«Современное чистилище»

Примечание переводчика: Добавлено оглавление.

СОВРЕМЕННОЕ ЧИСТИЛИЩЕ

КАРЛО ДЕ ФОРНАРО КАРАНСА И МЕКСИКА СОВРЕМЕННОЕ ЧИСТИЛИЩЕ

СОВРЕМЕННОЕ ЧИСТИЛИЩЕ

АВТОР: КАРЛО ДЕ ФОРНАРО

НЬЮ-ЙОРК МИТЧЕЛЛ КЕННЕРЛИ 1917

АВТОРСКОЕ ПРАВО, 1917 ГОД КАРЛО ДЕ ФОРНАРО

ОТПЕЧАТАНО В АМЕРИКЕ

ПОСВЯЩАЕТСЯ М. Л. Р.

«Считается, что в этой стране у бедняка меньше шансов добиться справедливости, чем у богача».

— Вудро Вильсон, из речи в Чикаго 11 января 1913 года.

CONTENTS

PAGE

INTRODUCTION vii

THE TRIAL 1

THE TOMBS PRISON 5

THE PENITENTIARY 29

THE HOSPITAL 69

ВВЕДЕНИЕ

Эта книга — хроника тюремного опыта Карло де Форнаро: художника, писателя, редактора, революционера. Это рассказ о пережитом в знаменитой тюрьме Томс в Нью-Йорке и в пенитенциарном учреждении Нью-Йорка на Блэкуэллс-Айленд; хроника повседневной тюремной жизни, жестокости, тупости и мерзостей. Мрачные записки, со страниц которых то и дело проступают прекрасные человеческие черты: сочувствие, доброта и жертвенность людей, брошенных обществом в тюремную темноту лишь потому, что общество их боялось.

Книга начинается с заключения автора под стражу и заканчивается его освобождением или выходом на свободу. Это повествование о его наказании, однако в нем ничего не говорится о «преступлении», которое навлегло на него эту кару.

Это странная история об обстоятельствах, приведших его в тюрьму, и о беспрецедентном для Соединенных Штатов судебном процессе — обвинении в клевете на официальное лицо иностранного государства.

Карло де Форнаро приехал в Америку молодым человеком. Он родился в Калькутте (Британская Индия) в 1871 году в семье швейцарцев-итальянцев. Твердо решив стать художником, он учился сначала архитектуре в Цюрихе, а затем живописи в Мюнхене. Но, оказавшись в Америке, он обнаружил дефицит искусства и, когда его талант карикатуриста получил признание, обратился к журналистике.

Он начал в Чикаго, в старой газете «Таймс-Геральд», но большую часть своих работ выполнил в Нью-Йорке — в «Геральд», «Телеграф», «Уорлд» и «Ивнинг Сан». В 1906 году он отправился в Мексику навестить друга и остался там на три года.

Мексика сначала заинтересовала его — ее народ, проблемы, тлеющий огонь революции, — а затем поглотила целиком. Президентом Мексики был Порфирио Диас, чей долгий период у власти подходил к концу. Форнаро, будучи революционером в душе, увлекся политикой — увлечение опасное, особенно для радикала, выступавшего против режима Диаса. Заказные убийства, расправы и пожизненное заключение в оторванных от мира подземельях были обычными методами того времени, которыми подавляли оппозицию слабеющей династии Диаса.

Однако Форнаро, не испугавшись, занялся политикой. Он выбрал самый знакомый ему путь: организовал компанию и основал ежедневную газету в Мехико, став ее директором. Это произошло в конце 1906 года. Он руководил этой газетой более двух лет, внося свой вклад в разжигание революции, которая несколько лет спустя привела к падению правительства Диаса. Затем, в 1909 году, он вернулся в Нью-Йорк, чтобы продолжить борьбу в иной форме.

Он написал книгу под названием «Диас, царь Мексики», которая вышла в свет в Нью-Йорке в начале 1909 года. Ее перевели на испанский язык, и тысячи экземпляров контрабандой переправили через границу в Мексику. Книга произвела настоящий фурор; ее запрещали и преследовали; экземпляры конфисковали и уничтожали; тех, кто ее продавал, распространял, дарил или хранил у себя, ждало наказание. Тем не менее она широко распространялась из рук в руки — тайно, подпольно. Спрос на нее был настолько велик, а интерес столь остр, что в тех случаях, когда книгу было трудно достать, отдельные экземпляры продавались по пять и десять долларов.

Когда попытки остановить ее распространение среди мексиканского народа провалились, в ход пошли другие меры. Агенты режима Диаса прибыли в Нью-Йорк; они передавали Форнаро послания, наконец пришли лично и предложили ему 50 000 долларов за весь тираж с условием уничтожения всех будущих изданий. Однако они остались верны нравам той системы, которая столь долго грабила народ Мексики. Они прекрасно понимали, во сколько обойдется замолчать книгу Форнаро, — и предложили ему 50 000 долларов, потребовав при этом расписку на 150 000 долларов.

Они потерпели неудачу. Форнаро заявил им, что книга не продается ни для каких целей, кроме ее распространения, и ни за какие деньги он ее не утаит.

Агентам режима Диаса потребовалось некоторое время, чтобы осознать этот факт. Они не могли поверить, что на свете есть вещи, которые нельзя купить за деньги. Но, поняв это, они сдались и уехали. И тогда началась новая тактика, которая оказалась куда более эффективной.

Форнаро предъявили обвинение в уголовной клевете. Это был закономерный и вполне ожидаемый шаг. Агенты режима Диаса, выступая официально от имени Рафаэля Рейеса Эспиндолы — мексиканского конгрессмена и редактора правительственной газеты «Эль Импарсьяль», — подали жалобы в Большое жюри. Заседания Большого жюри носят секретный характер, и у Форнаро, разумеется, не было возможности защищать себя перед этим трибуналом. В иске утверждалось, что в своей книге «Диас, царь Мексики» Карло де Форнаро возвел уголовную клевету на Рафаэля Рейеса Эспиндолу, в результате чего Форнаро был официально обвинен. В числе прочих обвинений, выдвинутых против Эспиндолы в книге, было то, что он, используя свое положение редактора правительственной газеты, безнаказанно разрушал чужие репутации.

Форнаро арестовали 23 апреля 1909 года. Он заявил о своей правоте. Его освободили под залог в 1,000 долларов. 21 июня 1909 года суд удовлетворил ходатайство об отсрочке процесса, чтобы дать возможность подсудимому в обоснование своей позиции получить через судебные поручения или показания свидетелей из Мексики подтверждение правдивости содержащихся в книге и вызвавших нарекания обвинений против Эспиндолы.

Среди тех, кого Форнаро попытался привлечь в качестве свидетелей в свое оправдание, были самые видные люди Мексики. Это Франсиско И. Мадеро, возглавивший революцию против Диаса, ставший президентом Мексики и убитый, когда Викториано Уэрта установил в стране диктатуру; Ф. Иглесиас Кальдерон, лидер политической партии, на протяжении тридцати пяти лет последовательно боровшийся против системы Диаса и предоставивший большую часть материалов для книги Форнаро; Хериберто Баррон, член мексиканского конгресса и видный журналист из Мехико, а в последние годы режима Диаса — изгнанник из Мексики; а также другие не менее известные лица.

