«Современное чистилище»

Один надзиратель, хорошо знавший начальника, заметил: «У него душа лакея — оскорбляет подчиненных и пресмыкается перед начальством».

XII

Около дюжины женщин-заключенных приходят дважды в неделю, чтобы швабрами вымыть деревянный пол больницы. Большинство из них — цветные; белые женщины либо стары и увядшие, либо молоды и имеют потрепанный вид. Очень немногие из них отличаются утонченностью или привлекательностью. Мелкая кража — это преступление, за которое большинство из них отправляют в тюрьму.

Две чернокожие женщины, молодые и довольно бандитского вида, моют пол. Они сидят в тюрьме за то, что ограбили мужчину на улицах Нью-Йорка. Мужчина так и не вернул свои 800 долларов.

Поскольку заключенные вечно пытаются шутить и флиртовать с уборщицами, тех обычно отправляют в ванную комнату, пока работа не будет закончена, за исключением лежачих больных.

Я обнаружил, что между мужчинами- и женщинами-заключенными вовсю идет переписка. Один молодой зек сильно увлекся белокурой спортивной девчонкой, и они шли на огромный риск, передавая друг другу любовные записки. Я стал доверенным лицом в их романе. Некоторые пассажи звучали так: «Я люблю тебя, я люблю тебя, куда ты задевал табак?»... «Я мечтаю о тебе день и ночь... Достань мне маслица»... «Ты была самой симпатичной из всех, кого я видел... Не забудь положить спички у основания лестницы».

Женщины не получают еженедельную пайку табака, положенную мужчинам, и в результате вынуждены клянчить табак и спички у мужчин.

Всю работу по дому — такую как застилание постелей, подметание, готовку и подачу на стол в доме начальника, в апартаментах помощника начальника, а также в общежитиях надзирательниц и надзирателей — выполняют женщины-заключенные.

Одна пожилая ирландка во время отбывания срока так любовно заботилась о детях бывшего начальника тюрьмы, что всякий раз, когда ее срок подходил к концу и ее освобождали, ее пагубное пристрастие поощряли и даже специально спаивали, после чего арестовывали и снова приговаривали к пенитенциарному учреждению как рецидивистку, год за годом, пока дети начальника не подросли настолько, чтобы заботиться о себе самим.

До того как вошло в практику постоянное проживание врача в тюрьме, доктора навещали пациентов раз в день; хирурги приезжали только на операции. Операционную всегда с большой гордостью показывают посетителям, но никогда — «карцер».

Рассказывали, что однажды ночью, в более ранние времена, когда постоянного врача не было, женщина-заключенная всполошила тюрьму пронзительными криками. У нее начались схватки. В отсутствие доктора и начальника тюрьмы надзирательницы не осмеливались открыть камеру. Позже вызвали молодого врача из городской больницы. Он заглянул сквозь прутья решетки, после чего повернулся и заявил, что к утру женщина будет в полном порядке. Когда на следующий день дверь камеры открыли, женщина оказалась без сознания, а ребенок был мертв — задушен или задохнулся.

На днях я впервые зашел в женское отделение, чтобы занести лекарства и забрать наше белье. Женское отделение находится под одной крышей со старой тюрьмой, где я провел первые две ночи. Их разделяет стена, но камеры и ярусная система те же самые.

Камеры размером примерно 3 на 7 футов имеют серые, сырые, сальные, массивные стены без какой-либо вентиляции.

Оглядываясь по сторонам, я заметил много женщин, сидевших в своих камерах; некоторые работали снаружи, занимаясь шитьем или вязанием, другие подметали или мыли ярусы или пол.

Мое внимание привлекли две женщины с младенцами на руках. Третья, молодая, довольно хрупкая и красивая девушка-зэчка, сидела на стене и шила. Рядом с ней, словно боясь пошевелиться, стояла маленькая девочка трех-четырех лет, с темными кудрявыми волосами, румянцем на щеках и большими черными серьезными глазами. Она смотрела на меня с грустной, тоскливой улыбкой, напоминающей женщин кисти да Винчи.

