«Современное чистилище»

Сегодня впервые с момента заключения я увидел отражение своего лица в зеркале. Зрелище было до крайности унизительным и шокирующим. Мое острое чувство карикатуры опустило мое сытое самомнение до половины лестницы тщеславия.

Затем я утешил себя мыслями обо всех моих красивых, импозантных, ухоженных друзьях, врагах и знакомых; и попытался представить их со стриженными под ноль волосами, выряженными в плохо сидящую, латаную, полосатую одежду и кепку; без воротничков и галстуков; с недельной щетиной на щеках — и это сравнение заставило меня рассмеяться и значительно приободрило.

В свой ежедневный обход заходит помощник начальника тюрьмы. О его приближении каким-то загадочным образом телеграфируют, и вся мастерская приобретает оживленный, суетливый вид. Второй по рангу офицер пенитенциарного учреждения, «зам», высокий, красивый мужчина, шагает в комнату, словно прусский офицер. Заключенные его не ненавидят, так как в обращении с ними он кажется справедливым.

Возвращаясь с работы через дворы, толстый немецкий заключенный, работавший в щеточной мастерской, вырвался из строя и, прежде чем его успели остановить, прыгнул в реку в попытке утопиться. Раздалось несколько выстрелов. Негр и два белых заключенных прыгнули следом за ним, и с помощью надзирателя, патрулирующего остров на лодке, они вытащили его. Они уложили его плашмя на землю и принялись приводить в чувств.

Его толстый живот торчал, как бочка, лицо было мертвенно-бледным, губы — фиолетовыми. Наконец он открыл глаза, заплевался и забормотал: «Дайте мне умереть! Дайте мне умереть!» — «Заткнись, мразь!» — рявкнул разъяренный надзиратель, и его поволокли ногами вперед в больницу.

V

У меня уже два дня чешется кожа, и я списываю это на грубое белье и плохо сидящую одежду. В камере после рабочего дня я тщательно все осматриваю и с ужасом обнаруживаю, что все мое тело покрыто красными пятнами. Очевидно, я подхватил какую-то кожную болезнь от тех лохмотьев, которые носили поколения нечистоплотных и больных заключенных. Мысль о том, что придется провести год в тюремной больнице, не вызывает абсолютно никакого оптимизма.

Я переключаю мысли на другое, пытаясь почитать роман из тюремной библиотеки. В камере оставили бланк, который нужно было заполнить названием любой книги, какую пожелаешь прочесть. По наивности я записал: «Пьесы Шекспира или Библию». Взамен мне оставили роман под названием «Правдивая Джейн».

Но читать я не могу. И потому принимаюсь вместо этого осматривать свое окружение. Новые камеры весьма выгодно отличаются от камер старой тюрьмы, которые поистине представляют собой дыры в стене, фонящие таинственным нездоровым запахом крысиных нор и кладбищ.

В одном конце камеры, напротив двери, находятся два небольших отверстия для вентиляции: одно вверху с правой стороны, а другое внизу с левой. Пытаясь выяснить глубину и направление отверстий, я просувываю руку в проем, и моя рука нащупывает квадратный предмет. Это маленькая Библия! Я в восторге от этой находки. На форзаце карандашом сделана аккуратная, осмысленная надпись: «Моему преемнику: пусть эта книга скрасит твои долгие и тоскливые часы и заставит забыть твои беды и тревоги, как это было со мной. Не забудь положить книгу на место, где ты ее нашел, когда будешь уходить».

Заключенный с ярусного дежурства приходит в камеры с огоньком для тех, кто хочет покурить. Это приятный на вид человек, весьма вежливый и готовый оказать любые мелкие услуги в пределах своих ограниченных возможностей. Я узнаю, что он осужден на год за удержание почты на почтамте. Тюремщик с ярусного дежурства, производивший такое неприятное впечатление в ту первую ночь в старой тюрьме, — вор, промышлявший кражами из церквей.

Моя помятая и ржавая чашка была наполнена водой. Я боюсь пить из нее, так как ею мог пользоваться какой-нибудь заключенный, больной туберкулезом или сифилисом. Поскольку нужда заставляет изобретать, я прижимаю к ободку чашки бумагу, чтобы мои губы не касались его.

Шагая по камере туда и обратно, я бессознательно раз за разом пытаюсь засунуть холодные руки в карманы брюк, всякий раз обнаруживая, что карманов там нет, а есть лишь один внутренний карман на куртке.

Стрижка волос под ноль в самый разгар холодов привела к простуде. У меня нет носового платка, и придется ждать целых четыре недели, пока мне разрешат написать письмо, чтобы прислали несколько штук по почте.

Подобные видимые мелочи, равно как и все придирчивые, идиотские правила, придуманные маразматичными комиссиями и начальниками тюрем для истязания беспомощных пленников общества, всегда преувеличиваются людьми, размышляющими в одиночестве камер. Но я твердо решил не позволять ничему нарушать мое душевное равновесие, поэтому беру письма от друзей и перечитываю их ободряющее содержимое. Если бы люди, пишущие своим несчастным друзьям в тюрьму, хоть немного догадывались, как те жаждут получить эти знакомые каракули, как их берегут и учат наизусть, они писали бы чаще.

Ночной надзиратель проходит мимо, словно тень, светя фонарем с линзой в камеры, чтобы поймать нас на каких-либо нарушениях правил.

На стенах прикреплено всего одно правило, но остальные 999 мы вынуждены угадывать или узнавать от товарищей по заключению. Список правил, которые мы вынуждены выяснять за свой счет или от более опытных заключенных, занял бы небольшой томик.

Поскольку никаких письменных правил нет, и никто не сообщает нам обо всех неписаных правилах при входе сюда, как это делается в Синг-Синк, у меня закрадывается мысль, что эта показная забывчивость на самом деле призвана предоставить начальнику тюрьмы и надзирателям никем не оспариваемую власть преследования подозреваемых и непокорных заключенных.

Большинство наказаний, налагаемых начальником тюрьмы, приходится за нарушения правил, о которых новички понятия не имеют, и эти нарушения происходят независимо от того, насколько послушны и готовы соблюдать рамки тюремных законов новоприбывшие. Иностранцы — итальянцы, славяне и тевтонцы, все те, кто не знает английского и не может узнать правила от сокамерников, — страдают от этой небрежности больше всего, будь она умышленной или нет.

VI

После завтрака я наблюдал из своей камеры за воробьями, свившими гнезда внутри тюремных стен, высоко наверху, прямо на больших окнах, выходящих на ярусы. Я бросил немного хлебных крошек на пол галереи и немного на пол своей камеры, чтобы заманить птичек внутрь.

Сначала они боялись залетать за прутья моей камеры; но продолжали нервно порхать снаружи, издавая непрерывное чириканье и щебетание, звучавшее для моего слуха весьма музыкально.