Однако план получения этих доказательств провалился. Свидетелям в Мексике «не разрешили» давать показания в пользу Форнаро; возможности добыть необходимые Форнаро показания не было, а если бы их и добыли, вывезти их из Мексики не удалось бы. Более того, его свидетелям угрожали расправой и репрессиями, если они хоть словом правды помогут Форнаро.

Те свидетельские показания, которые все же пытались представить в его защиту из Мексики, были отвергнуты; его адвокату в Мехико Диодоро Баталье, рискнувшему жизнью ради этого дела, запретили представлять его интересы. Зато представителю прокурора Нью-Йорка разрешили поехать в Мексику, и он представлял штат Нью-Йорк на тех слушаниях, которые проводились в Мехико в попытке собрать улики, необходимые для доказательства вины Форнаро.

27 октября 1909 года над Форнаро начался суд. Результат был предрешен. Форнаро признали виновным. 9 ноября его приговорили к одному году каторжных работ в городской тюрьме на Блэкуэллс-Айленд.

После вынесения обвинительного приговора Форнаро провел пять недель в тюрьме Томс: сначала в ожидании приговора, а затем, уже после осуждения, в период рассмотрения его ходатайства о выдаче удостоверения о наличии разумных сомнений, в котором ему было отказано. 4 декабря 1909 года его перевели в пенитенциарное учреждение на Блэкуэллс-Айленд для отбывания срока.

Две недели спустя, когда весть о приговоре долетела до Мексики, Рафаэль Рейес Эспиндола отправился на бой быков. Стоило ему появиться на трибунах, как толпа зрителей — а их собралось более двадцати пяти тысяч — подняла яростный крик, называя его «убийцей репутаций». В него полетели различные предметы, и под всеобщий свист и позор его изгнали с арены. Мексиканские газеты, комментируя этот инцидент, назвали случившееся «жестоким правосудием».

3 октября 1910 года Форнаро вышел на свободу. Он отсидел в тюрьме десять месяцев — полный срок своего заключения за вычетом двух месяцев за хорошее поведение, предусмотренных законами штата Нью-Йорк.

Спустя всего несколько недель после освобождения Форнаро из тюрьмы, после того как 20 ноября 1910 года в Мексике вспыхнула революция против Диаса, Форнаро предложили 25 000 долларов за то, чтобы он покинул Соединенные Штаты, если начнется расследование того, каким образом были подавлены или скрыты от суда свидетельские показания в его защиту.

Форнаро ответил отказом — точно так же, как он отказался от взятки за уничтожение своей книги и от безусловного помилования, которое, как его уверяли, будет даровано ему после отклонения его апелляции в Верховном суде. Никакого расследования по его делу так и не провели.

Но книга, из-за которой разгорелся весь сыр-бор, продолжала жить. Первый тираж «Диаса, царя Мексики» был полностью распродан, и свет увидела вторая редакция. Мексиканские революционеры до сих пор утверждают, что эта книга наряду с трудом Франсиско И. Мадеро «Президентская преемственность в 1910 году» оказала наибольшее влияние на свержение Порфирио Диаса.

СОВРЕМЕННОЕ ЧИСТИЛИЩЕ

СУД

Шел второй день моего суда. Вся эта процедура донельзя утомительна и монотонна. С одной стороны — со стороны обвинения, против меня, — дело сшито юридически безупречно; с моей же стороны никакой защиты практически нет. Окруженный мощными и тонкими политическими интригами, я пришел к выводу, что шансы на успех — или на спасение — у меня ровно такие же, как у знаменитого снежного кома в аду.

Учитывая мое безнадежное положение и беспомощность, я поражаюсь надменному и оскорбительному тону обвинителя. К чему это неуместное рвение — прихлопнуть столь ничтожного комара, как я?[1] Во время перерыва на обед до меня доходят слухи, что мой «потерпевший» и обвинитель крайне смущен и раздосадован каверзными вопросами прокурора, переводимыми переводчиком.

— Вы прохвост? — осведомился окружной прокурор.

— Нет, — запротестовал покрасневший мексиканец, — я всего лишь конгрессмен.

Оскорбления порой создают человеку репутацию, но насмешка убивает всегда, как признался мне однажды в Мехико мой мексиканский оппонент, добавив, что он никогда не обращал ни малейшего внимания на оскорбления или клеветнические выпады мексиканской прессы. Но в данном случае они заставили его передумать, и он дважды преодолел расстояние в три тысячи миль из Мексики, чтобы судить за клевету то, чего он даже не мог прочитать.

Наконец заседание завершается, и меня проводят через лабиринт в тюрьму Томс дожидаться решения присяжных.

Тюремщики интересуются подлинным значением и сленговым эквивалентом слова «прохвост» и кажутся разочарованными его банальным смыслом на фоне звуковой избыточности слова, сулившего столь многое. Все они почему-то уверены, что присяжные меня не осудят, но я придерживаюсь иного мнения.

Спустя два с лишним часа меня возвращают в зал суда, чтобы огласить вердикт присяжных. Я разглядываю старшину — седого, тощего человека с длинной шеей, чей воротник был на два размера шире нужного. Он говорит тихим голосом. Я не слышу его слов, но когда он умолкает и я вижу двух приближающихся ко мне мексиканских друзей-беженцев со слезами на глазах, моя участь становится ясна. Они хлопают меня по плечу и говорят ободряющие слова о том, какой резонанс этот обвинительный приговор вызовет в деле свободной Мексики. Вокруг меня толпятся журналисты и друзья. Неблагоприятный исход ожидался, тем не менее я слегка оглушен. Они просят сделать заявление, но у меня не находится подходящих слов. Я лишь улыбаюсь и смущенно говорю: «Такова жизнь. Чему быть, того не миновать». И тюремщики ведут меня через Мост вздохов.

СНОСКА:

[1] Ради справедливости по отношению к окружному прокурору следует добавить, что спустя более чем два года после суда он принес автору свои извинения в присутствии судьи Джона Дж. Фрески в Клубе прессы.

ТЮРЬМА ТОМС

Первое, что я помню, — это шмон (как выражаются на тюремном жаргоне), когда тюремщик проверяет карманы заключенного на предмет контрабанды.

Меня ведут в камеру, и за мной с лязгом захлопываются железные двери. С моих груди слетает глубокий вздох облегчения. Страшное психическое напряжение последних десяти месяцев, долгие бессонные ночи бдения, осознание нависшей угрозы — все это развеялось, словно нездоровый туман, и я чувствую себя спокойно, защищенно, надежно отгороженный от сикариев и головорезов мексиканского царя.

Добрые друзья присылают необходимые для удобства вещи, и я осматриваю свое будущее жилище.

Камера просторная, с трех сторон отгороженная сплошной сталью; воздух, свет и вентиляция поступают через решетку; две железные койки прикреплены цепями к одной из стен и на ночь откидываются вниз; есть проточная вода для умывания, питья и гигиенических нужд. Электрическая лампочка и небольшая деревянная скамья завершают обстановку.

Ранним утром я знакомлюсь с заключенным, который с готовностью предлагает мне свои услуги в качестве гида и наставника.

