят» охватывала бы это полностью и избавила бы нас от хлопот, если бы мы ей всегда следовали. Больше всего об этом забывают те, кто впервые отправляется в Рим; и я представлю вам как английские, так и американские примеры этого в ближайшее время. Полезно выяснить перед поездкой в Рим, если есть такая возможность, как именно поступают в Риме.

Вас никогда не принимали за официанта или что-то в этом роде? Возможно, вы слышали анекдот об одном из наших послов в Англии. Все послы, кроме наших, носят в официальных случаях отличительную форму, точно так же, как офицеры нашей армии и флота; это удобно, практично и избавляет от хлопот. Но мы объявили это лакейским, деспотичным, неамериканским или чем-то в том же духе, и поэтому наши послы вынуждены носить вечерний костюм, до боли напоминающий облачение тех, кто разносит закуски или открывает входную дверь. Один англичанин увидел мистера Чоута на каком-то дипломатическом приеме в этом вечернем облачении и произнес:

«Позови мне кэб».

«Вы — кэб», — покорно ответил мистер Чоут.

Этим он дал понять англичанину, что не является официантом. Точно так же в переполненных ресторанчиках отелей или на людных вокзалах взволнованные дамы хватавшие меня за руку и говорили:

«Мне нужен столик на троих» или «Когда отправляется поезд на Покипси»?

Подобно тому как у нас в Америке есть специально обученные люди для решения таких вопросов, они есть и в Англии; и поскольку англичане уважают право друг друга на частную жизнь гораздо сильнее нас, они и реагируют на посягательства на нее гораздо резче нас. Но, позвольте повторить, они склонны обращать на это внимание только тогда, когда уверены, что человек знает правила. С теми, кто их не знает, все иначе. Я утверждаю это с тем большей уверенностью, что провел довольно недавний полдень в английском саду в кругу английских друзей. Зашел вопрос о произношении. Теперь вам станет понятно, что при их компактности, их крупных общедоступных школах, двух великих университетах и великом Лондоне — вечном центре сосредоточения всего и вся, — как вероятность различий в социальных обычаях, так и толерантность к ним должны быть намного ниже, чем в нашей огромной бесфокусной стране. У нас Бостон, Нью-Йорк, Филадельфия, Чикаго, Сан-Франциско — каждый из них является центром. Здесь вы можете произнести слово calm, например, так или иначе, и это просто укажет на то, откуда вы родом. Отклонение в Англии от определенного устоявшегося произношения имеет иной эффект.

«Разумеется, — заметил один из моих друзей, — любой поймет, к какому кругу отнести человека, который говорит „гёрл“ (произнося слово так, как оно пишется)».

«Это ужасно, — сказал я, — потому что я говорю „гёрл“».

«О, но вы же американец. Это не в счет».

Но будь я англичанином, это было бы сродни появлению на ужине без воротничка.

Вот почему я думаю, что если бы мой друг в поезде начал свой вопрос о зданиях с заявления о том, что он американец, ответ был бы другим. Не все англичане еще, но гораздо большее их число, чем пятьдесят или даже двадцать лет назад, перестали применять к нам свои правила.

Около 1874 года моего друга из Нью-Йорка привели в лондонский клуб. В комнату, где он находился, вошел принц Уэльский, который достал сигару, пошарил в поисках спичек, не нашел их, огляделся вокруг, и воцарилась тишина. Мой друг тут же достал спички, чиркнул одной и протянул ее принцу, который поклонился, поблагодарил его, закурил сигару и вскоре удалился.

Тогда один англичанин заметил моему другу: «Простолюдинам не положено предлагать огонь принцу».

«Я не простолюдин, я американец», — с абсолютным добродушием ответил мой друг.

Каковы бы ни были их правила на сегодняшний день в отношении принца и спичек, в отношении нас они пришли к принятию уместного различия моего друга: они не ждут от нас соблюдения или даже знания их собственного набора правил.