Наконец они осмелели и безрассудно влетели в мою камеру, сначала заглядывая в меня с наклоненными головками, словно вопрошая: «В безопасности ли мы здесь от захвата или какого-либо предательства?» И торопливо склевав крошки, они улетели, чтобы известить своих товарищей о ниспосланном богом изобилии жирных хлебных крошек в большой зарешеченной комнате вместо скудного поиска пищи во дворе тюрьмы.

Затем они вернулись без страха и отблагодарили меня быстрыми кивками симпатичных головок и доверчивыми косыми взглядами своих черных глазок-бусинок; изящными низкими поклонами и веселой щебечущей песенкой.

А затем однажды утром привлеченный шумом надзиратель шуганул птиц и обругался грубым голосом, предупредив меня, что бросать крошки на пол запрещено правилами, равно как и хранить хлеб в карманах или в камере.

Раз в неделю заключенные имеют привилегию постоять в очереди на прием к начальнику тюрьмы, чтобы протестовать против любой несправедливости, изложить жалобу или попросить об услуге.

Вместе с дюжиной или более других я стоял в ожидании быстрого правосудия царя пенитенциарного учреждения. Вскоре он появился в сопровождении высокого молодого секретаря, который записывал наши имена и детали текущих дел. Медленно шагая, со сгорбленными плечами, заложив руки за спину, начальник тюрьмы казался лет семидесяти пяти. Его лицо было испещрено неровными, бессмысленными морщинами, глаза были маленькими и бегающими, а волосы и борода — белыми. У него была привычка пристально вглядываться в говорящего с ним заключенного и внезапно поворачивать к оратору одно ухо, словно он был тугоухим.

Ответы начальника тюрьмы сыпались быстро, отрывистым, высоким голосом певчих Сикстинской капеллы, часто срываясь от напряжения гнева. Заключенный, страдающий спинной сухоткой, опираясь на трость и придерживаясь за товарища, умолял разрешить ему получить пару костылей... их могла бы достать для него мать.

«Зачем?» — невинно поинтересовался начальник тюрьмы.

«Потому что я не могу ходить с этой палкой», — ответил заключенный.

«Тогда почему бы тебе не взять кэб!» — изрек начальник тюрьмы. И захихикал, а затем грубо загоготал.

Затем он яростно отчитал другого просителя.

«Где ты, по-твоему, находишься? В „Вальдорф-Астории“? Скоро они начнут просить цветы, конфеты и билеты в театр. Я здесь для того, чтобы следить за вашим наказанием. Сечешь?»

Выплеснув таким образом желчь, он изрек некую претендующую на остроумие шуточку за счет беспомощного заключенного и продемонстрировал глубокую оценку собственного юмора, обнажив ряд желтых, коричневых, полусгнивших зубов в злобной ухмылке, на которую было крайне неприятно смотреть.

Наступила моя очередь, и я попросил дополнительное одеяло, так как холод был лютым, а металлические пружины кровати не давали от него никакой защиты. Это, судя по всему, тоже противоречило правилам. Когда я заметил, что, раз он начальник тюрьмы, то может устанавливать правила и отменять их, он ничего не ответил, но невпопад поинтересовался, нравится ли мне его отель.

Я ответил, что он предпочтительнее замка Сан-Хуан-де-Улуа в Веракрусе.

Он озадаченно посмотрел на меня, а затем улыбнулся, словно уловил суть.

«Мы о тебе позаботимся», — повторил он дважды, взмахнув тощей морщинистой старой рукой.

VII

В обеденный час больные заключенные просят у своих надзирателей разрешения обратиться к врачу. Их заставляют ждать в очереди возле стола старшего надзирателя. Старший надзиратель — фигура в тюрьме могущественная, третья по значимости в иерархии, но поскольку он ежедневно контактирует с заключенными, его благосклонность или немилость ощущаются острее, чем начальнические. Дисциплина в тюрьме, распределение почты, одежды, белья, обуви — все детали управления осуществляются через него.

Пока мы ждали врача, старший надзиратель подошел осмотреть нас. У него было крупное смуглое лицо, рот скрывали большие усы; два пронзительных серых глаза создавали впечатление неисчерпаемого запаса сдерживаемой желчи, гнева и презрения, которые время от времени изливались потоком отборной и редкой бранни.

«Будь ты проклят, макаронник! Я тебя вылечу! Ах ты мразь!» — заорал он и обеими руками вцепился в горло итальянцу, тряся его так свирепо, как терьер трясет крысу. С покрасневшим лицом и болью в глазах несчастный пытался объяснить, что у него болит горло и жар, но безуспешно. Он лишь вызвал новый приступ ярости.

«Ты симулянт, вот ты кто! Вы все симулянты, каждый из вас!» — проорал он нам и в завершение плюнул на пол. В следующий момент он наказал заключенного за то же самое действие.

Молодой врач едва за двадцать вошел в старую тюрьму в сопровождении заключенного, несшего поднос с пузырьками лекарств.

Больных заключенных лечат простым, старомодным способом выдачи микстур, причем пузырьки с лекарствами подписаны в соответствии с содержимым и наиболее распространенными недугами, которые не требуют отправки больного в больницу. Микстура от кашля пользовалась большой популярностью, от лихорадки — в меньшей степени, далее следовали микстуры от запора и диареи, средство от зубной боли, пластырь, какие-то пилюли и различные компоненты от венерических заболеваний, марлевые повязки и неизбежные большие бутыли с солями и рыбьим жиром.

Визит продолжался недолго. Те, кто приходил в очередь дважды и не был признан больным, наказывались «к стене».

После короткого осмотра врач направил меня в больницу, не развеяв мои опасения ни диагнозом, ни объявлением болезни, но предупредив, чтобы я принимал горячую ванну каждый день и натирал кожу серной мазью.

БОЛЬНИЦА

Больница расположена над часовней, над главным входом и вестибюлем тюрьмы.

Для этих целей отведены две просторные комнаты. Меньшая, с ванной комнатой, выходит на Бруклинскую сторону и смотрит на столовую, столовую надзирателей и кухню, и обычно отводится под туберкулезных больных. Большая комната, также с ванной комнатой, вмещает дюжину коек, шкаф для белья и одежды, другой для посуды, два стола, два аптечных шкафчика, стулья и несколько небольших столиков для пациентов возле каждой койки.

Шесть окон выходят на Восточную 55-ю улицу со стороны Манхэттена. Два окна повыше смотрят поверх крыши тюрьмы через Куинсборо-бридж. Паркетный пол, маленькие больничные койки с матрасами, белыми подушками и простынями — все это было безупречно чистым и придавало помещению вполне жизнерадостный и солнечный вид. Каждый проем был крепко зарешечен. Просторная, чистая и светлая тюрьма, но все же тюрьма, с дразнящим видом на Нью-Йорк, который казался настолько близким, что можно было разглядеть людей на другом берегу реки.

I

В двух комнатах находятся пять больных и три туберкулезника; наша большая комната выглядит пустынной.

Пациенты носят дешевую белую рубашку вместо полосатой и тапочки вместо обуви.

