«Блестящий клоун: Воспоминания»

«Я предлагаю изменить название пьесы и назвать ее «Кенсингтон-Гор; или Не так хороша, как «Микадо»».

Гилберт совершенно справедливо выступает против внедрения любых сценических находок без его санкции, особенно если их единственная цель — просто вызвать смех и тем самым затормозить действие пьесы. В «Микадо» мы с мисс Джесси Бонд стояли на коленях рядом, уткнувшись головами в пол, и она обычно толкала меня, в результате чего я кубарем катился по сцене. Гилберт спросил меня, не мог ли я воздержаться от этого действия.

Я ответил:

«Конечно, если вы хотите; но это вызывает у зрителей бурный смех».

«Так же было бы и в том случае, если бы вы сели на свиной пирог», — возразил он.

Добиться смеха на сцене очень легко, а пожертвовать им — очень трудно. Меня чрезвычайно забавляет, когда некоторые джентльмены, играющие мои роли в провинциальных гастролях, рассказывают мне об определенной реакции зала, которую они получают, когда играют сами . Некоторые из них даже любезно советовали мне «новые находки», которые они внесли в спектакль.

Я полностью согласен с мистером Гилбертом относительно «свиного» метода достижения смеха; и я неоднократно заявлял, что моя мечта — сыграть в фарсе, где на кресле аккуратно стоит картонаж для шляпы, причем занавес в финале должен опуститься без того, чтобы я на этот короб уселся.

Я не намерен подробно останавливаться на происшествиях, сопровождавших постановку каждой из опер Гилберта и Салливана, но моя карьера сложилась довольно странно. Я нахожусь на сцене уже более десяти лет и сыграл всего девять постоянных ролей, включая Судью в «Суде присяжных». На каком-нибудь крупном благотворительном дневном спектакле я порой исполнял какую-нибудь маленькую роль, но заслуживающей внимания я ее не считаю; однако из вышеперечисленных ролей в одной или двух пьесах я играл один и тот же персонаж вечер за вектором, а по субботам еще и в дневном спектакле на протяжении полутора лет, в то время как сэра Джозефа Портера в «Корабле Его Величества Пинафор» я исполнял без перерыва почти два года.

Меня спрашивали, сказываются ли долгие ежедневные показы на нервах. Не думаю, что они влияют на нервы так сильно, как на саму игру. Постоянное повторение порождает механистичность, а это страшный враг, с которым приходится бороться. Я изо всех сил стараюсь бороться с этим лично и верю, что мне это удается. Есть одна вещь, которую я делаю неизменно: я всегда играю с полной отдачей даже при полупустом зале; ибо считаю чудовищным, когда актер спустя рукава относится к работе из-за пустующего партера и тем самым наказывает тех, кто все-таки пришел, за грехи тех, кто не явился.

Миссис Говард Пол настолько убедительно внушила мне важность и справедливость полной отдачи сил перед лицом скудного зрительского зала, что я не только никогда не забывал ее наставления, но и старался неукоснительно им следовать.

Играть без отклика со стороны зала в виде аплодисментов, смеха или слез для актера мучительно; но, к счастью, в этом отношении у меня была хорошая школа благодаря выступлениям в частных домах, и я к этому привык.

В столице мои зрители порой демонстрировали недостаток энтузиазма, который легко понимал каждый, кроме меня самого; а в былые времена в провинции я утешал себя мыслью, что если мои выступления не имеют успеха , то зрители хотя бы расходятся, что уже приносило утешение и облегчение.

Интересно, обидится ли мой друг Фрэнк Торнтон, если я перескажу одну часто повторяемую историю о нем? Мне посчастливилось познакомиться с ним в мои ранние эстрадные годы, и он сам был исключительно искусен в коротких характерных зарисовках.

Когда меня впервые пригласили в театр «Опера Комик» для участия в «Чародее», Ф. Торнтон был «специально ангажирован» моим дублером. Полагаю, он сам был близок к тому, чтобы получить эту роль. К моему счастью, этого не произошло.

В течение первой недели он каждый вечер приходил ко мне и справлялся о моем самочувствии. Когда я отвечал, что я «в полном порядке — лучше не бывает», мне казалось, что он уходил с разочарованным видом. Его любезные расспросы повторялись, как мне казалось, с еще большим беспокойством; но я по-прежнему чувствовал себя хорошо и не выказывал никаких признаков усталости. Тогда он начал утверждать, что я плохо выгляжу; на что я отвечал, что, как бы я ни выглядел, чувствую себя прекрасно. Наконец он пришел ко мне с пилюлей, которая, по его словам, непременно должна была меня «прикончить». Я тоже был уверен, что она меня «прикончит», и принимать ее отказался; я отыграл почти двести представлений «Чародея» подряд и почти семьсот представлений «Корабля Его Величества Пинафор», не пропустив ни единого спектакля.

Примерно на третьей неделе показа следующей пьесы, «Пиратов Пензанса», меня вызвали из театра из-за семейного горя, и Фрэнку Торнтону буквально в последнюю минуту пришлось облачиться в мундир генерал-майора и играть мою роль. Само собой разумеется, он справился блестяще, что легко поймут те, кто видел его уморительное перевоплощение в зажатого старого эстета в «Терпении».

Упомянутым семейным горем была внезапная смерть моего отца 24 апреля 1880 года. В начале этой книги я заявлял, что не собираюсь касаться темных сторон моей жизни. Не стану делать этого и впредь, за исключением того, что потрясение было настолько страшным для меня, до сих пор сомневаюсь, оправился ли я от него полностью. Моя бедная дорогая мать так и не оправилась, последовав за ним через год и десять месяцев.

В Великобритании и Ирландии едва ли нашлась хоть одна газета, которая не отозвалась бы о нем в самых теплых выражениях. Если люди, знавшие его лишь поверхностно, так тяжело переживали утрату, то каково же было двум его сыновьям, которые боготворили саму землю, по которой он ходил! Его последняя лекция называлась «Диккенс и его творчество» (Диккенс был его любимым автором) и была прочитана в Рексеме 22 апреля, за два дня до его кончины; а тот добрый священник, у которого он гостил в то время, написал одно из первых и самых трогательных писем сочувствия из всех, что я получил.

Хотелось бы отметить, что мой отец был более чем удивлен успехом моих выступлений в «Чародее», «Пинафоре» и «Пиратах» и чрезвычайно гордился моими выходами на сцену. Он легко поддавался хорошему настроению, без сомнения; но мне было бесконечно отрадно осознавать, что он доволен .