Мы прогуливаемся по просторному коридору, который окружает тюрьму по периметру в виде эллипса и соединительной галереей разрезает ее пополам, напоминая цифру 8. Три яруса стальных клеток уходят под самый потолок, и их можно разглядеть, если подойти вплотную к стене напротив наших камер.

Заключенные на верхних ярусах расхаживают туда-сюда: одни в одну сторону, другие в противоположную, точно беспокойные звери в неволе. Какой-то молодой арестант повисает на прутьях решетки и строит нам гримасы, напоминая обезьяну в гигантской клетке.

Бок о бок с прожженными уголовниками и физиономиями, прямо просящимися на виселицу, мы замечаем с виду утонченных и вежливых аристократов преступного мира: опустившихся парней, мошенников с благочестивыми лицами, карусельщиков, надутых сутенеров и женоподобных типажей. Попадаются и крепкие на вид работяги, пара мафиози из «Черной руки», бродяга-другой, несколько негров, двое китайцев.

Шофер в крагах, кепке и автомобильном костюме вышагивает в обнимку с франтоватым молодым карманником. Они кричат, смеются, разговаривают, поют, свистят; а поверх всего этого раздается шарканье сотен ног — они ходят, без конца ходят туда-сюда.

Взгляд на расположенные друг над другом стальные клетки наводит на мысль об их схожести с кругами Дантова Ада; завершает картину сравнение моего ментора с Вергилием, однако этот сарказм пропадает впустую, поскольку передо мной самый прозаический фальшивомонетчик.

Он сообщает мне, что на верхнем круге содержатся убийцы, ожидающие суда; выше — обвиняемые в крупной краже, затем идут те, кто попался на мелкой краже, и так далее.

У нас на первом этаже пространства для ходьбы побольше, чем у тех, что наверху. В боковых стенах имеются четыре ряда зарешеченных окон, обеспечивающих скверную вентиляцию и еще более скверный свет. В воздухе стоит едкий, затхлый запах. Гул городского движения со стороны Центр-стрит отчетливо пробивается сквозь тюремный галдеж.

Мой компаньон — болтливый и неиссякаемый сплетник; его познания в области тюрем, пенитенциарных учреждений и судебных процедур поражают; это настоящая ходячая тюремная энциклопедия. Ему около сорока лет, и двадцать из них он провел за решеткой — то в Синг-Синге, то в тюрьме на Острове, то в Томсе. Очень бледный, гладко выбритый, довольно пухлый, он говорит резким шепотом, что производит неприятное впечатление от обладания этим жутковатым багажом знаний. Когда он расспрашивает об外ние мире или говорит о нем, то становится похож на ребенка, интересующегося дивной, далекой страной.

Мой сосед справа — южанин. Он застрелил человека, который обманом выудил у него все деньги, и провел несколько месяцев в Синг-Синге; теперь его этапировали обратно в Томс для нового суда. Смуглый, с жгучими глазами, черными волосами и землистым цветом лица, худой, спокойный, с размеренными манерами и речью, он рассказывает мне о своем деле и о том, что толкнуло его на это убийство, которое, по его утверждению, было совершением самообороны. На мой вопрос, смирился ли он с возвращением в Синг-Синг, он ответил сверкающими глазами: «Я покончу с собой, чем вернусь в эту дыру».

I

Поскольку нам запрещено иметь при себе ножи или бритвы, те, кому требуется ежедневное бритье, поднимаются на верхний круг в парикмахерскую.

В очереди стоит знакомое лицо — молодой человек, работавший официантом в кафе на Бродвее. Ожидая суда по обвинению в соблазнении, он не растерял своих румяных щек и мальчишеских манер.

Те, кто может себе это позволить и не в силах есть тюремную баланду, заказывают еду из ресторанов на воле. Молодой парень с вместительной корзиной предлагает нам завтрак в виде хлеба, пирогов и кофе; он также торгует сигарами, сигаретами, писчей бумагой, марками и всякой мелочью.

Около девяти утра нас запирают, и нам разрешают покупать газеты у разносчика. Я просматриваю ежедневную прессу и замечаю, что они начинают обращать внимание на это дело о клевете. Появилось несколько передовых статей, одна из которых подписана Уильямом Рэндольфом Херстом; его заступничество в моем деле было смелым поступком, поскольку ставило под удар его интересы в Мексике. Почта огромна: приходят десятки вырезок из иногородних газет. Неизвестный врач из Калифорнии присылает чек, рабочий из Сент-Луиса — однодолларовую банкноту в помощь борьбе.

Мой первый посетитель показался мне видением с чужой планеты. За холодными и угловатыми прутьями решетки я чувствовал себя неловко и нетерпеливо.

Мне сообщают, что двое свидетелей видели брата президента и видного мексиканского юриста, поджидавших оглашения моего вердикта на первом этаже здания уголовного суда. Эти двое адвокатов были главными кукловодами, дергавшими за ниточки за кулисами, и, получив радостную весть, они поспешили телеграфировать ее в Мексику.

После визита нас выпускают из камер на прогулку, которая проводится трижды в день: утром, в полдень и вечером.

Видеться с заключенными разрешено всем посетителям, но не чаще раза в день. Надзиратели и надзирательницы обыскивают визитеров, и я то и дело слышу жалобы на высокомерное и грубое поведение этих людей, кажется, напрочь лишенных способности различать кого бы то ни было; они обращаются со всеми с одинаковой жестокостью и бестактностью — с признанными судом виновными, с подследственными и с невиновными гостями.

Журналисты навещают меня чуть ли не ежедневно.

Мой друг и адвокат К—— навещает меня каждый день в зарешеченной комнате, отведенной для этих целей. Когда я спускаюсь к нему, кто-то указывает мне на особую комнату, в которой я узнаю банкира Морза, совещающегося со своими адвокатами. Мои друзья из «Нью-Йорк уорлд» присылают посла в лице репортера, предлагающего свою поддержку и помощь. Я тронут их добротой и верностью.

В ожидании приговора дни пролетают стремительно, словно на крыльях. Мой адвокат по делу Ж—— навещает меня однажды вечером и сообщает, что некто доложил судье, будто я хвастался, будто отделаюсь простым штрафом. Я делаю решительное опровержение, но бесплодность протеста очевидна. Цель этой закулисной мышиной возни — не допустить назначения штрафа, который могли бы выплатить друзья.

Уголовная клевета является мисдиминором, а предельное или максимальное наказание составляет один год в пенитенциарном учреждении либо штраф в размере 500 долларов, либо и то, и другое.

Прокуроры надеются тюремным сроком запугать меня настолько, чтобы я принял помилование или смягчение приговора, вынудив меня тем самым принять их милость и предотвратив дальнейшее расследование определенных процедур.

Поступает предложение заявить протест через моего посла. Подобная процедура дала бы судье право предложить мне выбор: либо возвращение в Европу, либо отбывание одного года в пенитенциарном учреждении. Мексиканское правительство предпочитает избавиться от моих возмущений в этой стране и вовсе не горим желанием способствовать популяризации добровольного мученика.