Лысеющий мужчина с маленькими добрыми серыми глазами и коротко подстриженными усами поддерживает идеальную дисциплину, не повышая голоса, не используя ненормативную лексику и не издеваясь над пациентами. По своему характеру, воспитанию, морали и образованию он превосходит начальника тюрьмы и большинство надзирателей. Его зовут Чарльз Нунан.

С восьми часов утра до четырех часов дня униформированный больничный санитар занимается раздачей лекарств, измеряет температуру и докладывает врачу. Ночью его сменяет другой санитар.

Чистота в обоих больничных отделениях, выдача постельных принадлежностей, стирка и еда находятся в ведении заключенного, обычно пациента; всю неприятную работу и тягостные обязанности, которые санитар выполнять слишком горд или ленив, обязан делать заключенный-помощник.

Слуга и начальник, посудомойка и дипломат, помощник врача и больной, официант и мажордом, заключенный санитар — последний буфер в иерархии власти, козел отпущения пенитенциарной больницы, страдающая душа в современном чистилище.

Когда критика слетает с уст главного тюремного комиссара, начальник тюрьмы передает ее «заму», который отчитывает больничного надзирателя, а тот, в свою очередь, костерит санитара, который напоследок отыгрывается на помощнике.

Нынешний помощник — старик, страдающий экземой на толстых ногах. Высокий, одутловатый, седой, бледный, он презираем заключенными за алчность, обжорство, высокомерное поведение. Они подозревают его в том, что он осведомитель, и мстят ему, превращая его жизнь в кошмар серией жестоких преследований.

Другой помощник, ночующий в камере внизу и питающийся на кухне надзирателей, — знаменитый карманник.

Как все или почти все старые рецидивисты, Эд — так его зовут — никогда не сплетничает о своих личных делах; он может шутить и говорить о других заключенных, но никогда не скажет ни слова о своей жизни на воле. Он закоренелый преступник, но послушный, полезный и энергичный; его всегда рады принять обратно в качестве помощника или ярусного.

Однажды я невзначай спросил его: «Чем ты зарабатываешь на жизнь на воле, Эд?» Его лаконичный ответ был: «О, всем подряд!»

Но однажды вечером несколько недель спустя, когда мы уже довольно близко сошлись, в тот психологический момент, когда даже самые молчаливые и угрюмые преступники иногда начинают исповедоваться и обнажать свои сердца, он поведал о своей жизни, своих методах, своем цинизме и складе ума.

Это была поразительная история, перемежающаяся сленгом, колоритными фразами и хладнокровной, убогой философией. Позже показания других воров подтвердили, что его рассказ правдив.

Судя по его рассказу, ловкие воры объединяются в тресты, или то, что они называют «шайками», посещают одни и те же «точки» и «притоны» и работают в сотрудничестве с детективами. Когда в какой-либо части штата — или вообще где угодно в мире — объявляется ярмарка, праздник или какое-то из ряда вон выходящее событие, «легавые» предупреждают их об этом или дают наводку.

Затем, когда событие «настает» и собирается огромная толпа, на место прибывает целая шайка карманников — два-три десятка человек.

Чтобы сэкономить время, они по очереди отправляются к организаторам ярмарки, чтобы сообщить им о присутствии карманников, и какой-нибудь чиновник запрыгивает на помост или ящик из-под мыла и выкрикивает толпе предупреждение о ворах; и пока это происходит, обладающие острым взглядом «карманники» следят за тем, как изумленные и перепуганные люди хватаются за карманы или места, где лежат их ценности. Обладая этой информацией, они могут действовать без промаха и бригадами по три-четыре человека, притираясь или толкаясь с жертвами, быстро избавляют тех от денег или драгоценностей.

Часы крадут редко, так как их слишком легко опознать. Часто видный «простак» обнаруживает пропажу еще до ухода с ярмарки и начинает поднимать скандал. Детектив тут же предлагает найти и вернуть украденное за вознаграждение.

Затем, по окончании дела, результаты дневного труда делятся между «легавыми» и «карманниками».

Эд стал карманником сразу после окончания школы. Из школы для трудподростков в приют, из приюта в государственный исправительный дом, из исправительного дома в пенитенциарное учреждение — он прошел все ступени лестницы преступности.

Он быстро обнаружил, что «одиночки», промышляющие в одиночку воры, ломаются в этой борьбе, поэтому он вступил в Благотворительное общество взаимной защиты «карманников» и «мокрушников», платил взносы, а когда попадался, отделывался легким приговором. Его возвращение в тюрьму было частью игры; он возвращался философски, как коммивояжер возвращается в любимую гостиницу, как периодический, но привычный гость, узнаваемый надзирателями и заключенными, знающий все ходы и выходы на тюремном пути наименьшего сопротивления.

Эд едва выглядит на свой возраст, хотя его лицо несет печать разгульной жизни и манер, присущих его породе. Он — совершенный плод криминальной системы. Пропитанный всеми сексуальными извращениями, приобретенными в тюрьме, он наконец подхватил чахотку, страдает несколькими венерическими заболеваниями и превратился в закоренелого наркомана. Обладая острым умом, он, похоже, лишен всякой моральной опоры или идеалов; холодно и цинично он рассматривает общество как свою естественную добычу, своего законного врага и объект мести.

Морально, интеллектуально и физически извилистый и изворотливый, как горная тропа, он кажется совершенно не подлежащим спасению, ни человеческому, ни божественному.

II

Из больничного окна открывается вид на мост справа; прямо перед ним — ряды дешевых многоквартирных домов и улицы, примыкающие к набережной реки с сороковых по шестидесятые годы; а слева, возвышаясь над городским пейзажем, видна башня Метрополитен. За бесчисленными вывесками на речной набережной отчетливо видны Собор на Пятой авеню, отель «Плаза» и «Сент-Реджис»; смутно вырисовывается и здание Таймс. Днем этот пейзаж банален; но после того, как солнце, подобно огромному огненному шару, опускается за линию города позади улиц в районе пятидесятых, сцена начинает вдохновлять живописца.

Тени, полные зеленых и пурпурных тонов, накрывают, словно милосердная вуаль, все уродливые детали речной набережной; линия горизонта темнеет, словно вырезанная гигантскими ножницами; небо кажется более ярким и лучезарным с великолепными оттенками, пока огненное зарезие медленно не угасает и не начинают преобладать голубоватые, серые и пурпурные тона; и тогда огни города, на мосту и в башне Метрополитен, мерцают подобно бесчисленным звездам.

Иногда под ясным небом, иногда в тумане, в метель, под дождем или при ясном лунном свете каждая ночь на протяжении десяти месяцев я наблюдал вечно повторяющийся живописный метаморфоз.

Через северное окно я наблюдал, как за Куинсборо-бридж поднимается рассвет, и видел солнце, появляющееся словно огромный японский фонарь чистейшего киноварного цвета — зрелище, способное порадовать сердце Клода Моне.

