«Краткая история английского либерализма»

Современное торийство отождествляется с империализмом, и, за исключением пережитков старых споров между сектами, большая часть антагонизма между либералами и тори в наши дни сосредоточена вокруг Империи. Наиболее определенное противостояние наблюдается в изначальных концепциях. Тори империя видится чем-то самодостаточным; он впечатлен ее размерами, ее богатством, ее населением; его удовлетворяет само существование такого огромного государственного образования, эффективно поддерживаемого под национальным флагом. Либерия больше волнует то, что представляет собой Империя, ее защита индивидуальной свободы, развитие входящих в ее состав зависимых народов, ее поощрение эксплуатации, ее подразумеваемый антагонизм по отношению к иностранным народам, рост расходов на вооружение и ее влияние на характер внутреннего управления. Как практический государственный деятель он не ставит своей целью эвакуацию какой-либо части этого огромного наследства. «Положение человека — это наставник его долга». Но он с подозрением смотрит на любые попытки его расширения, поощряет любую передачу контроля местным властям, настаивает на том, чтобы в случае включения рас с более низкой цивилизацией их делами управляли в их интересах, а не в интересах завоевающего народа, и с постоянной тревогой воспринимает включение таких рас, поскольку знает, что их деспотическое управление должно угрожать существованию его собственных свободных институтов. Если Империя вообще имеет какое-то оправдание, то оно заключается исключительно в выражаемых ею идеалах и ни в чем другом.

Лучшая имперская идея была описана несколько лет назад мистером Джозефом Чемберленом: «Мы в нашей колониальной политике по мере приобретения новых территорий и их освоения развиваем их как доверенные лица цивилизации в интересах мировой торговли. Мы предлагаем на всех этих рынках, над которыми развевается наш флаг, те же возможности, то же свободное поле деятельности для иностранцев, что и для наших собственных подданных, и на тех же условиях. В этой политике мы одиноки, потому что все прочие нации по мере приобретения новых территорий — действуя, как я полагаю, крайне ошибочно в собственных интересах и, прежде всего, в интересах управляемых ими стран — все другие нации стремятся немедленно обеспечить монополию для своей собственной продукции посредством преференциальных и иных методов».[20] Это благородные и великодушные слова. Концепция богатой и могущественной расы, распространяющей благословения порядка, хорошего управления и промышленной деятельности на отсталые уголки земного шара на благо всего человечества, — это великолепная концепция. Но если это и было империализмом, то вовсе не тем империализмом, который существует сегодня. Менее чем через десять лет оратор отрекся от собственных слов. Попечители цивилизации превратились в национальных эгоистов, подчинивших всех остальных собственному господству. Свободный и открытый рынок был превращен в национальную монополию, а британские подданные присвоили себе все те исключительные привилегии, которые были «совершенно ошибочно» зарезервированы для себя другими нациями. Упадок великодушия редко бывал столь стремительным и полным. В 1912 году преемник мистера Чемберлена на посту лидера протекционистского империализма провозглашает изгнание чужеземца самой сутью Империи. «Кооперация в войне была жизненной необходимостью; но никогда не могло быть подлинной кооперации в войне, если прежде не было кооперации в мирное время. Именно по этой причине юнионисты отстаивали и намерены отстаивать политику имперского преференционального режима. Все доминионы настоятельно призывали Метрополию принять в торговле — и во всем остальном — тот принцип, который позволил бы одной части Империи относиться ко всем остальным частям Империи на лучших условиях, чем те, что предоставляются остальному миру». Таким образом, вся основа Империи строится на враждебности по отношению к иностранным народам, и вместо того чтобы быть ненавистной необходимостью, предпринимаемой для сохранения идеалов, за которые стоит Империя, сама война становится главной целью Империи, в жертву которой должны быть принесены все прочие ее возможности.

Империя в представлении современных империалистов является, по сути, отрицанием либерализма. Внутренняя свобода, местная независимость, экономическая свобода, развитие неполноценных рас — все должно быть принесено в жертву идее изолированного и механически эффективного единства. «Юнионистская политика — это политика союза и силы. Юнионисты говорят: поскольку мы сталкиваемся с великими опасностями, давайте держаться проверенной и зарекомендовавшей себя национальной организации, которая была создана для противостояния таким опасностям в прошлом. И они также говорят: давайте установим мир между классами, ибо разделение такого рода даже опаснее, чем разделение Соединенного Королевства на отдельные племена или приходы... Мы должны оставаться едиными, иначе мы будем уничтожены. Но юнионисты идут дальше и заявляют: мы должны быть едины не только как Соединенное Королевство, но и как Британская империя. Старая Англия сама по себе может не иметь сил противостоять огромным силам, которые ныне ополчаются против нее. Точно так же доминионы сами по себе не имеют сил для поддержания своей свободы против возможных нападений. Давайте поэтому объединимся, и тогда мы станем подобны пучку прутьев, который невозможно сломать. Но эту политику имперского союза невозможно осуществить с помощью одних лишь чувств. Чувства — вещь отличная; но поскольку часть Империи голландская, а часть французская, и поскольку даже британские колонисты склонны забывать Метрополию и рассматривать свою собственную новую страну как центр и границу своего патриотизма, нам необходим вечный объединитель в виде материального интереса. Ибо где сокровище человека, там будет и его сердце». Поэтому мы должны обложить налогом импортируемые продукты питания, чтобы предоставить преференции колониям. Если мы этого не сделаем, «что мы можем предложить Канаде в качестве материального интереса, достаточно сильного, чтобы сделать ее внешнюю политику тождественной нашей?»[21]

Это подчинение всего организации. Ирландией будут управлять против ее воли, беднейшие классы будут удерживаться в повиновении силой или снисхождением, промышленная и торговая свобода колоний и Метрополии будет опутана искусственными торговыми путами ради того, чтобы поставить Германию на ее место. Пример с пучком прутьев одинаково применим как для либерала, так и для тори. Того, чего хочет либерал, — это не пучок мертвого хвороста, а группа живых и растущих деревьев вокруг материнского ствола, каждое из которых свободно посажено в почву и питает из нее собственные соки.

Торийская концепция Империи на самом деле очень похожа на старую Римскую империю, и между ними часто проводят зловещие параллели.[22] Римская империя представляла собой столь же гигантскую организацию, которая подчиняла все прочие идеи задаче силы и единства перед лицом внешних народов. Что сбережет Британскую империю от участи Римской, так это то, чем римцы пренебрегли, — поощрение местной независимости, отказ от чистой механической эффективности ради того бесконечного разнообразия индивидуальных цивилизаций, которое поддерживает жизнь в нациях. Недавняя попытка Канады заключить договор о взаимности с Соединенными Штатами породила несколько прекрасных примеров порочности империализма. Либеральное правительство позволило британскому послу в Штатах предоставить свои услуги в распоряжение канадского правительства. Они исходили из того, что их дело — не диктовать канадцам, какие торговые соглашения им следует или не следует заключать с иностранными государствами, и они рассматривали канадское правительство, находившееся у власти семнадцать лет, как надлежащего представителя канадского народа. Торийские империалисты обрушились на них с критикой за содействие канадскому кабинету в его переговорах. По сути, их требование сводилось к тому, чтобы британское правительство хотя бы молчаливо выразило неодобрение этого проявления канадской независимости. На данный момент канадский народ отказался вступать в договор. Десять лет спустя они могут изменить свое мнение, и тогда мы получим прямой конфликт между империализмом и канадским национализмом. Либералы позволили бы канадцам самим управлять своими делами так, как они считают нужным. Тори же, даже воздерживаясь от применения силы, по крайней мере попытались бы подкупить их ради создания искусственного союза, в который те не стали бы вступать по собственной воле.