Вскоре после премьеры «Чародея» в 1887 году мне довелось как-то утром ехать поездом в Мейденхед. Я ехал в купе с дамой и тремя джентльменами, составлявшими одну компанию. Разговор, невольным свидетелем которого я стал — а слушатели, к несчастью, никогда не слышат о себе ничего хорошего, — зашел о новой оригинальной форме опер Гилберта и Салливана. Внезапно один из троих джентльменов принялся критиковать мое выступление в весьма нелестных выражениях. Дама, к моему восторгу, не согласилась с моим критиком, и на мгновение показалось, что все разрешится благополучно. Как бы не так! К обсуждению подключились два других джентльмена, начав придираться не только к моему голосу (или его отсутствию), но и к внешности. Дама по-прежнему мужественно защищала меня, но тем самым лишь подливала масла в огонь; судя по тону и манере, с какими последние джентльмены возражали ей, я мог сделать лишь один вывод: они приходились ей братьями. Полагаю, мне следовало их остановить, но я хоть тресни не мог сообразить, как именно это сделать. Поезд тем временем стал замедлять ход у Слау, и я решил сменить вагон. Достав визитницу, я карандашом написал на одной из карточек «Огромное спасибо» и положил ее на сиденье рядом с теми двумя джентльменами, после чего покинул купе. Единственное, о чем я сожалею, так это о том, что не имел возможности узнать, что было дальше.

Этот случай напоминает мне другой, когда я косвенно отрекся от самого себя. В 1878 году, когда «Корабль Его Величества Пинафор» только шел в театре «Опера Комик», я неизменно исполнял музыкальный номер за фортепиано во время субботних дневных спектаклей после оперы. У меня было какое-то дело в Кенсингтоне, и по окончании спектакля я направился к станции метро «Темпл» и сел в вагон первого класса Подземной железной дороги. Напротив меня сидел мужчина средних лет с симпатичным мальчуганом. Джентльмен пристально уставился на меня, и я сразу понял, что он меня узнал — что неудивительно, учитывая, что мои музыкальные зарисовки исполнялись и поныне исполняются in propria persona (от своего лица). Он шепнул что-то мальчику, и глаза ребенка тоже устремились на меня. Я почувствовал себя экспонатом в музее мадам Тюссо; хотя, судя по тому, как этот господин со своим спутником таращились на меня, они сами куда больше напоминали восковые фигуры, чем я. Наконец джентльмен шевельнулся. Он извлек из кармана либретто «Пинафора» и углубился в чтение, стараясь держать обложку названием к мне — так, чтобы я видел, что именно он читает. Разумеется, я делал вид, что не замечаю его маневров, но мне стоило огромных трудов сдержать улыбку, когда мальчик затянул мотив «Повелителя королевских морей». Однако джентльмен не собирался сдаваться: он протянул мне книжку, и между Джентльменом и Клоуном состоялся следующий диалог:

Джентльмен: Прошу прощения; мне кажется, вы отлично знакомы с этой пьесой?

Клоун (небрежно перелистывая книжку): О да. Очень хорошо знаком.

Джентльмен: Ну, если вы не знакомы с ней хорошо, то мне интересно, кто же тогда?

Клоун (возвращая книгу): Я не совсем вас понимаю?

Джентльмен: Я думал, вы знаете ее наизусть.

Клоун: Этого я уж точно не знаю.

Джентльмен: Но слышали-то вы ее достаточно часто?

Клоун: От этого никуда не денешься. Ее играют все улично-парковые оркестры.

Джентльмен: И видели тоже?

Клоун: Нет, собираюсь посмотреть в следующую среду.

[ В тот день планировался дневной спектакль одной из провинциальных трупп мистера Р. Д'Ойли Карта. ]

Джентльмен: Ну, это очень странно. Извините, но вы — точная копия Джорджа Гроссмита.

Клоун: Я так и знал, что вы это скажете. Знаете, едва ли не каждый принимает меня за мистера Гроссмита?

Джентльмен: Прошу прощения. Я вовсе не хотел вас обидеть.

Клоун: Помилуйте, не стоит извинений. Я считаю это огромным комплиментом.

Джентльмен: О, я очень рад!

Обходчик вагонов (где-то вдалеке): Слоун-сквер! Слоун-сквер!!

Джентльмен: Нам здесь выходить. Всего доброго.

Клоун: Всего доброго.

( Джентльмен и юноша удаляются через дверь вагона со стороны пульта. Клоун вопреки предупреждающей табличке перед ним принялся вольготно задирать ноги на противоположные сиденья. )

Один мой друг, состоявший (или, во всяком случае, состоявший ранее) в Шотландском клубе, как-то раз на платформе станции Ватерлоо перепутал популярного актера мистера У. С. Пенли со мной. Мой восторженный друг хлопнул «преподобного мистера Сполдинга» по спине и выпалил:

«Здорово, Гроссмит! Как дела? Приходи в следующую субботу на ужин после спектакля на Довер-стрит!»

Пенли ответил свойственным ему пасторским тоном:

«Прошу прощения, я не Гроссмит; но с удовольствием приду к вам на ужин».

Еще одна история о неожиданных встречах на железной дороге. Я возвращался с компанией друзей из Аскота в одном из тех восхитительных поездов Юго-Западной железной дороги, которые останавливаются не только на каждой станции, но вдобавок еще и посреди перегонов. Мы простояли на каком-то полустанке необычайно долго; и поскольку перед окном вагона, где мы сидели, маячил суровый на вид начальник станции, одна из дам попросила меня «потравить» его насчет черепашьей скорости поезда. Подшучивание — вульгарная привычка; но, к сожалению, это привычка, к которой я временами бываю склонен. У каждого свои развлечения; и я не виноват, что лишен отважного духа, побуждающего мужчину скакать по пересеченной местности и изводить прекрасное создание вроде оленя до тех пор, пока то в чистом испуге не сиганет через окно вокзала. Я предпочитаю истязать себе подобных; ведь у них хотя бы есть неплохой шанс дать отпор. У оленя такого шанса нет!

Я видел, что серьезный и невозмутимый начальник станции являлся отличным объектом для подколок, но, по правде говоря, особого желания у меня не было. Однако, уступая общему пожеланию моих попутчиков, я обратился к начальнику станции со следующими словами:

«Послушайте, начальник, вам должно быть стыдно за эту линию».

Суровый служащий отпарировал:

«И то верно».

Этот раунд остался за ним, вызвав у остальных первую усмешку. Некоторые дамы подбодрили меня: «Давай, давай», «Попытайся задеть его» и т. д. Я попробовал снова и на сей раз выдал слабое:

«Почему бы вам не найти работу получше?»

Моя жертва, не меняя сурового выражения лица, ответила:

«Вы хотите сказать: почему бы вам не найти мне работу получше».

Это был настоящий нокаут. Я поднялся, покачиваясь и слегка одурманенный. Жертва, уловив момент, перешла в контратаку:

«Что-нибудь еще добавите?»

Я слабо откликнулся:

«Нет. А вы?»

Он бросил:

«Ничего — разве что играете вы здесь гораздо лучше, чем в «Савойе»».

На следующий день я придумал с полсотни блестящих реплик, которые мог бы выпалить. Увы! Как часто все идет наперекосяк!

Прощаясь с читателями в отношении своей театральной карьеры, я чувствую, что обязан ради справедливости заявить: все мои первые выходы на сцену неизменно омрачаются неуемным волнением. Я не просто нервничаю — я чувствую себя абсолютно больным.