Мои подозрения по поводу этих маневров усиливаются, когда я узнаю историю молодого лондонского камердинера, обокравшего своего хозяина, которому при вынесении приговора предложили альтернативу: возвращение в Англию или пять лет в Синг-Синге. Молодой лакей с величайшим усердием просветил меня насчет своего дела и выгоды от принятия меньшего из двух зол. Я размышлял над этим инцидентом и гадал, не был ли случай с лакеем тонким намеком, исходившим из макиавеллиевских голов, заинтересованных в моем исходе. Адвокат по делу Ж—— намекнул на целесообразность обращения к губернатору о милосердии в случае проигрыша апелляции. Также предлагалось подать протест послу. Я отклонил оба предложения.

II

Я познакомился с заключенным из камеры в нескольких шагах от моей, прямо по соседству с душевыми. Невысокого роста, почти мальчик, смертельно бледный, темноволосый, с резкими чертами лица, этот молодой английский карманник представлял собой новый тип в моем ограниченном опыте общения с преступниками.

Каждый день после полудня мы пьем чай в пять часов у него в образцовой камере. Стены обклеены репродукциями фотографий знаменитых красавиц сцены. Он предлагает мне почетное место — старое, шаткое, но удобное кресло, принадлежавшее Гарри Тоу.

Кровать, скамья, абсолютно все украшено вырезанными с бесконечным терпением бумажными узорами. Чай превосходный, к нему прилагаются сгущенное молоко, печенье Хантли и Палмер, масло и апельсиновый мармелад. Хозяин каморки редко общается с арестантами; говорит, что все тут забито осведомителями. На вопрос, не подозревает ли он меня, он улыбается и замечает, что в его профессии необходимы глубокое и разностороннее знание человеческой природы, холодная голова, непроницаемая маска и величайшая ловкость рук и пальцев.

С величайшим добродушием он отвечает на мои расспросы о своем детстве и обстоятельствах, толкнувших его на воровство, а заодно излагает свою жизненную философию. Его отец и мать были ворами, и воровать его научили едва ли не с пеленок. Полем его деятельности была вся Европа.

Вскоре после приезда в Нью-Йорк его арестовали, и хотя детективы не нашли у него никаких краденых вещей, его все равно приговорили к семи годам тюрьмы в Синг-Синге на основании его старого криминального прошлого, присланного Скотланд-Ярдом.

Принимая во внимание послужной список и национальность этого человека, невольно задаешься вопросом: почему его не выслали обратно в Англию, вместо того чтобы обременять налогоплательщиков штата Нью-Йорк расходами на его содержание в течение семи лет?

III

Вечером мою беседу с мошенником прерывает появление Лупо и нескольких его подельников по «Черной индустрии» (Черной руке). Стоя у стены во время обыска, он отказывался отвечать на любые вопросы как по-английски, так и по-итальянски.

Темные усики придавали его злодейскому лицу еще более зловещий вид, в то время как черные бегающие глаза озирали окрестности. Один из его приятелей что-то пробормотал, но тот лишь зарычал, приподняв уголки рта и обнажив зубы в злобном презрении. Поистине он производил впечатление волка, угодившего в капкан, но все еще свирепого и не сдавшегося.

Мы останавливаемся у камеры бедного немца, запертого по обвинению в попытке самоубийства. Он безутешно рыдает, как ребенок, и слезы катятся по его изнуренному и кроткому лицу. Одежда и белье у него такие же бедные и грязные, как и лицо; волосы растрепаны. Он заламывает руки в отчаянии и стонет: «Почему они не дали мне умереть с миром?» Он остался без работы, без друзей и без гроша в чужой стране, и когда попытался покончить со своими мучениями, его заперли в тюрьму. Утешить его кажется совершенно безнадежной затеей.

Безобидный на вид старик с белыми волосами и бородой привлекает всеобщее внимание чудовищностью своего поступка. Он убил собственную дочь, школьную учительницу, когда та выходила из школы в окружении своих маленьких учеников. Причин его поступка никто не знает. Судья только что приговорил его к электрическому стулу, но сам он выглядит меньше всего обеспокоенным, пока в его камере ищут спрятанное оружие и приставляют к нему усиленную охрану на ночь. Итальянский священник принимает его исповедь прямо в камере. На вопрос о мотивах столь немыслимого деяния он медленно отвечает, что предпочитает смерть дочери ее жизни в качестве проститутки. «Моя жизнь в руках Бога», — шепчет он, складывая руки в молитве. Утром его отправят в Синг-Синг.

IV

Заключенные-помощники, убирающие этажи и камеры и застилающие наши кровати, — в основном мелкие сошки из пенитенциарного учреждения. Несмотря на арестантские робы в полоску, один из них похож на греческого атлета; его темные кудрявые волосы, волевой подбородок, прямой нос и мышцы, проступающие сквозь полосатую рубашку на шее и руках, вызывают уважение и восхищение у сокамерников.

Мой помощник — слабовольный с виду субъект, который вечно клянчит чаевые, чтобы сыграть в азартные игры со своими подельниками на верхнем этаже. Жена засадила его за неуплату алиментов. Будучи вполне способным зарабатывать на жизнь и содержать жену с тремя детьми, он признается, что не в силах противостоять магии азартных игр. Тюрьма ничуть его не исправила; напротив, теперь-то он может играть в азартные игры сколько душе угодно!

Детектив, арестовавший меня по ордеру, просит о встрече и в качестве предлога ссылается на дружбу ко мне. Он ничуть не смущен и не обижен, когда ему заявляют, что я тщательно выбираю друзей среди равных себе. Совершенно скромно он признает, что является лишь детективом по мелким кражам, однако теперь горит желанием выяснить, кто и что стоит за политической игрой в моем деле. Получив совет применить дедуктивный метод Шерлока Холмса, он удаляется в полном отвращении.

V

На следующее утро меня, прикованного наручниками к молодому арестанту в сопровождении двух десятков мужчин, ведут в сборный отсек. Это место невозможно описать приличными словами, но я с уверенностью могу утверждать, что более грязного, омерзительного уголка в Нью-Йорке не существует. Зловоние настолько тошнотворно, что остаток дня я маюсь раскалывающейся головной болью.

Прождав около часа, я предстаю перед добродушной на вид женщиной-пробатором, которая просит адреса друзей, способных написать судье, и интересуется деталями моего дела, не прозвучавшими во время процесса. Она также умоляет меня составить письмо с изложением этих фактов, чтобы успеть показать его судье до вынесения мне приговора. Результат нулевой, так как судья уже составил собственное мнение насчет моего дела.

Молодой человек, прикованный к моему запястью, уходит в зал суда за приговором. Возвращается он бледный, дрожащий, едва не падающий в обморок, и способен лишь хрипло шепнуть, что утром его отправляют на каторгу на четыре года.

Еще один товарищ по несчастью — ожидающий суда итальянец. Он возмущен, даже взбешен обращением с ним окружного прокурора. Его случай — абсолютный рекордсмен: его вызывают на допрос двухсотый раз подряд без передачи дела в суд. Так они изматывают человека, принуждая его признать вину.

Худой темноволосый парень с отталкивающей внешностью, подозреваемый в убийстве приятеля, рассказывает о «допросах с пристрастием» в полицейском управлении.

По его словам, проведя двое суток в камере без еды и воды, он был доставлен перед очи нескольких замаскированных детективов. Раздетого догола, его заставили встать на металлическую решетку с раскаленными докрасна шипами, а когда он попытался соскочить, вся банда сыщиков набросилась на него, избивая кулаками и ногами и возвращая на место.