Упадок империализма берет свое начало со времен англо-бурской войны. Это было первое выражение имперского единства. Но чего стоило это единство, которое было использовано с позорной целью уничтожения местной независимости, для поддержания которой оно и существовало? Вся суть оправдания Империи заключалась в том, что она позволяла общностям с разным характером свободно развиваться внутри нее, а война разрушила то, ради сохранения чего война никогда не должна была начинаться. Расхождение во мнениях по поводу этого тяжелого события ознаменовало характерное различие между либералом и тори. Жизнь отдельных частей — это все для либерала, а их организация терпима лишь постольку, поскольку она защищает и поощряет эту жизнь. Она не является для него, в отличие от тори, чем-то самодовлеющим, перманентной сегрегацией своей расы от остального человечества, монополией и заповедником, которые следует сохранять как гирю на весах международного баланса. У него также нет никаких сомнений в том, что та рыхлая федерация, которой он отдает предпочтение, в конечном счете окажется сильнее в противостоянии с иностранными врагами, чем та муштрованная и дисциплинированная уния, которой добиваются тори. Римская империя рухнула именно из-за этого неестественного совершенства силы. Исконная энергия и независимость ее составных частей были принесены в жертву централизации. Поработив умы своих подданных имперской идеей, Рим открылся для менее организованных, но более индивидуалистичных врагов. Предоставив жителям своих доминионов возможность развиваться в соответствии с собственными идеями, а не управляя ими как потенциальным оружием против чужеземца, Великобритания привела себя к нынешней силе. Армию, состоящую из призывников, можно поддерживать неопределенно долго путем постоянного волнообразного пополнения новобранцами. Нации не подлежат обновлению, и призывная империя неминуемо погибнет от собственной косности.

Империалисты часто говорят об Империи так, будто она полностью состоит из самоуправляемых доминионов белых людей. На самом деле бо́льшая ее часть управляется деспотически и состоит из стран, где белые люди не могут создавать постоянных поселений. Эту часть Империи либерал рассматривает с двух точек зрения. Менее цивилизованные или менее могущественные расы, населяющие их, столь же индивидуальны для него, как канадцы или немцы, и он не намерен использовать их в собственных интересах. «Высшая раса обязана соблюдать наивысшую действующую мораль своего времени во всех своих взаимоотношениях с зависимой расой».[23] Порядок, справедливость, капитал, развитие природных ресурсов и образование при честном духе правительства могут скорее способствовать, чем замедлять рост местной жизни. Но вместе с благами цивилизации слишком часто насаждается дух эксплуатации. Конфискации, резни, рабство — явное или прикрытое — и надругательства над туземными женщинами были обычным делом при создании Империи, а поведение таких людей, как Коул из Найроби и Льюис из Родезии, показывает, что этот образ мыслей отнюдь не редкость и по сей день.[24] Новейшая история Южной Африки содержит не один сомнительный эпизод подобного рода, и если развитие таких территорий, как Уганда и Басутоленд, было более бескорыстным, то лишь потому, что они предлагали меньше легкой добычи для алчности торговых компаний и финансистов. Первоначальным мотивом всех наших территориальных захватов, разумеется, было желание приумножить собственное богатство, и в большинстве регионов мы были больше озабочены тем, чтобы заставить коренное население трудиться ради нашей прибыли, нежели улучшить их положение или характер. Заявление о том, что наша империя оправдана тем, что она возвышает неполноценные расы, — это лицемерие, привитое к чисто материалистической системе. Насколько мало отделяет нас даже сейчас от былого рабства, видно из следующего отрывка из газеты тори: «Во всех существенных качествах расового прогресса — в самообладании, упорстве, способности к рассуждению и так далее — негроидные расы далеко позади белых... Негр обретает новые расовые амбиции благодаря приобретению гражданских, а в некоторых случаях и политических прав... Белый южноафриканец... может быть вынужден пересмотреть всю свою политику в отношении туземцев... Образование — это страшный источник зла... Индустриальное образование, мучительное обучение труду в условиях цивилизации должно предшествовать более высокому развитию».[25] Говоря простым английским языком, нам, возможно, придется лишить избирательных прав цветных избирателей Капской колонии, закрыть их школы и церкви и низвести их до положения рабов. Ровно теми же словами рассуждали вест-индские плантаторы во времена Уилберфорса, переходя от факта неполноценности через лишение средств к улучшению к окончательному разрушению характера посредством «индустриального образования». Именно в проблемах такого рода либерал видит зловещую сторону Империи. Для него важнее, чтобы черные расы Капской колонии не были лишены избирательных прав, нежели то, чтобы Южная Африка могла помогать Великобритании во время войны. Если страну можно включить в состав Империи только ценой этого сознательного унижения коренных народов, с его точки зрения, лучше, чтобы она обрела независимость. Когда Империя перестает поощрять развитие всех народов, находящихся в ее составе, само ее оправдание прекращает свое существование.[26]

Порочность такого управления менее эффективными расами заключается не только в их возможном, и практически неизбежном, разграблении самих этих рас, но и в его обратном влиянии на жителей Великобритании. Лишь очень немногие люди могут заниматься даже честным и бескорыстным управлением делами зависимого народа, не претерпевая некоторого ухудшения своей любви к свободе. Сколь бы ни был благожелателен деспотизм, он всегда остается деспотизмом. Суть такого управления, как управление Индией, заключается в том, чтобы распоряжаться судьбами народа в соответствии с нашим собственным мнением о том, что для него лучше, а вовсе не в соответствии с его собственным мнением. Когда оно дурно — это тирания. Когда оно хорошо, как это почти всегда бывает, — это снисхождение. Но это никогда не ответственность. Оно никогда всерьез не задумывается о том времени, когда подданный будет сам управлять своими делами или хотя бы на равных правах участвовать в управлении наряду с чужеземным завоевателем. Те, кто привыкает к этой абсолютной власти, никогда не смогут продуктивно работать в условиях свободных институтов, и весь правящий народ начинает заражаться привычкой распоряжаться. Само дело управления становится важнее его духа, механические успехи администрации получают одобрение, в то время как отупение общего сознания упускается из виду. Эффективность превозносится в ущерб свободе, критика министерства расценивается как дерзость, а право каждого мыслящего человека интересоваться делами своей собственной страны подчиняется удобству чиновников.[27] Чиновник всегда смотрит наверх, а не вниз за одобрением и порицанием, и он не может расслабить взор своего разума, возвращаясь домой из какого-либо из наших зарубежных владений. Таким образом, имперский ренессанс последних тридцати лет совпал не только с пренебрежением к внутренним делам, но и с активным подавлением внутренней свободы. Главными поборниками Палаты лордов в 1909 году выступали ушедший в отставку вице-король Индии и человек, который после успешной карьеры в Египте стал рупором британской наглости в Южной Африке. Лучшее имя в списке противников женского избирательного права принадлежит величайшему деспоту, которого когда-либо знал Египте. «Неужели не вполне возможно, — вопрошал Кобден в 1860 году, — что мы можем испортиться у себя дома из-за обратного влияния деспотических политических максим Востока на нашу внутреннюю политику, подобно тому как Греция и Рим были деморализованы своими контактами с Азией?»[28] Ни один либерал, наблюдавший за совместным шествием имперской экспансии и внутренней реакции, происходившим после смерти Кобдена, не сможет ответить на этот пронзительный вопрос отрицательно.