Премьерный вечер «Микадо» останется в моей памяти до конца дней моих. Всем, должно быть, казалось, что я изо всех сил стараюсь испортить спектакль. Но из-за собственного недостатка физических сил, изнурения от бесчисленных и очень долгих репетиций, моего стремления угодить автору, рядов критиков (о, пожалуйста, будьте ко мне снисходительны!), притупивших восприятие из-за современной привычки давать по полдюжины нелепых и бессмысленных дневных спектаклей в неделю, я теряю голос — ту малую толику, что от него осталась, — свою уверенность и то, что, как я утверждаю, является для меня самым ценным: собственную индивидуальность. По сути, я признаю себя виновным в том, чем, по словам мистера Ричарда Баркера, я являюсь в такие моменты, — в «плачевном зрелище».

Завершая эту главу, позвольте выразить сердечную благодарность сэру Артуру Салливану за то, что он вспомнил обо мне, Р. Д'Ойли Карту за то, что пригласил меня, У. С. Гилберту за то, что наставлял меня, и, наконец, последней по порядку, но не по значению, — щедрой публике за то, что она меня терпела.

ГЛАВА VII

Светский клоун.

«Весельчаки, комики и клоуны из частной жизни — Ни один из них не будет оплакан, ни один из них не будет оплакан». «Микадо»

В один пасмурный день в конце 1873 года, после того как заседание магистратского суда было отложено, я зашел в лавку ветчины и говядины на углу Боу-стрит, чтобы перехватить сэндвич. Обычно я поступал так, когда у меня не оставалось времени на полноценный обед, так что, надо полагать, я в тот момент совмещал крайне трудоемкие обязанности: записывал детали важного дела и набрасывал идеи для новой песни или зарисовки — задачу всегда сложную и чреваемую изрядной путаницей. Пока я покупал свой скромный перекус, в лавку зашла собачонка. Ее очень высокий и худой хозяин (в те дни он был необычайно тощ) свистнул собаке, призывая выйти. Пес, видимо, имел веские причины оставаться внутри, так что хозяину не оставалось ничего другого, как войти и вынести животное на руках. Мы обменялись приветствиями:

— Как поживаете, мистер Грэйн? — Как поживаете, мистер Гроссмит?

В те годы мы не были знакомы столь близко, как теперь, и потому держались по-свойски несколько официально.

Я между делом поинтересовался, как идут дела с его новой песней в «Галерее иллюстраций»? Он спросил, как продвигается моя песня в Политехническом институте? Затем он сообщил, что готовит юмористические зарисовки для профессиональных выступлений на частных вечерах в предстоящем сезоне. Я и понятия не имел, что подобное практикуется (боюсь, я был ужасно невежественен), и в ответ на мои расспросы он просветил меня во многих вопросах, которые приобрели для меня первостепеннейшую важность и значение в дальнейшем. Помню, я спросил, приятна ли эта работа и милы ли люди. Его ответ, насколько я помню, был весьма в его духе: «Очень, — сказал он, — а что еще важнее, это хорошо оплачивается». Он также упомянул, что Джон Перри некогда выступал на частных вечерах на профессиональной основе. Это окончательно склонило меня к решению; ведь я знал: то, что годится для Джона Перри и Корни Грэйна, более чем годится для меня.

«Ну что ж, — сказал я, — пожалуй, я попробую, мистер Грэйн».

«На вашем месте я бы непременно попробовал», — ответил он.

Мы обменялись дежурными фразами на пороге; он со своей собакой направился в Ковент-Гарден, а я с сэндвичем — на Боу-стрит.

Случилось так, что несколько вечеров спустя я направлялся на большую музыкальную вечеринку неподалеку от Харли-стрит и решил, если дойдет до моего выступления, исполнить целиком «Серебряную свадьбу» — зарисовку, которую я тогда показывал в Политехническом институте, вместо привычной комической песни, которой я обычно «отвертелся бы»... то есть выручал хозяев. Хозяйка, когда подошло время моего добровольного выступления, выразила огромный восторг по поводу предложенного нововведения. Рояль развернули так, как мне было нужно, а справа поставили небольшой столик (должный изображать буфетный) с графином вина и бокалом. Все эти приготовления вовсе не затянули вечер, как можно было бы предположить, а лишь подогрели интерес — насколько таковой вообще возможен на частной вечеринке. Результат превзошел мои ожидания: я был не просто рад, я был изумлен. Например, я был уверен, что имитация застольных речей полностью потеряет эффект из-за отсутствия сцены и рампы. Номер длился около получаса, и я опасался, что это сочтут слишком долгим. К моему удивлению, меня попросили исполнить что-нибудь еще. Тем не менее я решил не испытывать судьбу и больше в тот вечер ничего не давал, зато воспользовался подсказкой Корни Грэйна и начал готовить специальные сольные зарисовки.

На следующих вечеринках я опробовал «Пенни-ридинги в Паддлтоне» и «Любительские спектакли в Теспис-Лодж» с тем же успехом.

Затем я отправился к мистеру Джорджу Долби, который был агентом и менеджером Чарльза Диккенса в Америке и в то время держал контору на Бонд-стрит, и объявил ему о своем намерении попробовать силы на частных выступлениях. Он назвал эту идею великолепной и пообещал, судя по всему, обеспечить меня заказами на июнь и июль, когда выпадало больше всего работы по части частных концертов и прочего.

Между тем некий священник из Виндзора связался со мной через одну из нотных библиотек на Бонд-стрит и ангажировал меня на вечерний прием в своем доме; с чувством глубокого удовлетворения я отмечаю то обстоятельство, что меня порекомендовал Корни Грэйн, к которому обратились в первую очередь, но тот по какой-то причине не смог согласиться сам. После нашей недавней беседы на этот счет я счел поистине благородным с его стороны совершить поступок, о котором я бы и не помыслил просить.

Следующие два сезона ушли на создание и расширение клиентской базы. Джордж Долби стал подкидывать мне заказы в Лондоне, убедившись, что мое первое выступление по его наводке прошло без сучка и задоринки! Со временем появился и самый верный признак моего прогресса — люди начали обращаться ко мне напрямую. Поначалу это была жутко каторжная работа. Если публика не знает исполнителя, она не станет слушать — по парадоксальному принципу, впрочем, действующему и тогда, когда артиста знают . Некоторые исполнители невероятно знамениты и обладают талантом очищать помещение столь же блестяще, как иные чтецы. «Любитель потрясать люстры» неизменно оказывается «уничтожителем гостиных». Если в прежние дни (да и теперь, по правде говоря) люди не проявляли особого рвения услышать меня, я радовался уже тому, что они покидали комнату. Подобное поведение куда предпочтительнее манер модной публики, которая остается сидеть и продолжать болтать.

Обычному любителю-комику из гостиной добиться успеха проще простого. Ему достаточно выждать подходящий момент. Он может подождать, например, пока публика и он сам отужинают и все настроятся на веселье. Но пусть он заявится профессионально на скучный вечер после ужина, где его никто не знает, и обнаружит с десяток дремлющих пожилых дам, гадающих, когда же господа поднимутся к ним. Пусть попробует расшевелить такую аудиторию. Если ему это удастся, он не только с удовлетворением положит в карман чек, но и будет отчетливо сознавать, что честно его заработал. Я испытываю особое наслаждение, добиваясь своего с подобной аудиторией. Я прибегаю к самым изощренным мерам, чтобы расшевелить их.