Мимо непрерывным потоком идут суда, день и ночь; они — единственный великий источник развлечения для пациентов. Маленькие быстрые буксиры возвещают о своем проходе сердитыми и пронзительными гудками; изящные яхты мультимиллионеров издают мелодичные ноты; крупные экскурсионные суда заявляют о себе более сильными и звонкими гудками; самые большие из них, направляющиеся в Портленд, слышны вдалеке ворчанием, как звучные левиафаны.

Но самым забавным из всех является крошечное суденышко, курсирующее между причалом пенитенциарного учреждения и подножием 54-й улицы. Расстояние занимает около двух-трех минут, но это миниатюрное судёнце поднимается на два-три квартала вверх по реке и спускается на столько же кварталов обратно, демонстрируя, что при желании оно вполне способно ходить по открытому морю.

Если бы какое-нибудь судно крупнее этого микрокосма было замечено издалека пытающимся обогнать нашу лодченку, оно поднимало бы серию сердитых, пронзительных гудков, повторяющихся один за другим. Мы бывало удивлялись и смеялись — о, мы смеемся даже в тюрьме; как иначе мы могли бы жить? — над наглостью этой речной кильки Нью-Йорка, пока не обнаружили, что после прохождения большого судна вроде «Йейла» волны от его киваля чуть не переворачивали суденышко, и отважному лоцману требовались все усилия, чтобы выровнять подбрасываемую, как пробку от шампанского, на волнах лодчонку и благополучно вернуть ее к причалу.

Летом экскурсионные суда, возвращающиеся домой с переполненными палубами, со всеми зажженными огнями, играющей музыкой и поющими пассажирами, поют «Остров Блэкуэлл», заставляя нас тосковать по дому и погружаться в меланхоличную тоску по жизни и миру, от которого мы отрезаны.

III

Заключенный-помощник, заведующий больницей, начинает нервничать по мере приближения дня освобождения. За неделю до освобождения, каким бы дисциплинированным и мирным ни был заключенный, он начинает капризничать и дерзить надзирателям. Он ведет себя как человек под сильнейшим прессом, и когда его беспокоят, он свирепо поворачивается, как злая собака.

Старый помощник вел себя как пьяный, непрерывно болтая и смеясь, и мы думали, что это от радости при мысли о скором освобождении. Но истинная причина вскоре раскрылась. Старому вору Фрицу сделали операцию, и когда ночной санитар получил указание врача менять повязки больному каждые пятнадцать минут, он подкупил старого помощника большой порцией виски, чтобы тот выполнял эту работу за него.

Зрелище того, как официальный санитар пытается исполнять свои обязанности, было невероятно забавным. За все годы своей работы он мирно и беспробудно спал и храпел. Когда наставало время менять повязки, он раскрывал пациента и начинал с опаской снимать пропитанные повязки, удерживая их двумя пальцами на безопасном расстоянии и ступая на цыпочках, словно ожидая, что все это сейчас взорвется. Увидев ужасную зияющую рану, он бросал все обратно со словами: «Я не могу этого делать, меня от этого тошнит!» — и будил помощника, чтобы тот сделал работу за него. На следующий день он заявил о болезни и больше не появлялся до тех пор, пока не услышал, что пациент умер.

Тем временем прежний заключенный-помощник ушел, и мне пришлось ухаживать за больным. Каждые пятнадцать минут на протяжении двадцати бесконечных дней и ночей мне приходилось сторожить этого капризного старика, ухаживать за ним и откликаться на его зов. Рана была ужасной. Хирурги сделали разрез длиной в двенадцать дюймов прямо до мочевого пузыря, куда вставили толстую резиновую трубку.

Зрелище это было отвратительным, работа — изнурительной и неблагодарной, и если бы я не знал, что пациенту осталось жить всего несколько дней, думаю, я бы попросился на работу в угольную бригаду.

На двадцатую ночь, около двенадцати часов, меня разбудили стоны умирающего, который звал слабым голосом. Его лицо раскраснелось, и казалось, будто вся кровь прилила к голове; но вдруг он смертельно побледл, откинулся назад и затих.

Спавший рядом с ним мальчик испуганно спрятал голову под постельное белье. Меня послали позвать доктора наверх.

Молодой врач констатировал его смерть и, повернувшись ко мне, приказал его одеть.

Я озадаченно посмотрел на него и спросил: «Одеть его в полосатый костюм?»

«Нет, — с улыбкой ответил доктор, — надень саван и подготовь его к моргу».

«Но я в жизни никогда не одевал покойников и не представляю, как за это взяться», — запротестовал я. Тогда доктор любезно вызвался меня научить.

Сначала он закрыл мертвецу глаза; затем мы надели саван, который походил на ночную рубашку с рюшами на рукавах, и прикрепили к нему остроконечный колпак шута, чтобы прикрыть голову; после этого его руки и ноги связали по отдельности.

Закончив, мы положили тело на пустую кровать в меньшей больничной палате, к великому ужасу и страху трех чахоточных, которые там спали. Но они подняли такой шум, что им разрешили спать в нашей секции.

На следующее утро, когда я шел по поручению в соседнюю комнату, я остановился, чтобы взглянуть на тело Фрица. Произошедшая перемена поражала. За те несколько месяцев, что Фриц провел в больнице, он, хоть и был дисциплинирован и молчалив, как большинство старых каторжников, всегда носил на своем красноватом лице какое-то особенное, лукавое и насмешливое выражение. Теперь же оно стало восково-белым, веки приоткрылись, и бледно-голубые глаза смотрели на меня с мирным, ангельским выражением. На секунду я замер от мысли, что он мог ожить, и окликнул: «Фриц! Фриц!», но ответа не последовало, и сохранялась лишь мягкая, непостижимая улыбка. Я коснулся его щеки. Она была холодной и твердой. Но я никак не мог объяснить столь почти чудесное изменение выражения лица. Внезапно до меня дошло, что смерть освободила нечистый дух и оставила тело вернуться к матушке-земле таким же чистым, каким оно было зачато.

Вскоре в комнату вошли четверо заключенных; один из них, гангстер с переломанным носом и бусинками черных глаз, спросил меня: «Где этот жмур?» Поскольку на тюремном жаргоне «жмур» также означает газеты, я глупо посмотрел на него и ответил, что у меня их нет. Он пояснил: «Я имею в виду парня, который отбросил коньки прошлым вечером».

Ни надзиратель, ни заключенные не испытывали радости от послеобеденных похорон... Смерть пришла так внезапно и запросто, оставив свою жертву в стане врага, чтобы ее отвезли в морг, а позже похоронили на острове для заключенных без отпевания священником.

IV

Перед смертью старого вора прежний заключенный-помощник ушел, и мне пришлось занять его место. Я сделал это лишь с большим нежеланием и с большими сомнениями насчет своего душевного и телесного покоя.

Я замечал, как заключенные пилили и донимали старого помощника оскорблениями и мелочными, злобными преследованиями, чтобы отомстить за его жадность и за его властную, высокомерную манеру держаться с ними.

Я понимал, что жизнь могут сделать для меня невыносимой и что меня могут заставить спуститься вниз в камеры до того, как я завершу курс лечения.