Предшествующего рассмотрения будет достаточно, чтобы обозначить рамки и метод последующих глав. В них делается попытка описать политическое развитие страны от времен, когда власть была сосредоточена в руках узкого распоряжающегося класса, до сегодняшнего дня, когда мы достигли четко определенного этапа на пути к полному равенству ценностей. В них также рассматриваются превратности либеральных идей во внешней политике. Автору этот процесс видится похожим на переход от старой птолемеевой к новой коперниковой системе астрономии. Старые астрономы верили, что Земля является центром Вселенной и что планеты вращаются вокруг нее. Новые астрономы открыли, что Земля не является центром и что остальные планеты, хотя и имеют определенные связи с Землей и испытывают к ней притяжение, фактически в основном независимы от нее и вращаются, подобно ей, вокруг общего центра по собственным орбитам. Подобным же образом тори воображали, что непривилегированный пол, классы и вероисповедания существуют не для чего иного, как для исполнения обязанностей по отношению к нему самому и для пользования теми правами, которые исходят от него самого. Тори были вынуждены признать, что другие индивиды, как бы они ни были связаны с господствующим классом для достижения определенных ограниченных целей, обладают своими собственными независимыми интересами, орбитами и индивидуальностью. Автор не может притворяться беспристрастным в споре между либерализмом и торийством. Но последней главы будет достаточно в качестве доказательства того, что он не переполнен духом банального партийности.

ГЛАВА II

ПОЛИТИЧЕСКИЕ УСЛОВИЯ В ЦАРСТВОВАНИЕ ГЕОРГА III

Можно с полным правом утверждать, что современная английская политика берет свое начало примерно с воцарения Георга III. Борьбу либерализма и торийства, несомненно, можно проследить гораздо глубже в историю. Но хотя те же принципы могли стоять на кону во время Гражданской войны или даже во времена лоллардов, общее движение развивалось медленно, а связь с современной политикой оставалась менее отчетливой. Примерно в середине XVIII века общество начинает группироваться более устойчивым образом, и запускается череда событий, которые можно непрерывно проследить вплоть до нашего времени. Само движение также ускорилось, и облик общественного строя за последние сто пятьдесят лет изменился сильнее, чем за предшествующие полтора тысячелетия. Следовательно, можно получить в целом точное объяснение современной политики, обратившись лишь к недавнему периоду. В эти немногие годы было втиснуто столько причин, что вес остальных практически пренебрежимо мал. История либерализма — это, для практических целей, история либерализма после 1760 года. Поэтому в данной главе будут исследованы политические условия Англии примерно на тот период.

Политическая структура мало изменилась в период между 1760 и 1820 годами. В конце этого периода, как и в его начале, власть находилась в руках класса, который монополизировал каждую привилегию расы, пола, вероисповедания и звания и по своему усмотрению распоряжался судьбами всех нижестоящих лиц. Ирландия и колонии были подчинены Великобритании, женщины — мужчинам, католики и диссентеры — членам государственной церкви, фабриканты, торговцы и рабочие — землевладельцам. Классификация человечества в политических целях была завершена. Машина государства контролировалась правящим классом, обязанным прислушиваться к жалобам своих подданных, но не подчиненным их авторитету. Настрой этого класса в целом, хотя номинально он делился на тори и вигов, был по сути торийским. Обе группы спорили между собой, и некоторые виги высказывали либеральные мнения по конкретным вопросам. Но общим умственным складом обоих партий было торийство. Лишь после Акта о реформе 1832 года в английской политике появился зачаток либеральной партии, и только после Акта о реформе 1867 года такая партия пришла к власти. История либерализма на ранней стадии его роста — это история его медленного и мучительного продвижения через людей, которые осознанно его не принимали.