Однажды я выступал в частном загородном доме перед весьма пестрой публикой. Мне сообщили, что вечеринка приурочена к утренней свадьбе. Пройди она после похорон, это хоть как-то объясняло бы царившую всеобщую тоску и уныние. Я три четверти часа изображал за роялем дурачущегося человека, и трудно было вообразить что-либо более унылое по результату. Внезапно меня одолел соблазн, и я произнес:

«Дамы и господа, я собираюсь открыть вам тайну. Умоляю, пусть это останется между нами. Предполагается, что это комическое представление. Я вовсе не жду, что вы будете над ним смеяться; но если во время следующей зарисовки вы хотя бы единожды удослужитесь одарить меня светской улыбкой, это придаст мне огромных сил».

Публика на мгновение остолбенела. Сперва посхихикивая, они начали хихикать громче, а затем грянули хохотом, и я какое-то время не мог продолжать номер. Они превратились в прекрасную, восторженную аудиторию; а хозяйка призналась мне, что и она, и ее гости премного мне благодарны.

Меня часто спрашивают, люблю ли я выступать с номерами в частных домах, и я неизменно отвечаю утвердительно. Я никогда не чувствую себя столь же уверенно, как в роскошной гостиной, перед хорошим роялем на возвышении и сидящей публикой из образованных, элегантно одетых людей. Петь для них — истинное удовольствие; и хотя на три музыкальные зарисовки, которые я обычно исполняю, уходит полтора часа — а порой и больше, — я всякий раз сожалею, когда все заканчивается.

Я никогда не встречал ни от кого дурного обращения — как раз наоборот. Столько гостеприимства и благожелательности проявили ко мне совершенно незнакомые люди, чьи связи со мной носили исключительно деловой характер, что я часто задавался вопросом, чем я всё это заслужил.

Здесь проходят обычные дневные приемы с четырех до семи. Я испытываю некоторый трепет перед тем, что в Лондоне называют «шикарными» вечерними приемами. Большие анфилады комнат будут сравнительно пусты в одиннадцать часов, но через четверть часа гости сотенными потоками хлынут внутрь. Тогда они заполняют все комнаты и лестницы, а человек тридцать или сорок толпятся вокруг рояля, лишая остальных всякой возможности увидеть или услышать несчастного певца. Через полчаса или три четверти часа комнаты снова опустеют. Но должен сказать, что «шикарный» прием в любое время представляет собой интересное зрелище: красивые платья, обилие бриллиантов, звезды и орденские ленты, особенно если в тот же вечер проходит какое-то королевское мероприятие, так что люди «направляются дальше» или «приехали с него». И все же при всем этом великолепии кажется такой странностью среди стольких величий, стольких богатств слышать такую какофонию идиотских разговоров даже из уст самых влиятельных представителей Палаты лордов и Палаты общин. Чем значительнее люди, тем незначительнее их разговоры.

Музыка в таких случаях совершенно неумейна, и я никак не могу понять, почему хозяйка непременно хочет ее устроить. Большой прием, по моему разумению, — это прием, а не концерт. Совместить то и другое невозможно. Я не виню людей за то, что они разговаривают в таких случаях: они даже не могут протиснуться в комнату, где звучит музыка. Иногда, прибегнув к модному способу злобно прокладывать себе путь локтями сквозь толпу, удается подобраться поближе к роялю и даже мельком увидеть певца. Да, вот он — быть может, известный салонный тенор, которому заплатили пятьдесят гиней за пару песен. Вы видите, как он просто предается, по-видимому, пантомиме. Позади него открыты окна, а на улице стоит оглушительный грохот — бряцанье сбруи сотен лошадей, перемежающееся зычными криками зазывал с голосами тромбонов, близкими и далекими: «Карету леди Пекхэм-Рай следующую!», «Карета полковника Ватерлоо Роудса загораживает проезд!», «Слуга миссис Бомплтон!», «Выезжает!», «Въезжает!», «Карета барона Боша — без слуги».

К счастью, я не могу появиться на таких приемах раньше без малого двенадцати ночи (поскольку, разумеется, должен выполнять свое обычное обязательство в «Савойе»), и к тому времени комнаты немного редеют — либо из-за того, что гости разъезжаются на другой прием, либо спускаются вниз к ужину. Внезапно появляются стулья, выстраиваясь полукругом вокруг рояля, и меня выпускают завершить вечер, предварительно заведя самого себя. А завожусь я иногда даже до такой степени, что ближе к концу моего выступления более живые и юные представители аристократии без всякого приглашения начинают подпевать в хоре: «Дюк из Севен-Дайлс», «Смотри, как я танцую польку» или «Счастливое отечество», в зависимости от легкомысленного характера песни.

Именно на таком приеме в герцогском особняке я подслушал довольно грубый вопрос в свой адрес. Я приехал после выступления в театре и выходил из гостиной вместе с ее светлостью, чтобы договориться о небольшом изменении положения рояля, который поставили так, что был виден лишь затылок моей головы, а я готов признаться, что особой выразительностью он не отличается. Герцог, довольно известный своим резким и властным нравом, обратился к ее светлости в моем присутствии: «Этот малый уже приехал?» Герцогиня выглядела жутко смущенной и переводила взгляд то на герцога, то на меня, но я не ответил. Поскольку герцог повторил вопрос с той степенью суровости, с какой муж всегда имеет право обращаться к жене, я вежливо ответил: «Да, ваша светлость, этот малый приехал». С этими словами я удалелся и велел слугам переставить рояль, а из мести решил приложить все усилия, чтобы мое выступление прошло на славу. Хотя его светлость был груб с женой, он, конечно, не собирался хамить мне; ибо сразу по окончании первой зарисовки он подошел и сказал, как она ему понравилась.

Хотя со мной никогда не обращались грубо, меня тем не менее часто забавляли чудачества людей.

Один джентльмен написал мне с целью ангажировать меня и, вопреки ли правему делу или нет, осведомился, вполне лиcomme il fautмои зарисовки, поскольку у него несколько юных дочерей. Меня это до такой степени позабавило, что я, тоже справедливо или нет, ответил, что мои выступления вполнеприличествуют случаю; ведь я недавно женился и сам надеялся обзавестись несколькими юными дочерями. Он написал, благодаря меня за это заверение, и я должен был считать себя ангажированным соответствующим образом.

Я никогда не люблю приезжать рано на эти дневные выступления; а если я опаздываю, хозяйка начинает естественно беспокоиться. Меня угнетает необходимость стоять в гостиной, из которой по такому случаю вынесли всю до единой мебелишки, и наблюдать за прибытием чопорных дам и их дочерей, которые обычно заявляются на такие собрания загодя. Молодые люди никогда не появляются раньше пяти или половины шестого. Во избежание этого я пишу хозяйке, сообщая о времени своего прибытия, которое назначаю примерно на полчаса или три четверти часа позже часа, на который разосланы ее приглашения. В результате к моему приезду комната полна; люди уже разогрелись всеобщей беседой, и я направляюсь прямо к роялю, чтобы без лишних слов начать свои первые полчаса.