Без передышки и остановки ему в быстром темпе выкрикивали вопросы; если ответы запаздывали, его нещадно лупили кулаками; когда ответы казались неудовлетворительными, в ход шли грязнейшие и мерзчайшие оскорбления — его дразнили и высмеивали, стремясь разозлить и развязать язык.

Ему не давали сосредоточиться. Его терзали грызущий голод, пересохшее горло, лихорадочная жажда; болезненные саднящие раны от разбитых губ и кровоточащих зубов, два заплывших синяка под глазами и необходимость постоянно подпрыгивать на радиаторе, чтобы не обжечь ступни.

Затем его искушали, вкатывая стол со скатертью, уставленный аппетитными дымящимися блюдами, искрящимися напитками и дорогими сигарами. Подобно Танталу, он получал лишь тычки и насмешки всякий раз, когда пытался прикоснуться к еде или питью. Между тем детективы с аппетитом пили и ели едва ли не у него перед носом, пили за его здоровье и выдыхали ему в лицо ароматный дым сигар.

Они продолжали эти истязания несколько часов кряду, пока его тело и разум не исчерпали запас прочности; после чего он рухнул на пол в глубоком обмороке.

VI

Наконец мне велят явиться перед судьей, которому предстоит вынести мне приговор. Меня приковывают наручниками к негросу, и мы карабкаемся в «автозак» — фургон с лавками вдоль стен, наглухо запирающийся снаружи и с крошечными отверстиями для вентиляции. На улице собирается толпа зевак, желающих поглазеть на наше унижение. Зал заседаний суда набит битком. Одно за другим оглашаются приговоры нескольким подсудимым. Я замечаю там кое-кого из своих верных друзей; они выглядят бледными и испуганными.

Вызывают мое имя. С меня снимают наручники, и я останавливаюсь у барьера лицом к судье.

Вместо того чтобы слушать, как мудрый судья изрекает свой мудрый верприговор, я зачарованно слежу за одинокой мухой, которая с визгливым жужжанием кружится в колеблющемся ореоле света прямо над его макушкой. Мне интересно, что судья ел на обед. Мои абсурдные размышления неожиданно прерывает фраза, произнесенная громче остального текста.

«…Форнаро, приговариваетесь к одному году каторжных работ в пенитенциарном учреждении…» Муха умолкла, так как судья поднял голову и посмотрел на меня.

Мой адвокат К—— выбегает вон. Он должен попытаться получить удостоверение о разумных сомнениях, служащее отсрочкой приговора; в противном случае ранним утром меня отправят в пенитенциарное учреждение.

Пока идут эти процедуры, меня временно переводят в старую тюрьму, кишащую ползающими паразитами. К счастью, спустя несколько часов меня возвращают в мою камеру в Томсе ожидать, одобрят удостоверение или отклонят. Но в документе, разумеется, отказывают — как я и предполагал, и как, думаю, знал мой адвокат. Это была призрачная надежда.

Вечером мне приносят письмо и просят расписаться в получении. Написанное по-испански, оно представляет собой выпад против вице-президента Мексики Корраля, которого обвиняют в том, что он снабдил меня деньгами для публикации «Диаса, царя Мексики», а затем бросил на произвол судьбы. Этот плод испанской фантазии состряпан злейшим врагом Корраля в надежде устранить того из гонки за вице-президентский пост. Но я отказываюсь подписывать эту бумагу.

Еще одна сказка рождается непосредственно в офисе окружного прокурора: мне заявляют, будто им достоверно известно, что президент Гватемалы Кабрера, заклятый враг Порфирио Диаса, выделил мне 5000 долларов на издание моего пасквиля.

Из Мексики прибывает друг и передает устное послание от Рамона Корраля, который интересуется, действительно ли я уполномочивал агента вести переговоры о продаже моей книги за 50 000 долларов, поскольку он сомневается в подобных заявлениях. Мы пишем ответное письмо, извещая вице-президента, что он прав в своих подозрениях и что мнимый агент просто пытается вымогать деньги путем мошенничества.

Меня навещает профсоюзный лидер и предлагает финансовую помощь в борьбе. Поскольку в пенитенциарном учреждении деньги не понадобятся, я предлагаю инициировать в Конгрессе расследование преследований мексиканских либералов американскими чиновниками на территории нашей страны. Обещание дают и выполняют семь месяцев спустя.

VII

Две сестры милосердия навещают заключенных во время прогулочного часа; они раздают фрукты и свободно, без тени испуга гуляют среди мужчин, которые относятся к ним с огромным уважением. У одной из них добрые и умные глаза за крупными стеклами в золотой оправе, а говорит она размеренным и властным голосом светской женщины. В отличие от прочих тюремных миссионеров, они не занимаются религиозной пропагандой путем раздачи трактатов и брошюр; их позиция — милосердие, смирение и реальная польза.

Протестантские пасторы, раввины и даже один теософ приходят спасать нас вопреки нашей воле. Их манера поведения зиждется на воинствующей добродетели и агрессивной религиозной конкуренции — или заразе. Какой-то проповедник приходит в ярость из-за того, что я отказываюсь смотреть на его брошюрки или слушать его ребяческий бред; в конце концов он начинает вести себя настолько нагло и оскорбительно, что мне приходится прогнать его от дверей своей камеры.

ПЕНИТЕНЦИАРНОЕ УЧРЕЖДЕНИЕ

«Покуда нация пригревает группу лиц, уполномоченных вершит наказания, покуда существуют тюрьмы, в которых подобная братия способна эти кары воплощать, такая нация не имеет права называть себя цивилизованной».

Послание, выцарапанное на тюремной стене Франсиско Феррером.

Было ясное декабрьское утро, когда с борта катера, перевозившего меня через реку, я разглядел очертания пенитенциарного учреждения, примостившегося на южной оконечности Блэкуэллс-Айленд. Это было мое первое знакомство с ним, и произведенное им зловещее впечатление оказалось столь угнетающим, что мое сердце едва не упало, когда я переступил порог роковых ворот.

— Эй, ты! Ты куда прешься? Снимай свои перчатки! — рявкнул жесткий, зчный голос, пока я стоял в ожидании перед конторским окошком, перечисляя свои анкетные данные и сдавая личные вещи на хранение. В старой тюрьме я обнаружил в очереди еще шестерых новичков.

Тюремный цирюльник обстриг нам волосы, после чего нам приказали сбросить гражданскую одежду и принять душ. Пока мы пытались обсушиться двумя маленькими полотенцами для рук, нам к ногам швырнули тюремное белье и полосатые робы.

Брюки оказались решительно длинноваты, пиджак и тряпка, которую понапрасну именовали жилетом, — оба чересчур коротки; завершала эту униформу унижения и позора кепка, надвинутая на самые брови. Костюм Арлекина выглядел не столь нелепо, как наш, латанный, перелатанный и тысячу раз штопанный после долгих лет носки поколениями многострадальных каторжан.

Тюремное руководство, полагаю, заслуживает похвалы за бережливость, но я не могу отделаться от мысли, что, облачаясь в эти потертые и потрепанные карикатуры на форму, мы подвергаем риску свое здоровье.