Общие взгляды тори на политическое общество были выражены наиболее энергично после Французской революции. Провозглашение равенства индивидов, которое она подразумевала, встретило вполне ясные и недвусмысленные опровержения. Очевидно, что торийство было натянуто до предела, и до того, как насилие революции раззадорило его, оно могло быть менее агрессивным по своему настрою. Но хотя революция преувеличила его черты, она существенно их не изменила, и язык тори 1820 года вполне можно использовать для иллюстрации ментального склада тори 1760 года. Коренным принципом управления было то, что оно должно контролироваться состоятельными владельцами земли. В городах существовало некоторое свободное голосование. Но большинство парламентских мест от округов можно было купить, и многие находились в абсолютном распоряжении ближайшего землевладельца. В выборах от графств голосовали владельцы фригольдов стоимостью сорок шиллингов в год, и они были сравнительно независимы. Но ни один избиратель, каким бы стойким и самостоятельным он ни был, не имел реального голоса в политике. Джентри из числа землевладельцев сделали политику своим делом, и если избиратель мог привлечь внимание к тому, что он считал жалобой, землевладелец решал, следует ли принимать какие-либо меры по ее устранению. «Сельские джентльмены, — говорил лорд Норт, — лучшие и наиболее респектабельные объекты для доверия народа».[29] Уилберфорс описывал этот же класс как «самые нервы и связки политического тела».[30] К классу фабрикантов и торговцев относились с любопытной и комичной ревностью. Огромный рост этих классов в конце века означал появление новой формы богатства и новой формы политической власти, и сер Уильям Джонс, вероятно, выразил чувства большинства представителей своего класса, когда выступал против предложения о парламентской реформе в 1793 году. Он заявил, «что с самого начала своей политической карьеры неизменно придерживался мнения, будто в стране слишком силен торговый уклон и что торговля вскоре перевесит ее добродетели. Просители предложили меру, которая явно вела к перевесу чаши весов, и без того сильно перевешивавшей. Он утверждал, что округа, купленные и контролируемые людьми с достатком, образуют единственный противовес торговому влиянию, которое возрастает слишком стремительными шагами и которое следует обуздать».[31] Так, Роберт Дженкинсон, впоследствии граф Ливерпуль, «считал, что земельные интересы, составляющие основу страны, должны обладать преобладающим весом, промышленные и торговые интересы — занимать следующее место, а затем те, кого он называл «профессиональными людьми»». Поэтому он выступал против попыток реформирования парламента, поскольку «графства и многие густонаселенные округа требовались для избрания сельских джентльменов. Коммерческие города обеспечивали избрание определенных лиц этого профиля, а закрытые округа — избрание профессиональных людей».[32] Таким образом, он разделил общество на четко упорядоченные классы и выстроил всю политическую систему с расчетом на то, чтобы каждый класс выражал ровно ту ценность, которую он сам ему придавал. Коррумпированные городские электораты должны были сохраняться в конституционном строе ради того, чтобы землевладельческая джентльменская верхушка сохранила свою монополию на политику в противовес людям торговли. Но еще более яркое, поскольку более наивное, откровение высокомерия господствующего класса содержится в записях лорда Джона Рассела о его открытии признаков интеллекта среди работодателей. Рассел был вигом и дожил до того, чтобы стать либералом. В 1810 году, будучи молодым человеком, он совершил путешествие по Англии и сделал в своем дневнике следующую торжественную запись: «Первое из немногих замечаний, которые еще предстоит сделать, — это исключительное количество талантов, обнаруженное нами среди фабрикантов. Не было ни одного мастера-фабриканта из Манчестера или Лидса..., которого нельзя было бы выделить как человека здравого смысла, и едва ли нашлся хотя один, кто, помимо теоретического и практического владения собственным делом, не являлся бы человеком широкого чтения и осведомленности».[33] Что нам думать об оценках общества, когда молодой аристократ отмечает признаки интеллекта среди капитанов индустрии с тем же добросовестным усердием, с каким его современные преемники фиксируют следы цивилизации среди папуасов или жителей Конго? Общественные привилегии этих двух классов соответствовали таким частным оценкам их относительной важности. Потические должности, само собой разумеется, резервировались за землевладельцами. Торговцу иногда жабовали звание рыцаря или баронета, но никогда — пера.[34] Лучшие назначения в армии, на флоте и в том, что ныне именуется гражданской службой, распределялись точно так же. Член парламента обязан был обладать определенным доходом, извлекаемым из земли.[35] Аналогичный ценз требовался и от мировых судьей. Никто не имел права убивать дичь, если он не был землевладельцем или лицом, имеющим лицензию егеря от землевладельца. Если человек умирал в долгах, его серебро, мебель и оборотные средства могли быть конфискованы кредиторами, но его земля — нет. Во всех отношениях земля была наделена особыми правами. По сути, существовало лишь три пути, следуя которым человек мог подняться до политической значимости, не будучи землевладельцем. Несколько морских офицеров высокого ранга поднялись из низов. Служащие Ост-Индской компании порой сколачивали огромные состояния в Индии и пробивались в отечественную политику за счет одной лишь тяжести своего капитала. Юрист самого скромного происхождения мог проложить себе путь на кресло лорд-канцлера и стать пэром королевства. Но, как правило, обычные пути были открыты только землевладельческому классу.

Простонародье из числа наемных работников было куда более презренным, чем купцы и фабриканты. Ни при каких обстоятельствах им не позволялось входить в политический круг. «Отправьте народ к ткацкому станку и наковальне, — говорил лорд Уэстморленд, — и пусть они зарабатывают там хлеб, вместо того чтобы тратить время на мятежные собрания».[36] «Я не знаю, — заявлял епископ Хорсли, — какое дело массе народа в любой стране до законов, кроме как подчиняться им».[37] «Не требует никаких доказательств, — вещал со скамьи Лорд-судья, — тот факт, что британская конституция — лучшая из всех сотворенных от начала мира, и сделать ее лучше невозможно... Правительство в любой стране должно быть устроено точно так же, как корпорация; а в этой стране оно состоит из земельных интересов, которые единственные имеют право на представительство; что же до черни, у которой нет ничего, кроме личного имущества, то какая у нации на нее управа?»[38] Питт также «не считал лучшими друзьями народа тех, кто вечно подстегивал его подавать петиции и поощрял волнения и обсуждение политических дел».[39] Каслри, последний великий лидер торийской реакции, «всегда утверждал, что в представительном правительстве преобладание собственности и высокого положения более способствует порядку и всеобщему процветанию, чем заводилы толпы или нуждающиеся авантюристы... Он не был сторонником системы, которой должны были руководить люди, не имеющие никакого иного влияния, кроме того, которое они могли приобрести, потакая низким интересам и низменным страстям введенной в заблуждение черни».[40] Самым последовательным из всех тори был Уиндхем — сельский джентльмен, обладавший солидными познаниями и практическим здравым смыслом, близкий друг Питта. Свою политическую карьеру он начал как виг, но превратился в тори после начала Революции и умер, не сохранив ни клочка вигизма, за исключением умеренной неприязни к работорговле. Он редко упускал возможность принизить простой народ и исключить его из политики. «Он не видел вреда в том, чтобы пресекать любые попытки объяснить бедному, неграмотному малому, чьи способности едва ли достаточны для добывания себе пропитания, вопросы, разделившие мнения способнейших писателей».[41] Касаясь истории Блумфилда, простого рабочего, написавшего поэму под названием «Сельский мальчик», он говорил, что «испытывает сомнения в том, насколько правильно поощрять идеи литературной прибыли или славы у тех, кто был воспитан для полезного ремесла».[42] Выступая против законопроекта о запрете травли быков, он заявил, что петиция из Стамфорда против этого законопроекта исходит от «совокупности трезвых, лояльных людей, которые занимаются своими делами и никогда не лезут в политику».[43] Когда Уитбред внес законопроект об учреждении государственной школы в каждом приходе, Уиндхем выступил против него. «Расширение подобного приобщения к знаниям приведет лишь к тому, что народ станет изучать политику и сделается уязвимым для происков людей с дурными умыслами».[44] Публикация отчетов о заседаниях парламента должна была пресекаться по схожим причинам. «Народ в целом имел право на справедливость — он имел право на всякую милость, какую можно было оказать ему в соображениях его собственной безопасности, от которой зависело его собственное счастье, — он имел право на всякое благо, какое только был способен воспринять, наравне с самым гордым лицом в государстве; но у него не было образования, позволяющего судить о политических делах... Он признавался, что никогда не видел человека низового состояния с газетой в руках, который что-то из нее читал, без того, чтобы не сравнить его с человеком, глотающим яд в надежде поправить здоровье».[45] Хотя Уиндхему не удалось убедить Палату исключить репортеров, сама основа его позиции была в целом принята партией тори. Планкет описывал рабочий класс в том же ключе, что и Уиндхем. «Он был готов предоставить ему пользование любой конституционной привилегией, на обладание которой тот имел право; однако он никогда не мог счесть, что тонкие дискуссии об устройстве самой конституции, о важнейших изменениях в институтах и основных законах страны подходят для умов с таким уровнем интеллекта и культуры».