Иногда — очень редко — дама вежливо попросит меня приехать немного раньше назначенного времени: конечно, я выполняю эту просьбу и стараюсь извлечь из положения максимум пользы, но во второй половине июня и первые несколько недель июля это просто шутка какая-то. Я приезжал точно к началу приема с «четырех до семи», а первую зарисовку начинал лишь в без двадцати шесть; день выдавался прекрасный, и все гости катались в парке. В те месяцы люди не съезжаются раньше пяти, а затем они, кажется, одним глазом смотрят на меня, а другим — на чай. Аудитория состоит почти исключительно из дам — но они мне нравятся.

Несколько лет назад одна встревоженная и явно очень нервная дама настоятельно просила меня прибыть точно в определенный день. Я приехал и был встречен самым сердечным образом хозяйкой, которая, к моему восторгу, расставила в комнате стулья, чтобы люди могли присесть; однако к моему приезду был занят всего один стул, и на нем восседал мальчик в курточке Итонского колледжа, устроившийся в самом дальнем конце комнаты. Я прождал добрых три четверти часа, прежде чем появился хотя бы один человек. Тем временем дама вручила мне маленький розовый конверт, в котором, как выражается сэр Дигби Грант в пьесе «Две розы», находился «небольшой чек». Я торопливо сунул его в карман и немало позабавился, когда дама вскоре подошла ко мне и произнесла: «Вы надежно его спрятали?»

Я поинтересовался, что именно.

Она ответила: «Маленький конверт».

Я сказал: «О да, спасибо».

«Ну, тогда все в порядке, — сказала она. — Мне показалось, вы как-то небрежно положили его в карман».

«О, это вовсе не небрежность, — заверил я ее, — а лишь застенчивость».

Без четверти пять прибыли две дамы, и в пять часов хозяйка, обратившись ко мне, произнесла:

«Вы не возражаете начать сейчас? Некоторые зрители находятся здесь уже около часа».

Это, полагаю, относилось к итонскому мальчику в глубине комнаты, который пришел раньше времени.

«С удовольствием», — заметил я. Я открыл рояль и начал первый номер. Не прошло и десяти минут, как обе дамы поднялись и, пожав руку хозяйке, сказали, что им очень жаль, но они никак не могут дольше оставаться, так как должны встретиться с друзьями на другом приеме до половины шестого. Поэтому следующие двадцать минут зарисовки я продолжал исполнять для одинокого мальчика, чье совершенно неподвижное лицо не давало мне никакого представления о том, нравится ли ему представление или нет. Комната вскоре начала заполняться с необычайной быстротой. По окончании выступления хозяйка снова шепотом спросила, надежно ли у меня припрятан конверт. Я наполовину вытащил его из нагрудного кармана пиджака и с улыбкой и кивком сказал: «Как видите, все в порядке».

Она рассмеялась и ответила:

«О да; я вижу, что все в порядке».

У подножия лестницы я столкнулся с итонским мальчиком с серьезным лицом. Он пробыл до самого конца. Я сказал:

«Ну что, не надоела тебе вся эта чепуха, которую я тут нес?»

Он ответил:

«Нет; было ужасно здорово. Жаль, что не дольше».

В мальчике не было никакой рисовки, и его простой ответ доставил мне большое удовольствие.

Если бы я не заговорил первым, он бы ничего не сказал. Какая же это противоположность даме, которая во всю мочь голосила на лестнице, ни разу не послушав и даже не взглянув в сторону рояля, но, заметив, как вы проходите мимо, приветствует вас словами:

«Какой вы удивительный человек! Каквытолько до всего этого додумываетесь? Вы просто восхитительны!»

Я часто забавлялся тем количеством робости, которое проявляют люди, вручая мне гонорар. Иногда хозяйка рассыпается в благодарностях и при рукопожатии втискивает маленький конверт мне в ладонь.

Иные дамы громко говорят: «До свидания и огромное спасибо». А затем тихо добавляют: «Я напишу вам завтра».

Некоторые дамы загадочно шепчут: «Завтра вы получите весточку от моего мужа». Поначалу это звучит довольно зловеще, но послание мужа оказывается приятным и весьма желанным.

В газете «Пэл Мэл Газет» была опубликована забавнейшая зарисовка о том, как пожилой джентльмен расплачивается со мной звонкой монетой посреди комнаты, рассыпая соверены по всему полу.

Один очень состоятельный джентльмен подъехал к дому моего отца около пятнадцати лет назад в паре лошадей и с великолепным кучером в ливрее с целью заручиться моими услугами. Меня в то время не было в городе; поэтому мой отец назвал мой гонорар, который в те дни был не слишком непомерным. Джентльмен не склонялся к тому, чтобы дать больше половины, так что мой проницательный родитель с ним «сошлся». Я вовсе не имею в виду кулачный смысл этого слова, а то, что он принял условия от моего имени. Я выполнил ангажемент; и когда я увидел этот прелестный особняк с его великолепной гостиной, я немного удивился, почему мой хозяин предложил снизить гонорар. Теперь я не удивляюсь: с тех пор мне довелось повидать вещи и поудивительнее. Сам джентльмен был очень любезен, насколько я помню. Я был всего лишь новичком, и по всей вероятности, он даже не знал моего имени как следует. Он расплатился со мной на первой площадке лестницы, и шиллинг выскользнул у него из пальцев и покатился вниз по ступенькам. Я уже собирался скатиться следом за ним, как он остановил меня со словами:

«Пожалуйста, не беспокойтесь; вот другой».

Выходя за дверь, я лицезрел своего хозяина и четырех слуг в ливреях, разыскивающих утерянную монету.

Что касается моих собственных чувств, то я не испытываю особой щепетильности насчет того, как именно мне платят. Предпочитаю, чтобы чек присылали день или два спустя; а меньше всего мне нравится обычай медицинских работников — незаметно вкладывать гонорар в руку при расставании. При таких обстоятельствах невозможно пожать руку естественно или непринужденно; к тому же всегда есть шанс уронить соверены на клеенку, не говоря уже о риске столкнуться лбами, когда вы оба вежливо ныряете за ними. С какой стати мне смущаться, если я вижу, как члены аристократии торгуют товарами за прилавком, принимают деньги и дают сдачу точь-в-точь как обычные лавочники?

Однажды ко мне зашел молодой джентльмен. Он пояснил, что выступает в роли этакого посланника от своей подруги, миссис Н., из Мейфэр, которая желала, чтобы я пообедал в ее доме. Я ответил, что не имею чести быть знакомым с этой дамой и, хотя ценю ее любезное приглашение, не совсем понимаю, как могу им воспользоваться. Он сказал, что там будут обедать некий принц и графиня Со-и-со, и миссис Н. будет очень рада, если я присошусь к компании и спою небольшую песенку после обеда.

«О, — сказал я, — если миссис Н. хочет ангажировать меня профессионально, это совсем другое дело, и, если я свободен, я приеду с большим удовольствием».

«О, — произнес посланник, — мне кажется, миссис Н. находится под впечатлением, что если она включает вас в число гостей за обедом, то само собой разумеется, будто вы поете после него».

«Боюсь, я этого не понимаю, — ответил я. — Мне это невыгодно. Я съедаю и выпиваю всего шиллингов на десять, а мои условия выше этого».