В фотобудке за душевыми нас фотографируют для личного дела («мугают»); рыжий веснушчатый парень снимает наши бертильоновские мерки, фиксируя даже «родимые пятна» и прыщи. На шею поверх черной хлопчатобумажной куртки мне вешают черную табличку длиной в фут с белыми цифрами, и велят делать приветливое лицо, пока камера фокусируется на моем профиле и анфасе.

На скамейках в ожидании своей очереди сидит дюжина заключенных. Все они старые, седые, голые и дрожащие: старые нарушители, рецидивисты, бродяги, пьяницы, бомжи; худые, бледные, побитые, с нездоровой анемичной кожей, красными носами, рыбьими глазами, одутловатыми лицами, огромными руками и узловатыми, неуклюжими ступнями, посиневшими от холода.

Один очень старый человек привлекает мое внимание своей неподвижностью, всеобщей бледностью и необычайной худобой, сквозь которую отчетливо проступает контур мышц, напоминая мне статую святого Варфоломея в Миланском соборе, держащего собственную кожу на руке наподобие банного халата.

Косой и почти слепой, этот старик, перешагнувший отпущенный человеку семидесятилетний рубеж, кажется, не в силах припомнить свое имя, профессию или социальный статус.

— Бродяга, должно быть, — комментирует надзиратель.

Выясняется, что он глух, и сосед подталкивает его лоክм, выкрикивая в самое ухо:

— Скажи «да»!

— Есть, сэр! — торопливо откликается старик.

Эти общественные отбросы в понедельник отправляются в работный дом.

Позже нам отдают приказ отмыть и вычистить маленькие стеклышки в окнах главного тюремного корпуса. Мимо нас с любопытством поглядывая проносятся заключенные-помощники в щегольских новых полосатых костюмах, с отутюженными брюками и кепками. «За что загремел?» — «Сколько судья впаял?» — главные вопросы, задаваемые шепотом.

Старую тюрьму пронизывает едкий, затхлый, тошнотворный запах; она едва освещена унылым сероватым светом, просачивающимся сквозь крошечные окошки. Надпись на стене свидетельствует о дате постройки — 1864 год. Мне показывают камеру, в которой умер босс Твид.

Внезапно вспыхивают электрические лампочки, и звонок начинает трезвонить громким, металлическим, настойчивым звуком, очень похожим на стартовые звонки в метро. Тяжелый, автоматический глухой шум вдалеке возвещает о приближении шагов возвращающихся с работ арестантов. Чеканя шаг, каждый отряд в сопровождении своего надзирателя, более тысячи человек промаршировывают мимо стола старшего надзирателя.

Все разнообразие возрастов, фигур, физиономий, выражений лиц предстает перед моими изумленными глазами. Молодые парни с румяными щеками и простодушными лицами; крепкие мужчины с пушечными ядрами вместо голов, широкоплечие, угрюмые или бесстрастные; толстяки с дряблыми животами и жизнерадостными физиономиями; согбенные и поседевшие от старости старики; медлительные и апатичные юнцы с женоподобными ужимками; пара калек с палками или костылями, а позади колонны, покачиваясь, плетется паралитик, ведомый товарищем. Все они проходят чеканным шагом на немецкий манер.

Порой раздается команда замедлить шаг или остановиться, и арестанты продолжают перебирать ногами в ритмичном шаге, почти соприкасаясь телами, создавая иллюзию огромной сороконожки, исполняющей жуткую макабрическую сарабанду.

Правильные черты лиц попадаются редко; кажется, будто некий высший скульптор оставил свое творение незавершенным или намеренно сохранил в грубых набросках. Лбы либо чересчур выпуклые, либо слишком скошенные, глаза глубоко запавшие или навыкате, носы слишком большие или слишком маленькие, рты чувственные или жестокие, подбородки массивные или слабые.

Улыбающиеся или хмурые, агрессивные или равнодушные, угрюмые или приветливые — все эти разнообразные выражения и жесты прочерчены в резком светотени, образуя карикатуру, достойную кисти Франса Халса или Микеланджело.

Мои глаза впитывают это калейдоскопическое, гнусное, невероятное зрелище. Как художника меня завораживает, гипнотизирует это фантастическое шествие человеческих зебр, перечеркнутых широкими полосами серого и черного цветов, на фоне четырех тюремных ярусов, с добавлением цветовых акцентов в виде темно-синей формы и золотых пуговиц надзирателей.

Как человека меня шокирует и отталкивает этот гротескный, унизительный парад.

Неужели это и впрямь ад или всего лишь Страшный суд, задаюсь я вопросом?

— А ну в строй, лентяй! — рявкает краснолицый надзиратель, потрясая передо мной дубинкой. Так меня возвращают из грез к действительности.

I

Меня запирают в старой тюрьме на ночь — в мою первую ночь в пенитенциарном учреждении.

Кровать из железного каркаса с натянутым на него грубым брезентом, два дешевых хлопчатобумажных одеяла, соломенная подушка, большое ведро с крышкой и питьевая чашка — вот и весь набор моих удобств. Это суровая простота в самом худшем смысле. Коровать занимает всю длину камеры; места для ходьбы нет, разве что передвигаться боком от параши до двери. Сидя на топчане в полуобороте, упираясь спиной в стену, вытянуть ноги к противоположной стене можно только в согнутом положении.

Этажный дежурный подходит к камере с криком «Вода!». Пока он наливает ее из большой канистры в мою чашку, я вглядываюсь сквозь прутья в его лицо. Бледные черты, орлиный нос, жестокий рот и желтые глаза делают его похожим на тропическую падальщиковую птицу. Я настолько зачарован его порочным и сатанинским видом, что позволяю воде из чашки пролиться на пол.

Он бормочет проклятия — «негромко, но сквозь зубы» — и возвращается мыть пол.

Я пытаюсь занять себя старым журналом, но мой разум словно не способен сосредоточиться на долгом усилии; я читаю, однако воображение блуждает по бесконечному кругу без начала и конца.

Холод лютый; тонкие серые одеяла не дают никакой защиты. Все мое тело бьет и трясет в неконтройруемой дрожи, как при сильной лихорадке, зубы стучат, как кастаньеты, подыгрывающие испанскому фанданго. Я закуриваю сигару и смотрю, как дым медленно, лениво клубится по камере, пока не превращается в вуаль между потолком и полом и наконец не опускается на мою койку бледным, прозрачным саваном.

Вентиляция, судя по всему, отсутствует, но я продолжаю дымить в надежде прокурить камеру и заглушить зловонный запах.

Все вокруг стихло, нарушаемое лишь редкими стонами больного. Наконец электрическая лампочка в ногах кровати гаснет, и я остаюсь в темноте.

Я ложусь в постель в одежде, включая кепку и ботинки, рассчитывая согреться таким образом и надеясь забыть свои беды в блаженном сне.

Но покоя для меня, похоже, нет.

Стоит моему телу выделить немного тепла, как тучи клопов сбегаются на него и начинают жестокую, непрекращающуюся атаку. Когда же мне удается забыться сном из-за ослабления их укусов, меня будит холодный воздух под холстом, который морозит мне спину и заставляет менять положение.