Когда старому помощнику перепадали фрукты, он немедленно продавал их заключенным за деньги. Он просил пять центов за яблоко, десять центов за апельсин, столько-то за табак или трубку, другую цену за подтяжки, носовые платки или все остальное, что у него могло найтись на продажу или обмен.

После своего освобождения итальянский больной туберкулезом рассказал, что получал лишь половину порций своей особой еды, которую ему приносили, поскольку помощник урезал порции наполовину, чтобы продать остальное другим.

Я подсознательно чувствовал, что единственный успешный способ укротить свирепый, мстительный нрав заключенных — это доброта и терпение; обращение с ними как с товарищами по несчастью, а не как с врагами или низшими существами.

Когда я получал табак или фрукты, я делил их между теми людьми, к которым редко или никогда не приходили с визитами и у которых не было писем; журналы распределялись среди них, а затем их носили вниз из камеры в камеру, пока их не прочитывала вся тюрьма. К моему глубокому удивлению, английские, немецкие, итальянские — даже «высоколобые» журналы, такие как Mercure de France и La Revue, жадно требовались и читались некоторыми из этих странно интеллигентных заключенных.

Люди, которые считали меня аристократом и прозвали «Графом», вскоре начали обнаруживать, что мое сочувствие принадлежит их бедам, их несчастьям, их беспомощности, а не начальнику тюрьмы и надзирателям.

Я был полностью вознагражден за свое отношение. Я стал их доверенным лицом, их духовником, судьей в их стычках, примирителем и посредником; когда на горизонте маячали неприятности и наказание, когда предстояло выполнить какую-то особенно грязную и отвратительную обязанность, заключенные всегда просили освободить меня от нее; и так получилось, что спустя время я мог посвящать большую часть времени чтению и занимался лишь менее обременительной ручной работой, например помогал врачу.

Среди пациентов был одноногий негр, страдавший болезненным и непроизносимым недугом. Его большие губы, квадратная челюсть и угрюмое выражение лица делали его похожим на большого черного бульдога. Даже надзиратели испытывали перед ним трепет. В один из дней, незадолго до ухода старого помощника, в приступе ярости он чуть не размозжил старику череп своей костылем.

В первое утро, когда меня оставили за главного в больнице, я испытывал некоторое волнение по поводу исхода моей политики доброты.

Испытание наступило быстро. Во время обеда негр громким, сердитым голосом приказал мне принести ему кое-что. Я подошел к его кровати и мягко сказал ему, что удивлен тем, что он забыл хорошие манеры; что он, очевидно, ошибочно полагает, будто я его надзиратель или камердинер; что мы оба заключенные, оба в беде, и должны относиться друг к другу как самоуважающие люди, помогая и проявляя внимание.

Он посмотрел на меня нахмурившись, не совсем понимая, не издеваюсь ли я над ним; но вскоре хмурый взгляд исчез, и тогда я сказал ему: «Ну так что, Дэвис, что я могу для тебя сделать?» Он ответил мягким и дружелюбным голосом: «Простите, мистер. К со мной всегда обращались как с собакой. Не могли бы вы принести мне ложку?»

С этого дня он был укрощен; он стал более разговорчивым и даже вежливым. Долгими зимними вечерами он прерывал угрюмое молчание, чтобы рассказать нам о своих приключениях и поведать историю своей трагической и ужасной жизни.

Он потерял ногу в железнодорожной катастрофе; затем он провел несколько лет в больницах и еще больше лет в судебных тяжбах, пытаясь отсудить несколько сотен долларов, которые так и не были выплачены. Затем, оставшись без работы, голодный, нищий, отчаявшийся, он начал воровать. Всегда неудачливый и неуклюжий, он неизменно попадался, арестовывался и приговаривался к тюремному заключению. Двадцать лет своей жизни он провел в тюрьмах и колониях по всей стране, и ему даже довелось отведать ужасных каторжных бригад Джорджии. Он описывал наказания, которым подвергался из-за неспособности работать в тюремных мастерских; недели, проведенные в «карцерах»; избиения и пытки, перенесенные им от рук свирепых, безжалостных надзирателей.

Это была жуткая, почти невероятная история! Казалось каким-то невозможным, чтобы человеческое существо могло пройти через такие испытания, такие страшные зверства, выйти живым и рассказать эту историю.

Однажды он сказал: «От меня никакого толку с тех пор, как я потерял ногу. У меня никогда не было возможности освоить ремесло или быть честным. Если я не отстегну легавым, они отправят меня обратно в зону на год. Мне опостылела эта жизнь. В следующий раз я сделаю что-нибудь такое, что загрему в Синг-Синг пожизненно. Эта дыра — тухлятина. Я лучше поеду вверх по реке на два года, чем проторчу здесь шесть месяцев».

V

Санитар просит меня повозиться с чахоточным, так как сам он терпеть не может это делать. Мне приходится носить ему еду, чистить кружку, которую он использует как плевательницу, и тщательно мыть ее в растворе карболовой кислоты, а после этого каждый раз мыть руки.

Бедный мальчик впадает в неукротимые приступы гнева из-за пустяков; тогда его лицо становится почти мертвенно-зеленым, и кажется, что изо рта у него идет пена — мелкие хлопья пены и слюны, — прямо как у злобной рогатой жабы. Находясь в таком состоянии, я обычно разговариваю с ним тихим, монотонным голосом, надеясь его успокоить; и через некоторое время он становится спокойнее, его черты расслабляются, тело медленно разгибается, и он наконец ускользает под простыни, засыпая так, будто это усилие совершенно истощило его.

Раньше это напоминало мне заклинателей змей в Индии, укрощающих разъяренных и шипящих кобр монотонным звуком флейты. Внезапно капюшоны складывались, страшные зубастые пасти закрывались, и змеи медленно покачивали головами из стороны в сторону, игриво шевеля маленькими красными язычками в знак удовольствия, пока их безвредными и завороженными не укладывали в вместительную корзину.

Я не знаю, мои ли доводы или мой голос достигли цели с моим пациентом-чахоточным, но результат стал очевиден после того, как я поговорил с бедным мальчиком в течение нескольких минут.

В сильнейшем волнении он признался мне однажды утром, что твердо решил покончить жизнь самоубийством, если ему не отменят штраф и не выпустят на свободу после отбытия годового срока. Я рассказал сестре милосердия о его угрозе, и она пообещала проследить за тем, чтобы судья отменил штраф. Когда настал день его освобождения, к моему великому облегчению, он был на свободе.

Я пришел к некоторым интересным выводам в результате своих наблюдений за нравами заключенных и их отношением друг к другу.

Жизнь в тюрьме под началом невежественных и зачастую порочных начальников и надзирателей, хотя внешне и уравнивает положение людей до самой унизительной и презренной мерки, допускаемой законом, не искореняет у заключенного понятия о классе. Класс, или, пожалуй, лучше сказать система каст, существует здесь, как и во всех тюрьмах по всему миру, и столь же отчетливо и тонко ранжирован, как и социальная жизнь на Манхэттене, в Лондоне или Бенаресе.