Иногда в частных домах меня нанимают для участия в концерте, а не для сольного исполнения всей программы целиком; и поразительно, на какие расходы порой идет хозяйка, чтобы развлечь и позабавить своих гостей.

Раньше меня каждый год нанимала дама, жившая в совершенно небольшом домике на улице, отходящей от Лоундс-сквер. Кроме отборной коллекции старинного фарфора, никаких внешних проявлений богатства не наблюдалось. Гостей на ее дневных приемах, полагаю, было не больше сорока, и всех их неизменно усаживали на стулья. Она заявляла, что не позволит толпе испортить ее приемы, и была абсолютно права.

Однажды днем, когда я у нее пел, у нее выступали известное сопрано, тенор и пианист, дама и джентльмен, дававшие костюмированные концерты, а также скрипач сеньор Сарасате. В другой раз она пригласила нескольких известных певцов, а также мадам Норман Неруду (которая, помнится, играла в тот день изысканно), в то время как комическую сторону представляли мисс Фанни Лесли и я. Ни на одном из упомянутых дневных приемов развлечение не могло обойтись хозяйке дешевле чем в 150 фунтов стерлингов.

Иногда меня нанимают в пару всего к одному певцу, который, как объяснит хозяин, сможет эффективно заполнить мои перерывы на отдых. Мы с Клиффордом Харрисоном (самым талантливым и популярным салонным чтецом) выступали вместе — и это сочетание было для меня весьма приятным. Пару-тройку раз мне также доводилось выступать вместе с Корни Грэйном, что представляло собой (как он остроумно выразился) случай: «один слез, другой полез».

Однажды я получил письмо следующего содержания: «Помимо вас, я обеспечил участиеокарины».

Не знаю, правильно ли я это написал, но убей меня бог, я понятия не имел, что такое окарина. Оказалось, это инструмент овальной формы, угольно-черного цвета, издающий звуки флейты, подхватившей сильнейшую простуду. Во время игры исполнитель выглядел так, будто поедает крупную картофелину.

Пожалуй, самым интересным профессиональным ангажементом, который мне доводилось выполнять в частном порядке, было выступление в резиденции мистера Джона Эйрда, члена парламента, на Гайд-парк-террас 17 июня 1887 года.

Шел год юбилея, и любезный и щедрый хозяин явно вознамерился побаловать своих гостей оригинальным развлечением. Ему хотелось чего-то такого, чего еще не делали, и он поручил своему другу Ратленду Баррингтону подыскать нестандартную программу. Идея в конце концов исходила от талантливого актера мистера Фреда Лесли, который предложил разыграть сцену с ширмой из комедии «Школа злословия» в виде пантомимы. Баррингтон и Лесли обсудили этот вопрос и решили обойтись без костюмов, а безмолвные действия исполнителей должен был комментировать лектор. Мистеру Эйрду эта идея пришлась по душе, и он решил подобрать на роли хороших актеров. Уверен, читателю будет интересно узнать, кто принимал участие в представлении, поэтому я прилагаю список исполнителей:

Сэр Питер Тизл … … … мистер АРТУР СЕСИЛ. Джозеф Серфес … … … мистер ФРЕД. ЛЕСЛИ. Чарльз Серфес … … … мистер КОРНИ ГРЭЙН. Слуга … … … … мистер ДУРВАРД ЛЕЛИ. Леди Тизл … … … мистер ДЖОРДЖ ГРОССМИТ. Лектор … … … … мистер РАТЛЕНД БАРРИНГТОН.

За роялем … мистер МАНРО КОВАРД.

Скетч тщательно репетировали несколько раз, а мистер Эйрд («наш режиссер-постановщик», как мы его называли) посещал все репетиции самым деловым образом и внес несколько ценных предложений. Представление, длившееся около двадцати пяти минут, прошло под гомерический хохот от начала и до конца.

Я полагал, что у него есть шансы на успех, но даже не представлял, что он пройдет с таким триумфом. Вступление и описание Баррингтона были уморительными. Он начал с того, что пояснил: в самый последний момент нам отказали в театральной лицензии, а потому произносить диалоги не разрешается; однако он постоит сбоку и объяснит сюжет и происходящее по ходу действия. Он также добавил, что нас постигло еще одно разочарование — костюмы не прибыли, и извинился за то, что ширма стеклянная, но другой раздобыть не удалось. Хотя наши движения порой бывали утрированными, мы играли с предельнейшей серьезностью. Никакого нелепого «гримасничанья», которое вечно портит пародийные номера. Никакой условной комической походки, чванства или поступки паяца. Мы отказались от обычной лукавой ухмылки, которая вечно словно говорит: «Я тут комик, приготовьтесь смеяться». Публике никогда не требуется подсказывать в таком роде, что человек смешон; они вполне способны обнаружить этот факт самостоятельно. Морковный парик и красный нос способны сделать комика не больше, чем сюртук — человека. Именно запредельная серьезность начальной сцены между Лесли и Сесилом в ролях Джозефа и сэра Питера рассмешила публику с самого начала. Фред Лесли был просто грандиозен. Его естественное выражение крайнего ужаса, когда сэр Питер дает понять, что подозревает Чарльза Серфеса, просто повергло народ в конвульсии. Артур Сесил был донельзя забавен в рассказах о своих ссорах с ее ладлеством. Он был меланхоличен, как все сэры Питеры, когда-либо сыгранные на сцене, вместе взятые; а кульминацией стало следующее:

Лектор(Баррингтон): Сэр Питер сейчас выразит то, что в их последней ссоре леди Тизл чуть ли не намекнула: она не особо убивалась бы, если бы он умер.

Артур Сесил изобразил нечто в жанре пантомимы, затем тихо поднялся со стула и лег во весь рост на сцене, лежа на спине.

Когда вошел слуга и был объявлен Чарльз Серфес, Баррингтон произнес:

«Джозеф Серфес говорит: „Черт побери, болван! Меня нет дома“».[Соответствующее движение в исполнении Лесли.]

Лектор: Джозеф Серфес говорит, что он «ушел на весь день». Заметьте, дамы и господа, как именно Джозеф изображает уход на весь день.

Тут Лесли водрузил на голову шапокляк, схватил воображаемую партнершу и принялся вальсировать по кругуa laРошевилл-Гарденс.

В конце концов появился Чарльз Серфес.

Лектор: Входит Чарльз Серфес. Пожалуйста, заметьте, дамы и господа, что Чарльз Серфес — «прожигатель жизни».

Появление Корни Грэйна с шляпой, сдвинутой далеко набекрень, и большими пальцами, заложенными за жилет как символы разухабистости, легче вообразить, чем описать. На самом деле описать это представление решительно невозможно. Все, что я могу сказать, — его пришлось повторить; и независимо от того, было ли это артистично или нет, мистер Люк Филдс, член Королевской академии, и мистер Маркус Стоун, член Королевской академии, присутствовали на обоих представлениях.

Могут спросить, как же нам удалось завершить номер. После того как ширма была повержена — в чем, конечно, не было никакой нужды, ибо сквозь стекло прекрасно просматривалась ее ладлество с тарелкой бутербродов и бокалом вина, — Лектор объявил:

«Поскольку все благополучно разъяснилось —»

После этого резкого объявления, не подкрепленного никаким сценическим действием, раздался несмолкаемый смех.