Одним словом, политика вредила низшим классам. «Эти люди, характер занятий и образование которых не позволяли им быть государственными деятелями, могли тем не менее усвоить достаточно, чтобы превратиться в мятежных и недовольных подданных».[46] Управление не должно было строиться по воле народа, который не способен направлять эту волю в правильное русло. «Если бы к нашему несчастью, — говорил Каннинг, — мы обнаружили существующее народное собрание под прямым контролем народа, вынужденное повиноваться его воле и подверженное роспуску по его прихоти... долгом мудрых законодателей было бы умерить его чрезмерную свободу и подменить ее свободой совещательной».[47] Даже публичные собрания должны были проходить исключительно с санкции высшего класса. «Далеко было от него, — заявлял Каслри, представляя свои Шесть актов, — призывать Палату к действиям, которые действовали бы против древнего и священного права народа на петиции под защитой и с санкции магистратов или других установленных властей страны... Но собрания, созываемые не под эгидой таковых властей, созываемые людьми без характера, звания и состояния, по всей вероятности, созывались с неподобающими целями, а потому представляют собой подходящий предмет для осуждения со стороны закона, и вполне разумно, чтобы они собирались в обстоятельствах, дающих некоторую prima facie гарантию от бесчинств».[48] Существовала общая презумпция того, что народное собрание является мятежным собранием, и если таковое вообще проводилось, его респектабельность должна была гарантироваться членами высших классов. Эти мнения, усугубленные эксцессами Французской революции, можно считать вполне репрезентативными для торизма на протяжении всего царствования Георга III.

Естественным следствием такого общего ущемления беднейших слоев населения стало то, что они страдали и в иных отношениях, помимо простого лишения избирательных прав. Вся схема общества была выстроена таким образом, чтобы не позволить им подняться выше того положения, в котором они оказались. Государство не предоставляло никаких возможностей для их образования, несмотря на очевидную неадекватность частной инициативы. Шотландский акт 1696 года обязал землевладельцев создавать школы в каждом приходе Шотландии. Но в Англии пренебрежение этим вопросом ночило вопиющий и масштабный характер. Специальный комитет в 1818 году сообщил, что государственное образование получают не более 570 000 детей. Поскольку число детей школьного возраста составляло около 2 000 000, это означало, что лишь один ребенок из четырех получал хоть какое-то образование. Поскольку обучение часто было безнадежно неэффективным, положение дел обстояло гораздо хуже, чем показывали сами цифры; а поскольку за двадцать лет до начала расследования Комитета ситуация значительно улучшилась, вероятно, будет справедливо предположить, что в 1788 году, непосредственно перед началом революции, лишь один бедный ребенок из десяти получал какую-либо существенную умственную подготовку. Квакер Ланкастер начал основывать школы в 1801 году, а Британские и иностранные школы и Национальные общества начали свою деятельность несколькими годами позже. Никакого систематического обучения бедняков ранее не предпринималось, за исключением частной благотворительности. Но не следует полагать, что даже благотворительность всегда была бескорыстной. За многими из этих проектов скрывалась вера в образование как в меру предосторожности против беспорядков. Уилберфорс говорил о народном образовании языком, который показывал: он верит в него не просто потому, что оно помогает беднейшим людям развивать их природные способности. Ссылаясь на политические беспорядки 1819 года, он вопрошал: «Если бы людям было привито правильное представление о священности собственности, стали бы они принимать те резолюции, которыми они опозорили себя в Барнсли?»[49] Таким образом, правящий класс использовал образование отчасти, во всяком случае, как меру полицейского характера. Невежественная бедность означала угрозу для богатства.

Беднейшие слои населения, удерживаемые в столь плачевном состоянии интеллектуальной деградации, естественно, были преступниками в гораздо большей степени, чем в наши дни, и уголовное закон наказывал их проступки с такой свирепостью, что присяжные часто оправдывали виновных людей, лишь бы не подвергать их последствиям неблагоприятного вердикта. В 1819 году в Статутной книге все еще оставалось двести преступлений, караемых смертной казнью. Когда было предложено заменить смертную казнь каторгой пожизненно в случае кражи из магазина товаров на сумму пять шиллингов, лорд Элленборо, лорд-главный судья, запротестовал в Палате лордов от своего имени и от имени всех своих коллег по скамье.[50] Особой свирепостью отличались законы об охоте. В 1816 году было объявлено преступлением, караемым семилетней каторгой, обнаружение у любого лица в ночное время сетей или силок.[51] Любой землевладелец мог расставлять пружинные ружья и капканы вокруг своих владений. Общественные тюрьмы представляли собой вертепы разврата и рассадники болезней. Женщин публично пороли кнутом до 1817 года, а в закрытых помещениях — до 1819 года, а каторга означала проституцию для девяти женщин из десяти — если не во время плавания, то во всяком случае по прибытии в колонию.[52]

В то время как общее положение простого народа было столь тяжелым, некоторые его представители находили утешение в религии. Те из них, кто принадлежал к Церкви Англии, возвышались над диссентерами и католиками точно так же, как сельские джентльмены возвышались над ними самими. В религии сохранялся тот же склад ума, что и в политике. Определенная Церковь, связанная с правящим классом и укомплектованная его членами и иждивенцами, именовалась национальной Церковью. Остальные существовали лишь по снисхождению. Условия их существования предписывались членами господствующей сектантской группы. Вольнодумцы подвергались наказаниям за богохульную клевету. Христиане-диссентеры, будь то протестанты или католики, в разной степени исключались из общественной жизни. Активные преследования в эту эпоху были весьма редки, и диссентеры, во всяком случае, пользовались ограниченным правовым иммунитетом. Акты о присяге и о корпорациях, принятые в царствование Карла II, все еще оставались в силе и обязывали практически каждого государственного служащего принимать причастие по обряду Церкви Англии. Как выразился один либеральный церковник того времени, «Спаситель мира установил евхаристию в воспоминание Своей смерти — события столь грандиозного, что потрясенная Природа укрылась во мраке; однако британский законодатель сделал ее условием для измерения пивных бочек и чанов мыловаров, для выписки таможенных квитанций и свидетельств на возврат пошлин, а также для конфискации контрабандного чая». Но нарушения этих актов совершались регулярно и неизменно покрывались принятием ежегодного акта об освобождении от ответственности. Католики находились в гораздо худшем положении. Целый кодекс уголовных законов был создан против них в царствование Вильгельма III, а в Ирландии, где три четверти населения составляли католики, этот кодекс служил страшным орудием угнетения. По этим законам католики исключались не только из Парламента и с государственных должностей, но также из армии, флота и юридической профессии. Католик не мог иметь священника в качестве домашнего капеллана. Он не мог отправлять своих детей на учебу за границу. Он не мог наследовать землю. Он не мог владеть лошадьми выше определенной стоимости. В 1760 году эти ограничения оставались абсолютными. Грубые посягательства на частную свободу, подобно актам против диссентеров, применялись на практике не повсеместно, хотя еще в 1793 году ревностный шотландский протестант заявил о своем праве предложить протестантскую присягу католическому землевладельцу и в случае его отказа вступить во владение его поместьем. Но те блага, которыми пользовались члены этих второстепенных церквей, включая преднамеренное смягчение действующего законодательства, являлись уступками со стороны их высших покровителей. Все это было вопросом позволения и попустительства, а не права. Им приходилось признавать благодеяние господ, а не союз равных. «Бессмысленно надеяться, — говорил Каслри в 1801 году, — что диссентеры любого толка когда-либо станут столь же преданными подданными, как те, кто принадлежит к установленной религии; однако вопрос в том, какая система, не подвергая риску саму власть государства, наилучшим образом способна если не горячо привязать, то по крайней мере обезоружить враждебность тех слоев общества, от которых невозможно избавиться и которыми необходимо управлять». Питт одиннадцатью годами ранее высказался менее дерзко, но столь же твердо выступал против любой идеи равенства между сектами. «Диссентеры имели право наслаждаться своей свободой и собственностью; придерживаться собственных умозрительных взглядов и воспитывать свое потомство в тех религиозных принципах, которые они одобряют. Но непреложная необходимость определенной постоянной церковной организации для блага государства требовала, чтобы веротерпимость не простиралась до равенства... Он не мыслил себе таких уравнительных принципов, которые гарантировали бы всем гражданам равенство прав». В этом заключается суть торийства: даровать другим такие послабления, какие мы считаем нужным, и сохранять сознание собственного превосходства и силы даже тогда, когда мы воздерживаемся от их злоупотребления.