Неаполитанская каморра зародилась в тюрьмах старого Неаполитанского королевства во времена правления испанцев и бурбонов, будучи придумана заключенными для защиты от жадности тюремного начальства. Позже она разрослась и организовалась снаружи. То же самое справедливо и в Америке, в том смысле, что заключенные в тюрьме замышляют и планируют преступления до своего освобождения и договариваются продолжать знакомство и дело на воле. Подростки и молодые люди, отбывающие свой первый срок, являются легкой добычей для более старых и опытных преступников.

Хотя кастовые понятия в тюрьме иные и не сформулированы по религиозным, финансовым, интеллектуальным или аристократическим меркам, тем не менее принцип остается прежним. В большинстве обществ лидеры — это люди с «голубой кровью», деньгами или привилегиями того или иного рода. В Индии брахман высокой касты рождается на своем месте, и никакие деньги или интеллектуальные достижения не могут сделать человека брахманом, если он им не родился.

В тюрьме этический стандарт так же прост, как у пещерного человека или диких племен. Касты среди заключенных — это утешение для их тщеславия, для их ущемленного и примитивного чувства справедливости; общество сделало их изгоями, и они отплачивают тем, что создают общество изгоев, в котором стремятся стать лидерами, величайшими, храбрейшими, умнейшими среди парий; и подобно париям они считают другие касты снаружи ниже собственной.

Заключенные восхищаются физической удалью и грубой силой, бесстрашием, «нервами»; они равняются на тех, кто совершает насильственные преступления, таких как гангстеры, бандиты, взломщики; людей, которые скорее рискнут убить или быть убитыми, чем дадут себя арестовать.

Следом за ними в кастовом порядке идут более интеллектуальные, но менее мужественные типы жуликов, такие как мошенники, фальшивомонетчики, игроки, нечистоплотные банкиры, растратчики, юристы, политики. Они представляют интеллектуальную аристократию преступного мира, заслуживающую одобрения, но не ставящуюся на один уровень с первыми.

К третьей касте, еще менее храброй и менее хитрой, относятся мелкие воришки, карманники, рецидивисты, бродяги; по наклонной линии эта граница опускается до таких типов, как домашние тираны, бродяги-странники, бездельники и наркоманы, ворующие лишь ради удовлетворения непреодолимой тяги к наркотикам. Лица, живущие за счет торговли живым товаром, профессиональные вырожденцы и им подобные высмеиваются и третируются высшими кастами; изнеженные «мальчики для битья» также служат постоянным предметом шуток и оскорблений не только со стороны заключенных, но и со стороны надзирателей.

На самой нижней ступени социальной лестницы стоят осведомители и детективы, которым посчастливилось угодить за решетку. Последних сокамерники ненавидят, презирают и проклинают со всей интенсивностью, свирепостью и непримиримой ненавистью, на какую способны такие люди. Иногда случается, что, несмотря на бдительность надзирателей, их убивают прямо в тюрьме. В сознании остальных заключенных эти осведомители и детективы являются их самыми опасными врагами из-за того интимного знания методов преступности, которым они обладают, и из-за схожести их уклада жизни.

VI

Одноногий негр с бычьей мордой в больнице наблюдал за моим помощником, который по собственной воле и без всяких приказаний кропотливо полировал латунные люстры, висевшие под потолком.

«Этот парень — никакой не вор, — философски заметил он. — Вор есть вор, потому что он не станет работать ни в тюрьме, ни на воле».

Жулик потратит много дней, да что там — порой недели и месяцы, прилагая бесконечные усилия для планирования грабежа, результатом которого, по его разумению, является получение чего-то даром. Иногда добыча равна нулю, иногда она весьма значительна; и тогда она проматывается на азартные игры, наркотики и буйную жизнь. Плоды легитимного труда он считает жалким результатом глупых и кропотливых усилий.

Умственный склад этих людей схож со складом ума избалованных, преждевременного развития детей или дикарей; в них намешаны трусость и зачатки безумия; у них часто сильная воля, но нет морали; острая сообразительность, но нет принципов; есть цель, но нет добрых или возвышенных амбиций. Почти без исключения они — игроки; им не хватает воображения, но они одержимы непомерным, ребяческим тщеславием; у них огромное упрямство, но начисто отсутствует чувство пропорции или ответственности.

Их идеалы носят сугубо материальный характер; они любят красивую одежду, драгоценности, хорошую еду; они восхищаются противоположным полом, жаждут денег ради всех тех материальных благ, которые они могут принести. Они очень гордятся своими криминальными успехами, своей репутацией «крутых парней», плохих парней с ужасным послужным списком, свирепых и неумолимых в своей ненависти к «стукачам» и «легавым».

Они считают свою галерею Бессмертных уникальной и никогда по-настоящему не ценимой теми, кто находится вне их мирка.

Полное отсутствие воображения мешает им предвидеть тщетность и неизбежный результат их одинокой борьбы против объединенных сил общества.

Почти всеобщей их чертой является дешевая сентиментальность, но в глубине души они почти всегда добросердечны. У них также развито чувство справедливости, и зачастую они готовы признать, что заслужили свое наказание; однако они яростно бунтуют против несправедливости, бесчеловечного обращения и пыток, причиняемых тюремными властями. Именно беспомощность этих заключенных и равнодушие общественности к ним и их судьбе делают тюремное начальство столь трусливым и жестоким. Здоровая гласность в тюремных делах и более милосердное, сочувственное отношение со стороны публики очень скоро изменили бы позицию тюремщиков и надзирателей.

VII

Поначалу замкнутость заключенных озадачивала меня, даже после того как я узнал, что они считают меня политическим заключенным, а не осведомителем. Лишь после долгого знакомства и то неохотно они с унтертоном стыда признавали, что добывали себе пропитание криминальными методами. Больше чем любой другой довод это доказало мне, что их криминальная гордость — лишь бравада, их поза «крутых парней» — лишь притворство, а мнимый адреналин их профессии — лишь ложно направленная и фальшивая энергия. Их тщеславное, павлинье поведение на самом деле является результатом оскорбительного, деморализующего, презрительного отношения тюремного начальства, которое как бы говорит: «Мы — добродетельные люди, а вы — всего лишь жулики и бродяги. Нам платят власти и государство, чтобы мы наказывали вас и ломали ваш дух».

Заключенные верят, что немногие из надзирателей являются добродетельными или честными людьми, и постоянные разоблачения тюремных поборов вызывают у них лишь зависть и жгучую мысль о том, что они — беспомощные жертвы жуликов более высокого пошиба. Поэтому в мнимой самозащите они принимают позу мести по отношению к обществу, упрямства, гордости и вызова по отношению к надзирателям. Они быстро обнаруживают, если еще не усвоили этого ранее, что человечности, милосердия и справедливости от их угнетателей ждать не приходится; и что наша юстиция не является ни христианской, ни научной, ни человеческой; а лишь мстительной, расточительной, идиотской и поистине слепой. И вот в отчаянии эти заблудшие люди становятся еще более порочными, закоренелыми и испорченными, чем были до того, как тюрьма приложила руку к их формированию.