«В соответствии с нынешней модой на возобновление старых комедий будет исполнен менуэта la mode».

Манро Ковард чрезвычайно искусно переложил на манер менуэта злободневную и популярную комическую песню «О, Юбилей!»; под эту музыку мы танцевали и раскланивались, за исключением меня: облаченный в антимакассар, я исполнил свой лучшийреверанс.

Наши хозяева, чья репутация благодаря доброте и гостеприимству не знает равных, предоставили в наше распоряжение всё возможное для помощи и сами проявили такой живой интерес, что, я знаю, могу сказать от лица всех артистов: наш труд был истинным наслаждением. Публика весьма недвусмысленно дала понять, что представление ей понравилось, и мы, вне всякого сомнения, получили его.

Мне доводилось выступать в домах всех сортов и состояний людей и в самых разных местах. Однажды я пел на большой детской вечеринке по случаю крестин. Человек шестьдесят или семьдесят, полагаю, сели за ланч. Здоровье младенца, разумеется, было провозглашено, после чего малыша явили публике и пустили по рукам, чтобы каждый из гостей поцеловал его. Он перенес это суровое испытание с безупречным добродушием; однако милому крошечному мальчику пришлось где-то провести черту, и он провел ее на мне. Он закатил серию таких воплей, которые встревожили все собрание — особенно няню, метнувшую в меня взгляд недвусмысленного возмущения. Если бы я тайком ущипнул это сокровище, взгляд няни вряд ли мог быть более ужасным. Она удалилась вместе с младенцем и утешила его следующим любезным замечанием в мой адрес:

«Это злой дядя испугал масика, да?»

Я очень люблю детей и льщу себя надеждой, что дети, как правило, любят меня. Но бывают, конечно, и исключения; и я поведаю об одном из них.

У моего близкого друга, загородный дом которого находится не в тысяче миль от Твайфорда, подрастает очаровательный малыш, который примерно в полуторагодовалом возрасте внезапно невзлюбил моепенснеи принимался вопить, стоило мне переступить порог комнаты. Из юмористических побуждений и озорства любящая мать в дальнейшем выставляла меня этаким букой для мальчика. Стоило ему закапризничать, как в ход шло следующее устрашение:

«Если ты не будешь послушным, я позову мистера Гроссмита;» или: «Если ты не доешь еду, я отправлю тебя в комнату, где находится мистер Гроссмит».

Это неизменно производило нужный эффект. Полагаю, я бывал полезен самым разным образом, но это единственный случай, когда я потребовался в качестве бабая для пугания детей. В продолжение этой истории могу добавить, что мальчик теперь немного подрост и мы — лучшие друзья; более того, в последнюю нашу встречу он по собственной воле выбрал меня в компаньоны для того, чтобы провести целый день в саду за сбором улиток.

Забавная череда происшествий стала результатом ангажемента, который я выполнял в резиденции некоего джентльмена в Кенте. Прибыв однажды вечером в театр «Опера Комик», я обнаружил у служебного входа ожидающего меня джентльмена. Он представился главным клерком мистера А., выдающегося фабриканта, который желал заручиться моими услугами для вечернего приема, устраиваемого в честь совершеннолетия молодого мистера А. в родовом особняке в Кенте. Я пригласил главного клерка в свою гримерную; поскольку мы как раз собирались закрыть театр на небольшой срок, я знал, что у меня есть шанс принять это предложение. Клерк немедленно завел разговор с того, что и сам немного балуется актерством — «исключительно как любитель, разумеется». У меня не было причин сомневаться в его словах, учитывая, что он сбрил усы и отрастил волосы невероятной длины на затылке.

«Итак, — заявил он, переходя к деловой части сделки, — мистер А. хочет узнать прежде всего, сколько вы берете».

Я просветил его на этот счет.

«Ну, смею надеяться, с этим проблем не будет. Мистер А. намерен не жалеть средств. Но главное — какого рода развлечение вы предлагаете?»

Я объяснил, что сажусь за рояль, беседую, играю и пою в манере Джона Перри.

«Разве нет смены костюмов? Вам не требуются декорации или рампы?»

«Нет, — ответил я. — Я просто один из гостей, за исключением того, что я что-то делаю, а они нет».

«О, — немного озадаченно произнес клерк, — один из гостей? Мне нужно переговорить об этом с мистером А. Едва ли он это понимает».

«Что ж, — заметил я, — вам лучше убедиться, что он это понимает, прежде чем мы пойдем дальше».

Главный клерк сказал: «Покойной ночи» — и покинул комнату походкой, которая, казалось, находила золотую середину между поступью Генри Ирвинга и шагом пародийного полицейского.

На следующую ночь он вернулся с рассыпанными извинениями, заявив, что мистер А., конечно же, примет меня как гостя и сочтет за честь познакомиться со мной.

Это было уже некоторым перегибом, как мне показалось, но лучше уж переборщить, чем наоборот. Я забронировал дату и в конце концов «посетил вечерний прием». Я никогда его не забуду. Меня приняли как гостя — какглавного гостя, между прочим, — безо всяких сомнений. Мой прием был грандиозен. Молодой мистер А., достигший совершеннолетия, оказался, образно выражаясь, на задворках. Меня представили практически всем — или, выражаясь точнее, все былипредставленымне. Мои номера еще никогда не принимались так тепло. Их исполняли во время пауз между танцами. Я танцевал с самыми привлекательными танцовщицами, которых хозяин заставлял танцевать со мной.

Мне безумно понравилось.

Не думаю, что им это понравилось, и абсолютно уверен, что их вытесненным партнерам — нет.

Вскоре после полуночи распахнулись двери столовых, и меня попросили провести хозяйку к ужину. Ни с одним королевским принцем не обращались лучше, чем со мной. Пожилой священнослужитель процитировал отрывок из моего выступления, провозглашая тост за здоровье молодого мистера А. по столь благоприятному случаю его совершеннолетия. Молодой мистер А. последовал примеру пастора в ответной речи. Затем, к моему полному изумлению, мистер А.-старший предложил тост за мое здоровье и поблагодарил за то, что я приехал.

Я произнес ответное слово; и поскольку существовал риск антикульминации, я поднялся — с долей наглости высшей пробы, которая, к сожалению, в некоторой степени мне свойственна, — и провозгласил тост за здоровье хозяина и хозяйки под тем предлогом, что являюсь старейшим другом семьи и знаю их всю жизнь. Это замечание было встречено несмолкаемыми раскатами смеха. Я вовсе не считал — и по сей день не считаю — это смешным; но вспомните: после хорошего шампанского на ужин публика будет гоготать над чем угодно.

Мы вернулись в гостиную. Я снова спел, после чего настало время моего отъезда, ибо мне предстояло ехать в город всю дорогу на лошадях.

Мистер А. встал посреди комнаты и прокричал:

«Тишину на секунду! Все те, кто был восхищен мистером Гроссмитом, поднимите руки, пожалуйста».

Взметнулись все руки, за исключением тех, что принадлежали вытесненным партнерам. Мистер А., проявив дальновидность, за которую я мысленно поблагодарил его, воздержался от того, чтобы обращаться к «противникам».