В пределах Великобритании торийская философия выражалась наиболее грубо и применялась наиболее универсально в отношениях между мужчинами и женщинами. Женщины создавались лишь для тех целей, которые они могли выполнять в связи с мужчинами. Их следовало обучать только тем качествам, которые мужчины требовали от них, независимо от их собственных разнообразных способностей и наклонностей. Им не разрешалось заниматься никакой деятельностью, где они могли бы соревноваться с мужчинами. Их политическое положение определялось мужчинами. Даже моральные правила, регулировавшие их частное поведение, устанавливались мужчинами, которые унижали несчастную проститутку, в то время как сами позволяли себе потворство своим слабостям, приведшее ее к падению. Когда женщина выходила замуж, ее недвижимое имущество переходило к мужу на время его жизни, а движимое имущество — полностью, и подчинение ее суждения его суждению, предписываемое ей церковным обрядом бракосочетания, обеспечивалось этим лишением ее экономической независимости. «Призвание дам, — говорила миссис Ханна Мор, — на которое должен быть направлен вектор их обучения, заключается в том, чтобы быть дочерями, женами, матерями и хозяйками семейств». «У мужчин, — говорила миссис Барбо, — есть различные сферы деятельности в жизни; у женщин же есть только одна... Быть женой, матерью, хозяйкой семейства». Поскольку связь с мужчиной являлась началом и концом жизненного пути женщины, весь ее ум должен был формироваться не в соответствии с ее способностями, а в соответствии с тем, что мужчина хотел бы в ней видеть. Почти каждый современный трактат об образовании женщин подчеркивает необходимость подавления женского интеллекта в присутствии мужского. «Если вы обладаете какими-либо познаниями, — говорил доктор Грегори в весьма популярном труде, — держите их в строжайшем секрете, особенно от мужчин, которые обычно смотрят ревнивым и злобным взглядом на женщину с большими способностями и развитым умом». «Юные леди, — заявляла миссис Барбо, — должны обладать лишь столь общим налетом знаний, чтобы быть приятными компаньонками для благоразумного мужчины», и она убедила миссис Элизабет Монтегю отказаться от ее плана основания женского колледжа. Торийство никогда и нигде больше не было столь беспощадным в искривлении природы в угоду собственным предрассудкам, и никакой раб никогда не воспитывался с большим тщанием в духе интеллектуальной немощи и тривиальности либо с большим усердием в покорности и послушании по отношению к своему госпозину, чем обычная молодая английская леди конца XVIII века.

Если такова была общая атмосфера женского образования, нетрудно понять то свирепое презрение, которое обрушилось на Мэри Уолстонкрафт, осмелившуюся предположить, что женщины должны принимать участие даже в государственных делах. Даже Фокс, который подошел к чистому либерализму ближе, чем почти любой из его современников, отзывался с насмешкой об избирательном праве женщин. После великой войны с французами демонстрации рабочего класса в поддержку Реформы часто посещались женщинами. Это вызвало со стороны Каслри грубое и жестокое осуждение. Выступая в поддержку своих Шести актов, направленных на подавление этих народных демонстраций, он заявил: «Существовал один пункт, по которому он не намерен был предлагать никакого закона; это та роль, которую женщины сыграли в недавних событиях, ибо он уповал на то, что для удержания их от подобного поведения в будущем будет достаточно дать им понять: когда французские республиканцы вершили свои кровавые оргии, они не смогли найти ни одной женщины, пожелавшей к ним присоединиться, иначе как перевернув вверх дном притоны и публичные дома. Он был рад, что ни одна женщина не присутствовала ни на одном публичном собрании в столице. Такой спектакль, выражал он надежду, будет прекращен благодаря присущему женщинам этой страны чувству приличия и врожденной скромности, которые очистят страну от этого позора». Каслри был честным и благородным человеком по меркам своего времени. Но что продемонстрировало большее понимание истинной ценности женщины и большее уважение к ее подлинным интересам: рабочий, позволивший ей принимать активное участие в политических делах, или аристократ, намекавший, что если она хоть в малейшей степени покажется на публичном собрании, то она ничем не лучше шлюхи?