Более того, они превосходят нас в этом, они делают для нас больше скидок, чем мы для них. Они не критикуют американцев за то, что те не являются англичанами. Американцы же до сих пор постоянно критикуют англичан за то, что те не являются американцами. Степень, в которой вы не делаете скидку на обычаи другой страны, является мерой вашей собственной провинциальности. Мне доводилось слышать, как некоторые из наших солдат выражали неприязнь к англичанам из-за их холоности. Англичане не холодны; они просто молчаливы в определенных вопросах. Но в них все это есть. Помните ли вы того матроса в Зебрюгге, который вынес в безопасное место бессознательное тело товарища, еще не зная, жив тот или мертв, гладил его по голове и снова и снова повторял: «Ты что, думал, я тебя брошу?» Мы более эмоциональны, мы проговариваем вслух то, что англичане предпочитают оставлять между строк. Но все это там есть! За этой недружелюбной стеной застенчивости и сдержанности бьется и прячется теплое, преданное британское сердце, самое постоянное сердце в мире.

«Так не принято».

Эта фраза относится к очень многим вещам в Англии, помимо предложения огня принцу или расспросов попутчика о том, что это за здания; и я думаю, что представление англичанина о своем праве на неприкосновенность частной жизни лежит в основе целого ряда подобных вещей. Вы можете приписать некоторые из них снобизму, кастовости, застенчивости, у них могут быть различные второстепенные истоки, но я предпочитаю объединять их все под более широким термином — право на неприкосновенность частной жизни, поскольку он философски объясняет их и дает им отчет.

В мае 1915 года один оксфордский профессор находился в Нью-Йорке. За несколько лет до этого я читал его книгу, которая привела меня в восторг. Я встретил его за ланчем, прежде мы были незнакомы. Едва мы пожали друг другу руки, я выпалил ему свое восхищение его книгой.

«О».

Это был весь его ответ. Он заставил меня посмеяться над самим собой, ибо мне следовало бы знать лучше. Я часто бывал в Англии и мог бы любому рассказать, что нельзя слишком резко или явно ссылаться на то, что делает твой собеседник, а тем более на то, что делаешь ты сам. «Так не принято». Это своего рода непристойное обнажение. Это одно из посягательств на право на неприкосновенность частной жизни.

В Америке, пусть и не везде, но во многих местах, человек, входя в клуб и видя друга на другом конце комнаты, без колебаний крикнет ему: «Привет, Джек!» или «Привет, Джордж!» или что-то в этом роде. В Англии «так не принято». Приветствие выражается легким кивком или взглядом. Выкрикивать чье-то имя через комнату, полную людей, некоторые из которых могут быть абсолютно незнакомы, значит вторгаться в его частную жизнь и их частную жизнь. Замечали ли вы, как в наших пульмановских вагонах компания, сидящая вместе, обычно молодые женщины, истошно вопит во время беседы голосом, который, как буравчик, сверлит все вокруг? Это вторжение в частную жизнь. В Англии «так не принято». Мы не стали бы терпеть это в театре, но в вагонах поездов мы это терпим. Это отличный пример, показывающий, что право англичанина на неприкосновенность частной жизни шире нашего, а следовательно, и его свобода шире нашей.

Прежде чем покинуть этот пункт, который, по моему мнению, является причиной многих трений и недоразумений между нами и англичанами, я не должен упускать из виду примеры расхождений, когда англичанин говорит о вещах, о которых мы молчим, и хранит молчание на темы, о которых говорим мы.

Вы можете преподнести рекомендательное письмо англичанину, и он хочет проявить вежливость, помочь вам хорошо провести время. Вполне возможно, что он скажет что-то вроде этого:

«Думаю, вам лучше познакомиться с моей сестрой Софи. Она может вам не понравиться. Но ее обеды довольно занятны. Конечно, еда кошмарная, потому что она самая скудная на деньги женщина в Лондоне».

С другой стороны, многие американцы (хотя и менее охотно, чем французы) готовы обсуждать веру, бессмертие, религию. Нет ничего, от чего англичанин отшатывался бы более решительно, хотя он почти так же сильно ненавидит любые абстрактные дискуссии или необходимость казаться умным, или когда вы кажетесь умным. Моему американскому другу надоел один англичанин, который придирался к одному американскому явлению за другим. Тогда он внезапно спросил:

«Скажите мне, почему вы, англичане, входя по воскресеньям в свои церковные скамьи, всегда сразу же нюхаете свои шляпы?»

Англичанин нахохлился. «Я отказываюсь обсуждать с вами религиозные темы», — заявил он.

Мне претит придавать этому анекдоту излишнюю важность — но вы, возможно, не знаете, что ортодоксальные англичане обычно не опускаются на колени, как это делаем мы, дойдя до своих скамей; они на мгновение замирают, прикрывая лица своими хорошо вычищенными шляпами: у каждого народа соблюдение одинаково, различаемся мы лишь манерой его исполнения.