Ужасные кошмары вскидывают меня от малейшего погружения в дремоту. Горло пересохло, будто моим последним обедом был песок, и я беру жестяную чашку, чтобы сделать глоток; к моему абсолютному отчаянию, в ржавой, грязной чашке оказывается дыра, и вся вода вытекла на пол.

Мне снится, что камера с ее массивными стенами, сочащимися зловонием и сыростью, уменьшается в размерах, сдвигается вокруг меня, как гармошка, пока дверь камеры не становится размером с замочную скважину, в которую я ловлю последний глоток воздуха; но вместо воздуха мне в горло устремляется бесконечный, прохладный, освежающий поток воды. На беду же, сильнейшая жажда будит меня, и я направляюсь к двери камеры, слабым, хриплым шепотом прося воды.

Охранник обрывает меня грубым, нетерпеливым голосом: «Где, черт побери, я тебе ее достану?»

И при этом я слышу, как вода звонко капает из крана в полную бочку на первом этаже!

Я пытаюсь силой философских размышлений направить свои мысли к прошлым и приятным воспоминаниям, но нынешнее бедствие настолько деспотично и непреодолимо, что все физические, моральные и интеллектуальные страдания мира словно сосредоточились в пределах нескольких квадратных футов этого подземелья. Мой крестный путь начался. Я с ужасом думаю о том, что мой разум может не выдержать напряжения непрекращающейся агонии, и самоубийство кажется простым выходом.

Вся абсурдность этого порыва очевидна, ибо моя смерть в этой грязной камере, подобно крысе в норе, принесла бы радость тем, кто ответственен за мое здесь нахождение; к тому же это потрясло бы и опечалило моих самых близких людей.

Чего стоят все мои стойкость и философия, если они не могут укрепить и сосредоточить мою волю в самый решающий, мучительный и отчаянный момент моей жизни?

Почему мой тренированный разум должен рассыпаться, как спичечный коробок, и разрушиться под воздействием физических пыток, душевных страданий и морального унижения?

Разве страдание — не величайшее из испытаний, необходимое, очищающее и возрождающее? Почему бы терпеливо и мужественно не дождаться часа расплаты, достойного олимпийских богов?

Я считаю удары своего сердца, чтобы иметь представление о течении времени. Минуты словно замерли у источника времени; они сочатся с трудом, так, будто каждая из них представляет собой эоны воспоминаний и переживаний; будто каждая пытается доказать, что в расчете вечности они столь же значимы, сколь и столетия. Собрав воедино все физическое усилие воли, я вцепляюсь в прутья и сжимаю зубы, чтобы остановить грозящее мне безумное разрушение разума. Волны отчаяния, терзающая боль, безумный бред медленно отступают под натиском, словно побежденная армия. Воображение усмирено, воля повернула рубильник и осветила истинное внутреннее «я», пока я стою и смотрю сквозь стальные решетки на окна противоположной стены. Я чувствую себя спокойным, безмятежным и сильным.

Внезапно, словно иллюстрируя состояние моего духа, из серо-голубой дымки за проемом медленно поднимается большой, светящийся розовый диск.

Солнце, славное солнце! Оно беззвучно выплывает, величественное сквозь марево, подобно миражу, возвещающему о наступлении лучших и более обнадеживающих дней.

То же самое солнце я видел восходящим в Индии, Египте, Италии, Мексике, в самых разных обрамлениях классической и тропической красоты; но никогда оно не казалось мне столь божественным, столь совершенным, столь драгоценным, как тем страшным утром.

II

В 6 часов утра бодрая металлическая трель возвещает о новом дне — и это воскресенье. С лязгом и в быстром темпе отпираются двери камер, и на каждом ярусе вся вереница заключенных шествует по галереям вниз на первый этаж к длинной железной раковине, разделенной на маленькие грязные бадьи, наполненные мутной водой.

Наши омовения совершаются в быстром военном стиле; те, кто недостаточно силен или проворен, чтобы пробиться к тесному корыту до того, как прозвучит команда «Шагом марш!», вынуждены возвращаться в камеры наполовину умытыми или грязными. Иногда какой-нибудь мешкающий упрямо продолжает умываться; тогда гневный голос грубо нападает на него: «Давай шевелируйся, чертов бродяга, разве ты не слышал? Шагом марш!» А охранник «охаживает» его дубинкой по спине, толкаля и пихая всю дорогу до галерей в качестве напоминания о необходимости более быстрого подчинения.

Вернувшись в камеры, каждый человек становится во фрунт за дверью, держа руки на решетке, ожидая, пока надзиратель пересчитает людей, пока не отдаст приказ: «Закрыть», и с оглушительным шумом все железные двери захлопываются в унисон. Затем после короткого отдыха звонит колокол к завтраку, и мы маршируем в столовую.

Какое угнетающее, фантасмагорическое скопление людей предстало перед моими глазами! Ряд за рядом стриженые серые головы, черно-серая полосатая одежда, непрерывно движущаяся рябью, создавая подобие гигантской, призрачной, содрогающейся тигровой шкуры. Тусклый свет из зарешеченных окон снижает тональность до мрачного уровня и усиливает расплывчатость, тревогу и смятение в моем уне.

На скамьях и за узкими столами размещается от пятнадцати до двадцати человек в ряд; а в двух столовых сидит более тысячи заключенных.

Завтрак подается в помятых невысоких мисках, наполненных картофельным хашем с солониной, который чередуется через день с овсянкой и сиропом. Ржавые жестяные чашки наполовину заполнены несладким буроватым прозрачным варевом, которое заключенные давным-давно прозвали «тюремной бурдой».

Но хлеб, испеченный из пшеницы и кукурузной муки, очень хорош. Поднятая рука служит сигналом для получения дополнительного ломтя хлеба, который разносит заключенный, и когда он попадает к вам в руки, его обычно уже потрогали десять или пятнадцать разных, мягко говоря, нечистых рук.

Мужчины едят жадно и в большой спешке, кашляя, жуя, чавкая; хрюкая и фыркая, как свиньи с пятачками в корыте. Мой слабый аппетит не улучшается от этого обескураживающего зрелища, и моя порция быстро проглатывается соседями.

По обеим сторонам зала за нами следят надзиратели, стоящие у стены или восседающие на высоких табуретах и поигрывающие своими палками.

Справа от меня находится добродушно выглядящий надзиратель с пулевидной головой и сонными глазами; с другой стороны — маленький, жилистый, тошнолицый, носатый надзиратель с белыми усами и злыми орлиными глазами, который при малейшей проволоке пускает в ход не только самую скверную брань, но и дубинку.

После «кормежки» наступает парад с парашными ведрами. Каждый заключенный несет собственное ведро во двор позади тюремного здания, выходящий фасадом на Бруклин. Куинсборо-бридж на севере, двумя опорами стоящий на острове и соединяющий Бруклин и Нью-Йорк, кажется гигантским на горизонте.

Воздух холодный, бодрящий, освежающий после томительной ночи. Вся тюрьма шествует колонна за колонной к отверстию правильной формы, куда мужчины по очереди выливают грязную воду и испражнения, пока старый заключенный орудует внутри длинным шестом, чтобы отверстие не забилось. Чистый утренний воздух не в силах развеять невыносимое зловоние тысячи грязных ведер, усиленное едким запахом хлорной извести, которую бросают в наспех вымытые бадьи.