Торийство XVIII века не было столь определенно распространено за пределами Великобритании, как его современный эквивалент. Концепция нации как единого целого в человеческом обществе имела небольшой вес в политике вплоть до Французской революции. До этого великого события масса народа рассматривалась скорее как придаток титульного главы государства, нежели как совокупность человеческих существ, обладающих правом управлять своей жизнью без иностранного вмешательства. Лишь тогда, когда нации стали рассматриваться как собрания отдельных мужчин и женщин, чья индивидуальная безопасность и счастье составляли главные цели их управления, а не просто как гири на весах баланса сил, независимость нации приобрела важное значение сама по себе. Восстание американских колоний, которое зажгло фитиль современного либерализма, стало утверждением не только индивидуальных прав по отношению к правительству, но и прав одного гомогенного и самодостаточного сообщества против другого. Однако торийство обладало более древним и основательным опытом в Ирландии. Более яркий пример эгоистичного использования одной нации другой едва ли можно было найти в истории. Со дня высадки первых английских налетчиков на ирландское побережье и до восшествия Георга III на престол главной целью английского правительства в Ирландии было поддержание английских, а не ирландских интересов. Речь шла уже не о покорении и насильственном подавлении. Но это по-прежнему был случай осознанного и преднамеренного использования территории и ресурсов покоренного народа на благо завоевателей. Ирландцам оставили лишь видимость свободы, но они были настолько опутаны ограничениями и оговорками, что не стали бы ненавидеть рабство горше. Сила их членов служила лишь тому, чтобы усилить раздражение от их цепей. У них был Парламент, который мог принимать законы лишь с позволения английского Парламента. Они могли заниматься промышленностью, но лишь такими ее отраслями, которые дозволяло английское правительство, вечно ревниво оберегавшее интересы английского производителя. Они могли производить товары на экспорт, однако английское правительство оставляло самые прибыльные ветви внешней и колониальной торговли для собственного народа и фактически ограничивало ирландцев поставкой тех товаров, которые были необходимы для его собственного внутреннего потребления. Англичане владели землей в Ирландии, а ренту тратили в Англии. Английское духовенство владело приходами в Ирландии, а свои обязанности исполняло через заместителей. Вся эта система носила характер отсутствия на месте владельцев, а судьба Ирландии всегда решалась за ее пределами.

Но худшим из ирландских бедствий были карательные законы против католиков, в силу которых расовое и религиозное торийство объединилось ради лишения собственности и исключения из общественной жизни не отдельной секты, а почти целого народа. Из всех инструментов чужеземного тиранства религиозные ограничения являются самыми отвратительными, и если экономические злоупотребления в большей степени разоряли ирландцев, то карательные законы сильнее всего отравляли их нрав. Враг ирландца преследовал его в самых сокровенных глубинах его души, и чем глубже была рана, тем яростнее было негодование. Законы применялись не столь беспощадно, как пятьюдесятью годами ранее. Тем не менее они оставались в Своде законов и поддерживали живыми воспоминания о более активных гонениях прошлого. Таким образом, страдала вся нация. Протестанты страдали от законодательных и коммерческих притеснений ничуть не меньше католиков, и если религиозные ограничения имели тенденцию отделять господствующую касту от остального народа, то обе конфессии были склонны забывать о взаимной вражде перед лицом ненависти к общему врагу. К концу столетия немногие английские государственные деятели предвидели неизбежный взрыв и настаивали на том, что признание ирландской национальности — единственный путь к установлению хорошего управления в Ирландии. Даже ирландский Парламент не мог бы функционировать, если бы он был закрыт для подавляющего большинства населения. «Католики, — говорил Фокс, — больше не являются партией. Партии, которых ныне следует опасаться в Ирландии, — это, с одной стороны, несколько лиц, занимающих должности с огромным содержанием и поддерживающих коррупцию и злоупотребления, а с другой — ирландская нация... Я больше не усматриваю никакой опасности для Ирландии в спорах между католиками и протестантами; то, чего я опасаюсь, — это отчуждение всего ирландского народа от английского правительства». «Бог никогда не предназначал одной стране править другой, — говорил Шелберн, — но хотел, чтобы каждая страна управляла сама собой». «В могущественной империи, — говорил доктор Лоуренс, — которая пользовалась благословением свободной конституции, пронизывающей все ее ткани, где существовало два независимых Парламента, можно было бы ожидать, что тот из них, который был более прославлен и возвышен по характеру, авторитету и юрисдикции, сочтет своим особым долгом взращивать, защищать и холить в другом все то подлинно парламентское, что там обнаружится. И каков же был этот дух? Ревностная приверженность каждого в отдельности и всех вместе своей надлежащей конституции, осознанное чувство собственного достоинства, самоуважение, яростная и ревнивая любовь к независимости».

Эти виги, выступавшие после того, как Французская революция потрясла старые политические системы до основания, выражали либеральную теорию Империи, согласно которой местное управление местными делами является не только лучшим средством предотвращения английского эгоизма, но и лучшим лекарством от местных распрей. Однако в 1760 году, за тридцать лет до Революции, немногие англичане из любой партии были способны при обсуждении ирландских дел руководствоваться чьими-либо интересами, кроме собственных. В 1778 году были внесены законопроекты об отмене большинства ограничений на ирландскую торговлю с Англией и колониями. Столь яростное сопротивление вызвали эти предложения, что, как уверяет нас современный источник, «иностранное вторжение вряд ли могло вызвать большую тревогу». Петиции сыпались со всех сторон, за исключением лондонского Сити. Даже заблуждения английских производителей обнаруживали их ожесточенную и неразумную ревность. Старый статут разрешал ввоз ирландского парусного полотна. Этот статут был упущен из виду, и один из новых законопроектов предлагал, по сути, утвердить то, что уже было законом. Но это встретило столь же яростный отпор, и предсказывались самые пагубные последствия от практики, которая осуществлялась уже полвека. Усилия Брока и других защитников Ирландии оказались бессильны в этом водовороте эгоизма. Большинство предложенных реформ были оставлены, а его бескорыстное поведение стоило Броку депутатского места от Бристоля. Никакие другие события того времени столь наглядно не показывали, как подавляющее большинство англичан относилось к Ирландии.

Такова была общая схема торийства — сложная система различий. Небольшой класс мужчин, богатых землевладельцев — членов Церкви Англии контролировал и регулировал все политическое общество. Этот класс монополизировал общественные почести и достоинства всех видов, и в каждой из своих обособленных сфер аристократии меньшие персоны господствовали над теми, кто находился за их пределами. Одни наделялись всеми привилегиями сразу, другие могли довольствоваться одной-двумя. Повсюду кто-то возвышался, а кто-то угнетался, независимо от их природных способностей и внутренней ценности. Здесь не утверждается, будто активная тирания была обычным делом. Католики не подвергались преследованиям так, как в царствование Вильгельма III. Диссентеры в целом пользовались снисхождением. Образование женщин, каким бы дурным оно ни было, в существенных чертах было лучше, чем во времена поздних Стюартов. Рабочие классы пользовались гораздо более высокой степенью комфорта и безопасности, чем та, что выпадет на их долю в предстоящем столетии. Но атмосфера торийства сохранялась. Мерилом политической системы является не то, как она функционирует в состоянии равновесия, а то, как она проявляет себя перед лицом перемен. Снисходительность и потакание служат признаками тирании ничуть не меньше, чем гонения и конфискации, и ее подлинная природа обнажается тогда, когда низший просит разрешить ему думать и действовать самостоятельно. Когда экономические и психологические изменения начали разрушать прежнее смирение перед произвольным распоряжением, торийство стало активным, наступательным и подавляющим.