Много говорят о нашем «общем языке» и о том, что он служит причиной нашего взаимопонимания. Да; но он в такой же мере является и причиной нашего непонимания друг друга. Это одновременно и помощь, и ловушка. Если бы мы, американцы, говорили на чем-то столь кардинально отличающемся от английского, как французский, сравнения не проводились бы; а кто-то заметил, что сравнения отвратительны.

«Почему вы называете ваше luggage багажом (baggage)?» — спрашивает англичанин (или спрашивал раньше).

«Почему вы называете ваш baggage словом luggage?» — спрашивает американец (или спрашивал раньше).

«Почему вы не говорите treacle (патока)?» — осведомляется англичанин.

«Потому что мы называем ее molasses», — отвечает американец.

«Какая нелепость — говорить car, когда вы имеете в виду повозку (carriage)!» — восклицает англичанин.

«Мы не имеем в виду повозку, мы имеем в виду автомобиль (car)», — парирует американец.

Вы, мой читатель, возможно, слышали (или, быть может, даже вели) столь же глупые разговоры; и вы легко поймете, что если бы мы не говорили car, когда имели в виду транспортное средство, в которое вы садитесь при посадке на поезд, а называли его voiture или как-нибудь еще вполне «иностранно», англичанин не чувствовал бы, будто мы позволили себе некую вольность по отношению к его родному языку. Здесь кроется глубокий смысл: для большинства англичан мир делится на три народа: англичан, иностранцев и американцев; и для большинства из нас он точно так же делится на американцев, иностранцев и англичан. Теперь, «иностранец» может называть мелассу (патоку) как ему угодно; мы не чувствуем, что он проявил какую-то вольность по отношению к нашему родному языку; у его языка другая мать; он не может с этим поделать; его за это не критикуют. Но мы и англичане говорим на языке, имеющем общую мать. Это тождество происхождения приводило и до сих пор приводит к бесчисленным семейным раздорам. У меня нет ни малейшего сомнения в том, что расхождения в словаре и акценте служили истоком и причиной некоторых разбитых носов и подбитых глаз, когда наши янки смешивались с томми. Каждый был твердо уверен, что другой «не умеет нормально говорить» — и каждый непременно заявлял об этом. Я не стану пускаться здесь в перечисление различных названий для одних и тех же вещей, принятых ныне в английском и американском употреблении: патоки и мелассы будет достаточно в качестве примера; вы легко сможете придумать и другие, и таких полно в повседневной речи. Почти более коварны те слова, которые оба народа используют одинаково, но с разными значениями. Я не стану перечислять и их; есть один пример, который я не могу назвать, — два слова, постоянно используемых в обеих странах, причем каждое слово вполне прилично в одной стране, тогда как в другой оно более чем неприлично. Тридцать лет назад я объяснял это однажды вечером молодому англичанину, который гостил здесь некоторое время. Спустя два-три дня он горячо благодарил меня за предупреждение: оно спасло его во время игры в теннис от ужасного потрясения, когда его партнерша, очаровательная девушка, желая сказать ему, чтобы он взбодрился, употребила слово, столь безобидное у нас и столь выходящее за рамки приличного общества в Англии.

В той же мере, что и слова, разногласия порождает и акцент. Мне доводилось слышать от многих американцев, будто английский акцент «приторен», да и наш акцент англичанам не по душе. Но разве какой-нибудь англичанин или американец станет критиковать француза за то, что тот произносит наш язык не так, как мы? Его язык — с другой родины!

Ума не приложу, как со временем возникли все эти расхождения, да никому из нас это и не нужно знать. Они существуют. По сути, и в Англии, и в Америке полным-полно самых разных акцентов — как грамотных, так и неграмотных; точно так же верно и то, что у каждой нации есть свое представление о манере речи другой: нас узнают по пронзительному носовому выговору, их — по широким гласным и запинкам; и совершенно верно также то, что далеко не все американцы и далеко не все англичане в своем произношении подходят под эти типы.