III

День отдыха без чтения, занятий или каких-либо физических упражнений мучителен; до крайности невыносим.

С четырех часов субботнего дня до восьми утра понедельника, за исключением недолгой свободы на приемы пищи, мы заперты в своих камерах. Нет никаких упражнений, никакой работы на протяжении почти сорока часов. Большинство случаев помешательства в тюрьме происходят из-за этого вынужденного бездействия и скопления спёртого воздуха в камерах. Даже надзиратели, которым приходится инспектировать верхние ярусы, стремительно бегут по галереям, накрепко зажав носы.

В надежде прертать это страшное однообразие я посещаю католическую мессу утром и протестантскую службу днем. Единственным восхитительным и изысканным бальзамом для нашего изнуренного ума является музыка органов, сопровождающая пение гимнов заключенными.

Часовня на втором этаже переполнена заключенными; по одну сторону сидит несколько женщин в больших чепцах с козырьками, закрывающих их лица, чтобы они не кокетничали с мужчинами.

Один заключенный сообщает мне, что меня бы наказали «к стене», если бы меня поймали на посещении обеих служб. При малейшем нарушении правил, как я узнаю, провинившегося волокут к главному тюремному корпусу и заставляют стоять лицом к стене, порой целыми днями без еды и воды, — и нет никакого способа узнать, какие правила существуют и сколько их вообще.

По будням начальник тюрьмы останавливается с расспросами и наказывает в зависимости от состояния своего духа, желудка или, возможно, погоды.

Обед состоит из супа из бобов, моркови, чечевицы или картофеля; мяса с овощами или солонины с капустой и «тюремной бурды». На ужин дают несладкий чай, вареную колбасу или красное желе с хлебом.

Предвкушение еще одной такой же ночи, как прошлая, наполняет мой разум беспокойством, тревогой и страхом. Воспоминание о ней навсегда выжжено в моем сознании. Но, к счастью, она оказалась не столь ужасна. Было плохо, но ни одна другая ночь уже не сможет сравнить по кошмару с первой ночью, проведенной мной в этом месте.

IV

Утром нас отправляют в новый корпус тюрьмы. Старые бродяги отправляются в работный дом, а мы ждем своей очереди на распределение в мастерские в зависимости от наших приговоров и работы или профессии. Распределение труда среди нас выглядит странно и загадочно. Мясника, например, отправляют работать в каменный карьер, контрабандиста — в кухонную бригаду, юриста — в «шкуродерную бригаду», женоподобного малого — в угольную бригаду, официанта — в сад; медвежатника отправляют шить носки, а меня отправляют в портняжную мастерскую.

В этом простом распределении труда мы узнаем много такого, что окажется весьма полезным и доходным, когда мы снова выйдем в большой мир.

Я наконец один в своей новой камере, просторной, чистой, просторной. Я могу сделать семь-восемь шагов из угла в угол, как зверь в клетке.

Стальные кровати прикованы цепями к стенам; вместо грязного холста на раму натянута стальная проволока, но нет ни матраса, ни простыней, какие были в Томсе. В углу также стоят закрытое ведро и жестяная чашка. Решетки прочные, но тем не менее через большие окна напротив наших камер проникает много воздуха и света. К нашему нехитрому скарбу добавляются два небольших ручных полотенца и кусок хозяйственного мыла.

Номер моей камеры — 23, она последняя в нашем ряду, на втором ярусе, где содержатся мужчины, работающие в портняжной мастерской. Мастерские стоят вместе в отдельном здании между тюрьмой и рекой, на стороне Бруклина. Мастерские, где делают щетки, обувь, кровати, а также портняжная и ремонтная мастерские находятся под одной крышей и подчиняются подрядчику. В мастерских выполняются самые разные работы: ремонт, раскрой и пошив одежды для выходящих на свободу заключенных; работают машины, выпускающие нижнее белье и носки; изготавливаются, набиваются и сшиваются матрасы. В одном конце большого помещения на возвышении сидит надзиратель, в то время как другой обозревает его с другого конца.

Хотя заключенным запрещено разговаривать, они тем не менее общаются так свободно, будто этого правила не существует. Когда я попытался задать соседу вопрос, он шипящим звуком велел мне замолчать — но на вопрос ответил. Его губы не шевелились, но я слышал его речь едва различимым шепотом, который был бы неслышен в десяти шагах.

Поначалу очень трудно следовать этому новому способу ведения беседы, так как в повседневной жизни привычно следить за глазами и губами человека, слушая его голос. Но через некоторое время слух привыкает к этому и натренировывается улавливать малейшие звуки, ускользающие от нетренированного уха надзирателя.

Заключенные никогда не смотрят в лицо собеседника или на его губы; они смотрят прямо перед собой и разговаривают на манер чревещателей, но вместо громкого и четкого тона шепчут вполголоса. Провевших годы в тюрьме мужчин всегда можно узнать по их монотонной шепчущей манере и почти лишенным выражения лицам. Такая форма речи необходима во избежание наказания.

Под предлогом помощи мне молодой заключенный подходит к моей стороне мастерской. Он показывает мне сложный узел механизмов машины, которая выпускает неразрезанную ткань для заключенных. Позже ее раскраивают и шьют из нее тюремное белье.

Наверху машины катушки непрерывно подают нить. Следует проявлять осторожность и не использовать методы «саботажа», поскольку наказание безжалостно применяется подрядчиком, который, кажется, обладает над нами такой же властью, как и начальник тюрьмы.

Мой другой товарищ — молодой русский матрос, здоровый на вид, светловолосый и вполне мирный, когда его оставляют в покое. Он предупреждает меня, что мой участливый наставник — «осведомитель», который доказывает свой статус, давая мне самые подробные инструкции о том, как успешно организовать побег.

Я спрашиваю, почему он сам не применил свои методы на практике, и в оправдание он заявляет, что его собираются освободить со дня на день.

Затем он снабжает меня бумагой, карандашом и мылом; и даже предлагает отправлять за меня письма. Когда я отвечаю, что писать мне некому, он зачитывает бесконечный перечень правил и рассказывает, как их обходить и как поддерживать дружбу с надзирателями.

Он открывает моему изумленному слуху подпольную систему связи с внешним миром. Имея деньги и друзей, заключенный может получить любую контрабанду, какую пожелает: наркотики, газеты, спички, письма — приходящие и уходящие — виски, бумагу для письма и ручки, марки, лакомства, табак. Мой ментор провел в пенитенциарном учреждении год за преступление «карусели», или многократного голосования в день выборов. Главарь банды, который платит ему за работу, приглядывает за ним из своих бруклинских притонов.

Перед нами стоит длинный стол, за которым сидят старые заключенные, не делая и вида, что работают. Пока они ведут себя тихо, их никто не замечает. Некоторым из них на вид за семьдесят; с печальными лицами, бледные, согбенные, почти почтенные в своей старости. В большинстве своем это старые воры-форточники и карманники, обломки и неудачники своей профессии. Они сидят как изваяния, молчаливо, терпеливо, час за часом, год за годом, пока в один прекрасный день кто-нибудь из них не окажется окоченевшим в своей камере, и тогда четыре полосатых заключенных и надзиратель в роли носильщика не унесут его в большом черном гробу в морг.