Формальной противоположностью политической партии, именовавшейся тори, являлась политическая партия, именовавшаяся вигами. Во многих отношениях этот контраст был не более чем формальным. Фундаментальные предположения обеих партий относительно сравнительной ценности классов совпадали, хотя виги опирались на торговые центры вроде лондонского Сити в большей степени, чем тори. В теории существовало существенное различие между двумя концепциями государства. Тори предпочитали сильное правительство и склонялись к короне как к ее номинальному главе. Таким образом, теория Гоббса выражала образ мыслей тори: «Договор государства заключается таким образом, как если бы каждый человек сказал каждому: „Я уполномочиваю и передаю свое право самоуправления этому человеку или этому собранию людей при условии, что ты передашь ему свое право и уполномочишь все его действия подобным же образом“. После этого соединенная таким образом толпа называется государством» [Commonwealth]. С этой точки зрения объединение в политическом обществе есть объединение в капитуляции. Его сутью является подчинение. Виги же, напротив, склонялись к Локку. «Люди, будучи от природы свободными, равными и независимыми, никто не может быть изъят из этого состояния и подчинен чужой власти без собственного согласия. Единственный путь, посредством которого кто-либо расстается со своей естественной свободой и облачается в узы гражданского общества, — это соглашение с другими людьми о совместном объединении в сообщество». Сутью этого объединения являлось делегирование, а не капитуляция. Субъект наделял властью, не отказываясь от своего права контролировать ее использование. Теория Локка впоследствии была введена Руссо и другими французскими мыслителями в их революционную философию, и в конце XVIII века ее эффект был колоссальным. Она содержит в себе зародыш полноценного либерализма. Но в Англии она долгое время была погружена в массу обстоятельств, мешавших ей достичь полного расцвета. Люди, разделявшие ее, были аристократами и землевладельцами, и они превратили потенциал либерализма в факт вигизма. Вигизм, короче говоря, был не чем иным, как либерализмом, ограниченным интересом.

В этой степени виги и тори различались. Виги, следуя руслу давних споров, склонялись в пользу Парламента против Короны. Общество, согласно Локку, основывалось на своего рода договоре. Каждый член общества, сообразуясь с соразмерными правами своих соседей, имел право пользоваться приобретенной им собственностью без вмешательства со стороны других. Ради общего блага посредством соглашения создаются определенные общие правила, и государству вручаются все полномочия, необходимые для защиты как общих интересов всего целого, так и раздельных интересов отдельных членов. Поскольку государство затрагивает всех, оно должно действовать с согласия всех, и представительный Парламент служит единственным средством выражения этого согласия. Этот аргумент вручает высший контроль над государством в руки Парламента. Если у тори и была какая-то определенная теория подобного рода, то она скорее принадлежала Гоббсу, который предполагал, что государство навязывается обществу с целью поддержания порядка среди взаимно враждебных индивидов. Таким образом, две школы мысли были вынуждены подчеркивать: одна — необходимость парламентского контроля, а другая — необходимость сильного исполнительного правительства. Однако это теоретическое различие, хотя оно и содержало семена многих практических расхождений, в 1760 году не соответствовало какому-либо крупному различию в характере. Виги как единое целое были аристократами, протестантами, членами Церкви Англии, землевладельцами и мужчинами. Единственным пунктом, в котором они были существенно более либеральны, чем тори, являлась веротерпимость. Они унаследовали от Локка гораздо более подлинную веру в то, что человек имеет право мыслить так, как ему угодно, и выражать свои мнения так, как он желает. Они были в большей степени готовы к тому, чтобы другие люди отличались от них самих. Они не сомневались в собственном превосходстве, но не злоупотребляли им по отношению к низшим. Они оставались ортодоксальными сами, но отказывались преследовать.

Эту общую веротерпимость не следует оценивать слишком высоко. Религия была холодной и безжизненной вещью среди правящего класса, и уэслианское движение, начавшее примерно в это время вдыхать новый моральный дух в простой народ, воспринималось большей частью светского общества с крайним презрением. Веротерпимость проистекала скорее из безразличия, чем из великодушия, и когда разразилась Французская революция, большая часть вигской аристократии перебежала к Государственной церкви как к одному из оплотов реакции. Религия тогда стала ценной для собственности. Пока она значила немногое, ей давали свободу. Когда ограничение стало полезным для магистрата, о свободе забыли. Лишь небольшая часть вигов в любой конкретный момент времени между 1760 и 1820 годами неизменно и добросовестно практиковала либеральные идеи даже в религии. В ранний период этого отрезка времени либерализм существовал лишь среди группы во главе с лордом Рокингемом, мозгом и языком которой был Эдмунд Борк. Борк так нападал на католические ограничения: «Исключать целые классы людей полностью из этой сферы управления нельзя считать абсолютным рабством. Это лишь подразумевает более низкое и униженное состояние гражданства; таково (с большей или меньшей строгостью) положение всех стран, в которых наследственное дворянство обладает исключительным правлением». Он признает, что «это может быть неплохой формой правления», но заявляет, что в ирландском случае косвенные тяготы, порождаемые протестантским преобладанием, превышают даже прямые. «Они соперничают, по меньшей мере, в каждом трудоемком и прибыльном жизненном поприще; в то время как каждая франшиза, каждая почесть, каждое доверие, каждое место вплоть до самого низкого и наименее конфиденциального (не говоря уже о целых профессиях) зарезервированы за кастой господ... Если те, кто составляет привилегированное тело, не имеют интереса, у них неизбежно возникают — слишком часто — мотивы гордыни, страсти, раздражительности, сварливой ревности, тиранического подозрения, побуждающие их относиться к исключенному народу с презрением и суровостью». Это чистый либерализм, осознающий, что человек целиком умаляется своими политическими ограничениями. Так Фокс говорил о требованиях католиков: «Хотя они требуют лишь квалификации для корпораций, Парламента и должностей при правительстве, эта цель имеет для них огромную значимость. Она основана на великом принципе требования поставить их на положение равенства с их согражданами». Это прозрение было редким и ограничивалось почти исключительно вопросами религии. Обсуждение политических и имущественных институтов было столь же ненавистно обычному вигу после Революции, сколь и любому тори, и даже Борк всегда проводил черту на унитариях. Эта церковь была исключена из Акта о веротерпимости Вильгельма III, и в 1792 году, в год написания Брком своего «Письма Лангришу», Фокс внес законопроект с целью поставить их в такое же положение, как и прочих диссентеров. Некоторые из унитариев, особенно Пристли из Бирмингема, писали и выступали в поддержку Революции, а унитарианское общество отпраздновало годовщину падения Бастилии. Поддержка католиков со стороны Брка отчасти могла быть обусловлена его благоговением перед древностью их вероучения, которое было, если на то пошло, более почтенным и более величественным, чем его собственное. Унитарии были революционерами как в религии, так и в политике, и выступали против Государственной церкви. «Пусть они распустятся как фракция, — говорил Борк, — и действуют как частные лица; и когда я увижу их не преследующими иных целей, кроме мирного наслаждения собственной совестью, я лично с радостью проголосую за их освобождение». Фокс потерпел поражение с соотношением голосов два к одному, и унитарии не получали облегчения своей участи до конца Французской войны.