Одним майским днем 1919 года я заехал в Солсбери, чтобы посмотреть на этот прекрасный собор и его безмятежную, величественную прицерковную территорию. «Рассеянные звездами по траве» и под сенью благородных деревьев лежали новозеландские солдаты — поодиночке или небольшими группами, они глядели по сторонам, дремали, непринужденно беседовали. Позже в гостинице меня проводили за небольшой столик, за которым во время ужина уже сидел молодой англичанин в вечернем костюме. Когда я садился напротив него, я поклонился, и он ответил тем же. Вскоре мы разговорились. Когда я сказал, что остановился здесь специально ради собора и до чего же удивительно — словно в каком-то забытьи — видеть столь исконно английский пейзаж, заполненный повсюду развалившимися новозеландцами, он посмотрел на меня с недоумением. Именно тогда — или сразу после этого — я объяснил ему, кто я по национальности.

«Я бы ни за что не догадался», — заметил он после секундной паузы.

Я стал допытываться у него о причине, и он ее назвал — полагаю, с некоторым нежеланием, но с превосходным расположением духа. Разумеется, все дело было в том самом общем родном языке!

«Вы хотите сказать, — произнес я, — что мне довелось не сказать „пожалуй“ [I guess] и что я, пожалуй, не гнусавлю? Но ведь не все мы так делаем. Мы вытворяем самые разные вещи».

Он стоял на своем: «Вы разговариваете как мы».

«Что ж, уж поверьте, я вовсе не собираюсь разговаривать как кто-то еще!» — вздохнул я.

Это его позабавило и сблизило нас.

«И послушайте-ка, — продолжал я, — я-то понял, что вы англичанин, хотя вы не пропустили ни единого звука „h“».

«О но, — сказал он, — опускать звуки „h“ — это… это вовсе не…»

«Я знаю, что нет, — ответил я. — И гнусавить тоже. И не все мы говорим „Амуррикан“».

Но он продолжал стоять на своем: «Все равно у американцев особый голос. Вчерашний поезд был полон им. Офицеры. Безошибочно узнаваемо». И он покачал головой.

После этого мы поладили еще лучше; и когда он уходил, он дал мне совет насчет гостиницы. Мне бы следовало избегать читального зала. В гостинице слишком сильно ударились в старомодность. Довели это до абсурда. Надоедает. Спокойной ночи.

Вскоре я яснее открою вам мораль моей солсберийской истории.

Как вы думаете, именно ли осмотрительность заставляет французов держать язык за зубами, когда они посещают наши берега? От французов вы не услышите скоропалительных выпадов насчет наших отличий от них. Они следуют известной пословице о Риме: пусть они и не умеют поступать так, как принято в Риме, но они не задаются вопросом, почему Рим не похож на Париж. Если вы спросите их, как им нравятся наши гостиницы или поезда, они, возможно, ответят, что предпочитают собственные, но едва ли станут высказывать это мнение по собственной воле. Однако американец в Англии и англичанин в Америке то и дело высказывают свои мнения по собственной воле. Неужели французы более осмотрительны? Я считаю, что да; но мне интересно, не кроется ли за этим еще что-то. Вы и я можем сказать что-нибудь нашим кузенам о нашей тетушке. Наша тетушка не позволила бы посторонним говорить такое. Не это ли — принцип членов одной семьи — делает нас менее осмотрительными, чем французы? Не это ли вдобавок заставляет нас, в силу кажущегося парадокса, острее реагировать на критику, когда она исходит из Англии? Не знаю, как обстоит дело у вас, но когда я беру в руки газету и читаю, что немцы снова называют нас свинособаками, я просто забавляюсь. Когда я читаю французские или итальянские оскорбления в наш адрес, мне, конечно, досадно; но когда какая-нибудь английская газета набрасывается на нас, я ненавижу ее, даже когда знаю, что сказанное в ней — неправда. Так вот здесь, если я прав в своей гипотезе о членах одной семьи, мы и англичане чувствуем себя вправе вести себя друг с другом неприятно, потому что мы родственники, и в то же время испытываем особую обиду именно потому, что неприятности доставляет родственник. Я просто высказываю вам эту мысль, я не проповедую никаких догм насчет членов семьи; но я абсолютно уверен, что осмотрительность — это качество, более присущее французам, чем нам или нашим родственникам: я имею в виду нечто несколько большее, чем осмотрительность, я имею в виду умение ладить с людьми [esprit de conduite], для которого трудно найти перевод.