Тюремный срок, который по идее должен их исправить и сломить их волю, оказывается лишь школой преступности, высшей школой или университетом для уголовного мира, где обмениваются секретами, заключаются новые союзы, подхватываются болезни и гомосексуальные привычки. Дух закаляется для будущих преступных подвигов вместо того, чтобы быть сломленным, а тело укрепляется для грядущих эксцессов.

Поток заключенных, которые после своего освобождения выливаются из наших тюрем, похож на огромную сточную канаву, изрыгающую свою грязь обратно в общество; он медленно развращает, деморализует и оскверняет все, к чему прикасается.

Осведомителей боятся как заключенные, так и надзиратели. Они держат начальника в курсе таинственных происшествий среди заключенных и противозаконных связей между надзирателями и зеками. В свою очередь осведомители вознаграждаются привилегиями, такими, например, как ненаказание за нарушения правил, которые для обычного заключенного означали бы ужасный «карцер». Больше всего начальники боятся того, что написанные заключенными письма с описанием возмутительных ежедневных событий в тюрьме могут попасть на страницы газет и вызвать неприятную шумиху и даже еще более неприятное расследование.

В крайне редких случаях какой-нибудь разозленный заключенный напишет в газету о своем неприятном опыте, но правило гласит: чем быстрее забудешь о том, что побывал за решеткой, тем лучше.

Заключенный, пойманный на передаче посланий во внешний мир тайными путями, без предварительного прочтения его послания администрацией, наказывается несколькими днями в устрашающем «карцере».

Вот что представляет собой «карцер»: заключенного раздевают до нижнего белья, а затем отводят в камеру, где нет ничего, кроме ведра и деревянной доски на полу в качестве места для отдыха и сна. Камера герметично закрыта дверью, не пропускающей ни свет, ни воздух. Небольшая вентиляция, ровно настолько, чтобы не дать ему задохнуться, поступает через крошечное отверстие в стене. Темнота подобна сплошной массе; она настолько густая, что заключенный не видит собственной руки перед лицом. Каждые двадцать четыре часа камеру открывают и дают заключенному тонкий ломтик хлеба и примерно наперсток воды, как раз чтобы поддержать жизнь. Эта процедура повторяется в зависимости от срока наказания, то есть дверь открывают лишь раз в сутки для выдачи еды и воды и опорожнения ведра, вне зависимости от того, сидит ли заключенный в этом ужасном месте один день или двадцать один. Известно немало случаев, когда заключенные находились в карцере неделями подряд.

После долгого пребывания в полной темноте выход на яркий дневной свет причиняет невыразимые муки и очень часто имеет трагические последствия для глаз и зрения заключенного; обычно их приходится отправлять в больницу для лечения воспаления глаз или частичной слепоты. Люди, долго содержавшиеся в карцере, порой превращаются в слабоумных слюнтяев; другие впадают в буйное помешательство, и их приходится пожизненно отправлять в Маттеаван.

Все наказания налагаются начальником тюрьмы по слову осведомителя, надзирателя или человека, заведующего мастерскими, который кажется почти полновластным подрядчиком в тюрьме, уступающим по влиянию только начальнику.

VIII

Тюремному руководству не положено оскорблять, порочить заключенных или использовать по отношению к ним нецензурную брань; это запрещено под страхом наказания по закону.

Разумеется, что касается заключенного, такой закон или правило — пустой звук. Если бы заключенный вздумал протестовать перед начальником тюрьмы против оскорблений или сквернословия, над ним бы только посмеялись; а если бы он настаивал на подаче жалобы тюремному комиссару, его письмо никогда бы не отправили, и преследования начались бы немедленно.

На днях между двумя заключенными вспыхнула ссора. Надзиратель попытался прекратить ее, ударив одного из нарушителей палкой и одновременно одарив его непроизносимым ругательством. Зек ответил ударом в челюсть, от которого надзиратель рухнул на пол.

Заключенный был наказан двумя днями в «карцере», но провинившийся надзиратель не получил даже выговора от начальника. А когда тот вышел из «карцера», доктор обнаружил у него воспаление глаз, из-за которого он пробыл в больнице два месяца.

Когда он попросил письменные принадлежности, ему сказали, что назначенное наказание автоматически аннулирует все привилегии заключенного; ему запретили писать домой или принимать посетителей в течение двух месяцев. Электричество в его камере отключили, и ему не разрешалось читать книги или журналы, а газеты были под запретом всегда.

В начале моего пребывания в тюрьме сквернословие было, мягко говоря, весьма распространенным явлением; но оно вскоре сошло на нет после избрания мэра Гейнора. У надзирателей даже отобрали на время их палки. И выяснилось, что дисциплина нисколько не страдает от отсутствия ни сквернословия, ни дубинок.

IX

Еда, которую заключенный доставляет из кухни надзирателей в больницу, раздается нами трижды в день на длинном столе, покрытом белой клеенкой и стоящем посреди комнаты.

Мы должны убирать ванную комнату и плевательницы, подметать пол, опустошать мусорное ведро, приносить лед, застилать кровати, давать лекарства, измерять температуру, заполнять графики, помогать врачу, помимо выдачи и приема белья — короче говоря, непосредственная и грязная работа по больнице лежит на наших плечах. Единственный радостный час за день наступает в девять утра, когда мы имеем привилегию высыпать мусорное ведро у причалов на бруклинской стороне или идти к близлежащей печи, чтобы сжечь его содержимое.

На несколько минут, пока мы набираем в ведро речную воду, чтобы вымыть пустое мусорное ведро, мы заглядываемся на проходящие мимо буксиры, баржи, пассажирские суда или яхты, и люди на борту неизменно приветствуют нас маханием руки или весёлым окриком. Но пассажиры аристократических яхт никогда даже не удостаивали нас взглядом.

Независимо от того, идет ли дождь или снег, или над всем пейзажем висит туман, эти несколько минут одиночества, свободные от присутствия надзирателя и пересекающихся узоров решетки, заставляют нас чувствовать себя действительно свободными людьми; затем мы неохотно направляемся к леднику за большим сундуком, содержащим запас льда для различных отделений. Лед рубят и складывают в пустое и чистое мусорное ведро. Когда поблизости нет надзирателей, мы задерживаемся, чтобы поболтать с «картофельной» бригадой, состоящей из нескольких заключенных, в чьи обязанности входит чистка картофеля, лука, моркови и капусты для кухни.

Это прекрасное место для обмена дневными новостями — сплетнями о прибывших новичках, наказаниях, мелких происшествиях или главных событиях, мнениях заключенных о хороших или дурных качествах надзирателей; короче говоря, это своего рода информационный центр всего, что происходит в пенитенциарном учреждении.

Один из руководителей бригады — белокурый, мощный, красивый заключенный немецкого происхождения. Он принадлежит к высшей касте среди заключенных, что и демонстрирует своей манерой держаться с низшими кастами.