Продолжая выражать благодарность, мистер А. произнес:

«Мы все премного обязаны вам, мистер Гроссмит; и» — тут он зашарил в правом кармане — «и если вам когда-нибудь захочется немного отдохнуть, мы окажем вам самый сердечный прием, если вы пожелаете погостить у нас; и» — тут он схватил меня за правую руку, и я почувствовал, как в нее втискивают конверт — «и обязательно приезжайте. До свидания. Полагаю, вы найдете это правильным», — имея в виду чек, разумеется.

Впоследствии изучив чек, я обнаружил, что сумма в нем почти вдвое превышает мой гонорар.

Смею предположить, многие сочтут выказанное мне мистером А. радушие показным, если не откровенно вульгарным. Все, что я могу сказать, — оно бесконечно предпочтительнее приема, оказанного мне некогда особой голубых кровей, которая пригласила меня на вечеринку, не ангажируя в качестве артиста, но встретившая меня на вершине лестницы отсутствующим взглядом и следующей репликой в самом аристократическом тоне:

«Как же вы опоздаете! Вы споете сейчас?»

Излишне говорить, что никакого пения не последовало; зато был ужин, прелестями коего я воспользовался в полной мере.

И еще один эпизод, случившийся в моей гримерной в театре «Опера Комик», неизгладимо запечатлелся в моей памяти:

Лэрд прислал ко мне однажды вечером своего шотландского дворецкого навести справки относительно моего выступления. Дворецкий — пожилой, напыщенный и донельзя туповатый мужчина — предъявил листок бумаги с перечнем вопросов, задать которые ему было поручено.

Первый вопрос звучал так: «Может ли мистер Гроссмит дать выступление в Абердине -- января?»

Я ответил, что мои ежевечерние выступления в театре совершенно исключают возможность принять ангажемент в Абердине. Я могу петь только на дневных приемах в городе или недалеко от него.

Дворецкий с густым шотландским акцентом, который мне нет нужды здесь имитировать, произнес:

«Будьте добры ответить на этот вопрос, пожалуйста. „Может ли мистер Гроссмит дать выступление в Абердине -- января?“»

«Нет; не могу», — ответил я.

Дворецкий продолжал читать:

«„Каковы будут его условия?“»

«Но я же не могу поехать», — возразил я.

«Ви сбережете кучу времени, если ответите на вопросы, будьте добры. Какими будут условия?»

«Что ж, пускай будет сто гиней, раз я всё равно не могу поехать», — ответил я, стараясь сдержаться, чтобы не расхохотаться ему прямо в лицо.

Дворецкий сделал пометку насчет условий и продолжил:

«„Будет ли выступление последовательным?“»

«Что?» — воскликнул я.

«„Будет ли выступление последовательным?“»

«Последовательным?» Хоть убей, я не мог взять в толк, что он имеет в виду.

«Да — последовательным».

Я немного подумал, а затем сказал:

«Не могли бы вы пояснить вопрос? Я совершенно ничего не понимаю».

Дворецкий изрек:

«Ну, понимаете ли, лэрд — строгий пресвитерианин, и все гости будут строгими пресвитерианами, и он хочет знать, будет ли ваше выступление последовательным».

«Теперь я вас понял, — ответил я. — Разумеется, мое выступление будет вполне последовательным. Я всегда очень осторожен и буду исполнять исключительно пресвитерианские комические песни».

Он зафиксировал мое замечание с самым серьезным видом и удалился со словами:

«Лэрд лично напишет, сможет ли он принять условия».

Это произошло почти десять лет назад, и лэрд до сих пор не написал.

Выступления в частных домах служат для меня неисчерпаемым источником радости, и я испытываю как удовольствие, так и гордость за свою работу. Порой я трачу колоссальные усилия на написание и сочинение скетчей, нередко посвящая по нескольку часов в день в течение недели или около того отладке и сочинению музыкальной зарисовки, которая займет в исполнении всего несколько минут и может почти затеряться для внимания большинства зрителей. Но когда знаток выделяет эту зарисовку из всего остального представления как своего фаворита, я чувствую, что мои хлопоты вознаграждены сторицей.

В дешевых еженедельниках в цветастых обложках или обертках то и дело появляются всевозможные байки обо мне, и, полагаю, читателям это забавно. Меня это тоже порой забавляет. Я никогда не обращаю внимания на подначки.

Мои частные выступления дают прекрасный простор для мелких журналистов; а журналисты, как и прочие люди, порой бывают весьма мелковаты. Я читаю отчеты о собственном негодовании по поводу требования следовать к входу для слуг; о том, как герцогиня пришла в ужас, обнаружив, что танцует со мной, а не с лордом Адольфом; о моих ущемленных чувствах из-за того, что хозяйка не пожала мне руку; и о том, как я нанес визит дворецкому в Мальборо-Хаус и пустил слух, будто навещал принца Уэльского. Эти заметки, хотя они абсолютно лживы, безобидны и приносят пользу постольку, поскольку не ранят меня, зато обеспечивают авторов парой трудно и честно заработанных шиллингов.

Злобные и поистине оскорбительные заметки воспринимаются мной иначе. Оскорбительная заметка производит на меня такое же впечатление, как анонимное письмо. К ее автору я испытываю ровно ту же жалость, что и к бедному «Норфолку Говарду», способному делать свое дело лишь в темноте и принимающему столь испуганный вид, когда на него неожиданно направляют свет. Автор анонимок, пожалуй, хуже всех двоих; ибо его действия почти всегда продиктованы чувством злобы, тогда как «Норфолк Говард» и «автор оскорбительных заметок» движимы чувством голода:anecessitasnonhabetleges.

Из каждого правила есть исключения, и я быстро выяснил, что не голод служилкойraison d'etreследующей исключительной рецензии на мойдебютв еженедельной газете:

«* * * * * * * * * И нечто, именуемое „развлечением“, в исполнении безбородого юнца, чьи интонации выдавали его лондонское происхождение, а единственные представления о юморе, судя по всему, черпались из чрезмерного злоупотребления вульгарными жестами и постоянного использования таких жаргонных словечек, какие можно услышать в полицейских участках и дешевых балаганах. Когда мистер Гроссмит не был пошл, он был просто глуп; по каковой причине его попытки развлечь интеллигентную публику жалкой имитацией труппы Минстрелс-Кристи и скверно составленной перепевкой „Вечерних приемов“ Альберта Смита потерпели, как они того и заслуживали, полнейший крах. Все зрелище было донельзя мучительным и стояло от того, чего мы вправе были ожидать в Политехническом институте, так же далеко, как „пенни-драфул“ от романов Теккерея. Наш советдебютанту— оставаться в Иерихоне, пока у него не отрастет борода».

Меня это чрезвычайно задело, но прямое упоминание полицейского участка пробудило мои подозрения. Я превратился в некоего детектива-любителя, и в результате мне «поступили сведения», будто статью написал один влиятельный господин, незадолго до того привлеченный на Боу-стрит по очень серьезному обвинению, чьим друзьям не удалось уговорить меня «замять дело в газете» или «изменить его имя» до неузнаваемости.