На моих первых двух пунктах — праве на неприкосновенность частной жизни и родном языке — я остановился подробно, чувствуя, что они не только имеют первостепенное значение и широкое применение, но и превосходят мои возможности изложить их ясно вкратце. Я надеюсь, что они были изложены ясно. Теперь я должен перейти к другим историям, иллюстрирующим иные и менее тонкие причины недопонимания; и я чувствую себя отчасти подобно автору «Дона Жуана», когда тот восклицает, что почти жалеет, будто никогда не начинал эту весьма примечательную поэму. Я отрекаюсь от всяких притязаний на французское достоинство осмотрительности.

Вечерний костюм был источником многих раздражений. Англичанам почему-то казалось, что им вовсе не обязательно надевать его на американские званые обеды. В свое время этого было предостаточно. В тот период один англичанин, привезший рекомендательные письма джентльмену в Бостоне и вследствие этого приглашенный на обед, вошел в дом хозяина в твидовом костюме. Сам хозяин, разумеется, в вечернем костюме, встретил его в прихожей.

«О, я вижу, — сказал бостонец, — что вы не взяли с собой парадный костюм. Человек проводит вас наверх, и один из моих подойдет вам вполне. Мы подождем».

В Англии крикетист из Филадельфии после матча на «Лордс» был приглашен пообедать в загородный дом вместе с остальными игроками своей команды из одиннадцати человек. Туда они должны были отправиться на омникаре. По прибытии американец обнаружил, что он единственный из всей одиннадцатки не захватил с собой вечерний костюм. Он спросил хозяина, что ему делать.

«Я советую вам отправляться домой», — ответил хозяин.

Мораль здесь вовсе не в том, что любой хозяин в Англии поступил бы с гостем так же или что любой американский хозяин справился бы с ситуацией так же блестяще, как тот бостонский джентльмен: просто слишком многие англичане имели обыкновение быть социально бесцеремонными — причем точно так же и друг с другом, и с нами, и с кем угодно. Об этом следует помнить. Я не знаю ничего более английского в своем роде, чем ответ Итона Бомонту (кажется, это был Бомонт), когда тот прислал вызов на игру в крикет: «Гарроу мы знаем, а о Рагби слыхали. Но кто вы такие?»

Такого рода вещи относятся скорее к палмерстоновским дням, нежели к нынешним; они принадлежат временам, которые были ближе по духу к Ватерлоо 1815 года, одержанному надменной Англией, чем к Ватерлоо 1914–1918 годов, которое более скромная Англия едва не проиграла.

Обратимся же теперь в другую сторону, чтобы взглянуть на самих себя. Одна американская дама, привезшая рекомендательное письмо англичанину в Лондоне, была в результате приглашена на ланец. Он, естественно и гостеприимно, собрал вокруг нее различных видных гостей. Впоследствии она написала ему, что хочет, чтобы он пригласил ее на ланец снова, так как у нее есть важные дела, о которых нужно ему рассказать. Почему же тогда она сама не пригласила его на ланец к себе? Вам понятно? Мне — да.

Одна американская дама находилась на вечеринке в Шотландии, где познакомилась с джентльменом из старинного и знаменитого шотландского рода. На нем был килт его клана. Разговаривая с ним, она во все глаза разглядывала его и наконец разразилась смехом. «Клянусь, — заявила она, — это определенно самая нелепая вещь, в которую я когда-либо видела уряженным мужчину».

В августе 1914 года в отеле «Савой», когда Англия объявила войну Германии, многие американские женщины устраивали сцены смятения и орали. Им нечего было сказать об Англии и о налетевшей на нее буре Рока, но они толпились и причитали по поводу собственного дискомфорта, еды, номеров, каждого ничтожного личного неудобства, которому они подвергались или опасались подвергнуться. При беспрецедентном напряжении сил это, пожалуй, было естественно; но это казалось бы менее неприятным, если бы они время от времени проявляли беспокойство и по поводу тяжелого положения и опасности, в которых оказалась Англия.

Один американец, на этот раз мужчина (наша неотесанность не ограничивается одним полом), встал в театре, оспаривая шесть пенсов, которые неизменно приходится платить за программку в лондонских театрах. Он препирался так долго, что многим людям пришлось стоять в ожидании, пока их проводят на места.

Во время сдачи карт в бридж на пароходе компании «Кунард» разговор зашел об одном историческом особняке в английском графстве. Беседа была дружеской, каждый день все протекало в дружеской атмосфере.