Поначалу он отвечал на мои вопросы односложно, но после нескольких месяцев ежедневного общения, когда он полностью убедился в моем статусе, моем отношении и моем происхождении и узнал, что я аристократ лишь в мыслях, но демократ в манерах, он стал разговорчивым и кусочек за кусочком, случай за случаем рассказывал мне о своей жизни, пока я не смог сложить ее практически в единое целое.

Он был сыном честных родителей, которые вывели его в жизнь квалифицированным рабочим. Он потерял работу во время забастовки, и один из его детей умер от голода. Опасаясь, что второй ребенок разделит ту же участь, и не видя перспектив другой работы, он встал на путь взломщика. Будучи искусным механиком, он легко находил возможность мастерить инструменты для своего ремесла, что, по его утверждению, приносило немедленные и удовлетворительные результаты.

X

Однажды утром, когда молодой заключенный шел по поручению к мастерским, у него из пальто на землю во дворе выпало письмо. Начальник тюрьмы, шедший в том же направлении неподалеку позади, подобрал письмо и крикнул мужчине, чтобы тот остановился. Зек обернулся и смутился, увидев начальника с его письмом в руках. Начальник разразился едким сарказмом, отчитал его за нарушение правил переписки и ехидно ухмыльнулся в предвкушении будущего наказания. Наконец он соизволил прочитать письмо, чтобы подкрепить наказание парой цитат из него.

Но как ни странно, после прочтения письма хмурость исчезла, а вместе с ней и страшный гнев. Голосом, сменившимся со срывающегося фальцета гнева на мягкий, низкий тон, он поинтересовался, где молодой человек работает, сколько месяцев ему еще осталось отбывать срок, и наконец спросил, нет ли у него предпочтений относительно какого-либо другого места помимо его нынешнего назначения. Молодой заключенный неохотно признался, что предпочел бы работать на кухне надзирателей.

В тот же день он был переведен на новые обязанности, которые заключенные считают привилегированными из-за свободы и лучшей еды. Молодой заключенный, питая отвращение к тюремной пище и монотонной, вредной для здоровья работе в мастерской, с почти макиавеллиевской хитростью додумался до оригинальной и блестящей идеи написать письмо воображаемому другу, в котором он превозносил пенитенциарное заведение и хвалил начальника в самой слащавой, восторженной и безудержной манере. Он специально уронил письмо, зная, что начальник идет всего в нескольких шагах позади него. Разыграно все было безупречно, трюк сработал без сучка и задоринки, и наш юный Одиссей получил место благодаря хвалебной оде.

Эта история обошла всю тюрьму, и хотя она сделала начальника посмешищем на всю колонию, сам он обмана так и не раскрыл.

В отличие от помощника начальника, самого начальника заключенные крайне не любят. Между собой они называют его «старой гиеной». И заключенные, и посетители — все, кажется, единодушно обвиняют его в жестокости, грубости и несдержанности в выражениях. Посетителям, которым приходится содержать себя ежедневным трудом, приходится сталкиваться с самыми разными трудностями, которые чинятся им на пути. Им нужно получить карточку в офисе комиссара на 20-й улице, затем сесть на специальный катер, а по прибытии в тюрьму они вынуждены целый час ждать досмотра.

Таким образом, почти целый день, с девяти утра до двух часов дня, уходит только на то, чтобы увидеть объект всех хлопот, после чего, разделенные толстой сеткой из проволоки, они получают всего пятнадцать минут.

По правилам свидания разрешены лишь раз в месяц, но дважды — по карточке от тюремного комиссара.

XI

Однажды бедная итальянская женщина, преодолев все трудности на пути к тюремным воротам, опоздала на несколько минут. Железные ворота захлопнули у нее перед носом и приказали убираться.

Она проделала долгий путь, чтобы увидеть сына, и не могла оторваться от окрестностей тюрьмы. Она была бедно одета, даже без шляпы. По ее щекам струились слезы. По своему неведению она смотрела снизу вверх на решетчатые окна нашей больницы, воображая, что там содержится ее сын. Она махала рукой, улыбаясь сквозь слезы, надеясь — а может, думая, — что сможет передать ему этот крошечный, далекий привет. Тут вышел надзиратель, погрозил ей палкой и прогнал.

Она вернулась к причалам и поднялась на небольшой катер, который должен был отвезти ее обратно в Нью-Йорк. Когда судно отчалило, она продолжала махать красным носовым платком в горошек, пока не исчезла из виду.

Мисс М—— приходила навестить меня однажды, но ей отказали в допуске, поскольку в том же месяце у меня уже был другой посетитель. Начальник спросил ее: «Зачем вы хотите его видеть? Вы ему жена?» «Нет, — ответила мисс М——, — я бы не стала навещать его, даже если бы он был моим мужем».

Начальник крайне щепетилен и суров к нарушениям правил, касающихся свиданий и посетителей. Однако его строгое следование правилам не помешало ему разрешить двум детективам, присланным агентами мексиканского правительства, навестить меня без моего разрешения; он даже поставил другого детектива в очередь рядом с моим следующим посетителем, чтобы тот мог подслушать наш разговор.

Я писал другу, что, поскольку в моей ситуации излагать на бумаге некоторые важные и касающиеся меня вопросы не только неблагоразумно, но и невозможно, я дождусь дня его визита, чтобы передать всё устно.

В тот день рыжего детектива поставили следующим в очереди к моему посетителю, якобы для разговора с заключенным; однако зек потом сказал мне, что не знает этого мнимого гостя и никогда раньше его не видел.

Мне приходилось шептать послание по-французски, чтобы шпион не подслушал и не понял его.

Это доказало мне, что мои письма копируются кем-то в канцелярии начальника и передаются американским адвокатам, представляющим мексиканское правительство; а также то, что кто-то обладает достаточным политическим весом, чтобы отдавать распоряжения в офисе комиссара, который, в свою очередь, и приставил детектива к моему посетителю.

Но когда двое газетчиков попросили разрешения повидаться со мной, меня уведомили, что мне не позволят оставаться в больнице, если я разрешу репортерам навещать меня.

Однажды я услышал, как начальник отчитывал девушку, пришедшую впервые навестить брата. Не привыкнув к столь бестактному обращению, она расплакалась, что, конечно, только ухудшило дело.

Полчаса спустя с инспекционным визитом прибыл комиссар тюрем. В больнице он устроил нахлобучку начальнику за какую-то оплошность — но тот молчал как рыба. Вместе они прошли в палату для чахоточных, где начальник принялся расхваливать качество и количество свежего воздуха, циркулирующего в комнате. Комиссар обернулся и нетерпеливо бросил: «И это всё, что им вообще перепадает!» Но начальник не произнес ни слова. Этот человек, этот могущественный царек пенитенциарного заведения, столь жестокий и наглый с заключенными, высокомерный с надзирателями и неотесанный с посетителями, в присутствии человека, способного лишить его теплого местечка, был тише воды ниже травы.