«Ну, — заявил весьма богатый американец своему английскому партнеру по игре, — эти крупные поместья очень скоро станут нашими. Мы собираемся скупить их и превратить ваш остров в наш летний курорт». Несомненно, этот миллионер намеревался пошутить.

За столом, где во время другого океанского перехода между Ливерпулем и Галифаксом в июне 1919 года сидело несколько британцев и один американец — офицер, этот офицер выразил удовлетворение тем, что возвращается домой. По его словам, он переправился через океан, чтобы «разгрести бардак, который устроили британцы».

Компании американцев, которые никогда прежде об этом не слышали, рассказали о хорошо известном подвиге американской девушки в Европе. В древней церкви ей показали гробницу солдата, погибшего в бою три века назад. В его честь и память — за то, что он храбро отдал жизнь за великое дело, — его семья все эти годы поддерживала горение крошечного мерцающего огонька. Он висел там, рядом с гробницей.

«И он ни разу не гас за все это время?» — спросила американская девушка.

«Ни разу», — ответили ей.

«Ну, во всяком случае, теперь он погас», — и она задула его.

Все слышавшие это американцы были потрясены — все, кроме одного, который сказал:

«Ну, по-моему, она была права».

Вот вам! Вот мы во всей своей красе, в худшем нашем проявлении! И с этим вопиющим образцом американца в Европе в его худшем проявлении я возвращаюсь к англичанам: только, умоляю, не забудьте воздать должное тем другим американцам, которых потрясло варварское надругательство над лампадой. Насколько же вы ошибетесь, если будете судить обо всех нас по тому единственному, кто одобрил поступок этой ужасной девицы-вандала! Нельзя не повторять вновь и вновь: мы никогда не должны осуждать весь народ за поступки некоторых его представителей.

В двух с половиной историях, которые следуют далее, вам необходимо разглядеть то, что скрывается за их совершенно очевидной внешней стороной.

Один американец обедал с высокопоставленной английской дамой в ее загородном доме. Хотя она видела его всего лишь раз до этого, она начала разговор следующим образом:

Знаком ли этот американец с ван Сквибберами?

Он был с ними не знаком.

Ну так вот, ван Сквибберы, пояснила его хозяйка, — это американцы, которые жили в Лондоне и бывали повсюду. Их действительно повсюду встречали. Они были едва ли не чересчур необычны.

Теперь-то американец знал об этих ван Сквибберах абсолютно все. Он также знал, что в Нью-Йорке, Бостоне, Филадельфии и во многих других местах, где существовало общество, сохранившее еще хоть какие-то жалкие остатки приличий и благопристойности, эту разукрашенную во все цвета семейку «повсюду» не встретишь.

Хозяйка продолжала в том же духе. Знаком ли этот американец с Баттередбанами? Нет? Ну что же, Баттередбанов тоже встречали повсюду. Они были куда необычнее ван Сквибберов. А еще были Кейквоки и Смит-Трапезы — миссис Смит-Трапез была не столь необычна, как ее дочь, — та самая, что подбросила живую лягушку в суп лорду Мелдону, — и, конечно, ни та, ни другая не вызывали таких кривотолков, как старшая девица Кейквок. К ним, конечно, ходили все, поскольку никогда ведь не знаешь, чего лишишься, если не пойдешь. Наконец американец произнес:

«Вы должны поправить меня, если у меня сложилось ошибочное впечатление. Мне кажется, вульгарные американцы отлично устраиваются в Лондоне».

Хозяйка на мгновение умолкла, а затем сказала:

«Это чистая правда».

Это признание было полным и абсолютно дружелюбным, и после этого все пошло много лучше, чем прежде.

Половина этой истории является ее продолжением и произошла несколько недель спустя за столом — на этот раз за ужином.

Рядом с тем же американцем сидела английская дама, чей разговор побудил его повторить ей то, что он сказал своей хозяйке за ланцем: «Вульгарные американцы, кажется, отлично устраиваются в лондонском обществе».

«Это так, — ответила дама, — и я скажу вам почему. Мы, англичане — я имею в виду тот круг англичан, — пресыщены. Мы слишком примелькались друг другу, мы все одинаковы в своих манерах, и нам это до смерти надоело. Поэтому нас освежает и забавляет видеть что-то новенькое и непохожее».