Мое воображение перенесло меня в зал суда, где малышка стояла рядом с матерью, слушая приговор; я думал о том, как она делила с ней камеру в Томсе; как ее везли в пенитенциарное заведение в «автзаке» с прикованной к другому зеку матерью; как каждую ночь она спала в тесной, темной, смрадной камере за решеткой и замком; как она ела тюремную баланду и целыми днями сидела за серыми стенами, не видя ни солнца, ни неба, ни цветов — только полосатых заключенных, надзирательниц и стальные решетки.

Невинный ребенок, должно быть, видел все эти странные происшествия и гадал, что всё это значит. И когда-нибудь, когда она вырастет в женщину или станет матерью, она вспомнит всё, она узнает, что жила с матерью в тюрьме. Она припомнит позор, унижение — и клеймо этого позора останется выжженным на ее душе до конца ее дней.

XIII

Ни один месяц не обходится без того, чтобы какого-нибудь заключенного не привели в больницу под наблюдение, чтобы определить, сумасшедший он или притворяется.

Начальник и надзиратели вечно подозревают заключенных в симуляции болезни или помешательства. Как правило, зеки не любят подолгу задерживаться в больнице, так как им не разрешают курить, а время без какой-либо работы тянется очень медленно и тоскливо.

Из Томса до суда привезли невысокого, коренастого, бородатого итальянца с диким взглядом. Он не притрагивался к еде, и тюремщики из Томса опасались, что он может отдать коньки у них на руках.

Шестерым мужчинам и одному врачу, сидевшим у него на руках, ногах и животе, потребовалось вливать ему стакан молока через резиновую трубку, засунутую в ноздрю. Это была тошнотворная процедура, и к счастью, ее не повторяли.

Нам приходится одевать и раздевать его каждое утро и вечер. Примерно в шесть часов утра он начинает расхаживать туда-сюда от ванной комнаты до эркера, на расстояние около двадцати пяти шагов; и он продолжает это делать весь день напролет, без отдыха и пауз, до девяти часов вечера. Каждые пятнадцать минут или около того он выкрикивает на распевный южный манер: «О! Джорджо Вашингтон! Начальник этой великой тюрьмы! Моя дорогая жена! Мои прекрасные маленькие дети!» А затем он смотрит на часы и добавляет: «И Святой Дух часов!»

После того как его укладывают спать, он натягивает на голову простыни, но каждый час высовывает голову и, как кукушка в швейцарских часах, повторяет свою монотонную историю.

Все не могут уснуть — и пациенты, и надзиратели. В первую ночь дежуривший старый надзиратель попытался его угомонить, но безуспешно; тогда он встал в изголовье кровати, выжидая момент, когда мужчина снова откроет голову и затянет песню.

Мы затаив дыхание ждали наступления ожидаемой минуты. Внезапно показалась голова, и старый надзиратель отвесил ей сокрушительную оплеуху мокрым полотенцем, оборвав «Джорджо Вашингтона» на полуслове; голова мгновенно нырнула обратно под простыни до конца ночи.

Через две недели мужчину наконец отправили обратно в Томс. Хотя за все это время он поел всего один раз, потребовалось с полдюжины крепких мужиков, чтобы одеть его и сдать шерифу.

Однажды в минуту просветления он попросил меня достать ему еды, за которую был готов заплатить. Затем он умолял меня написать его жене, а когда письмо было написано и адресовано, он снова сошел с ума, разорвал его на мелкие кусочки и возобновил свои странствующие безумные круги.

Из работного дома перевели молодого поляка лет двадцати пяти. Лицо у него синее, губы кровоточат от побоев. Нам тоже приходится одевать и раздевать его, как ребенка. Когда приносят еду и велят есть, он плачет; когда кто-нибудь с ним заговорит, он плачет; он хнычет и ведет себя как испуганный младенец в незнакомом месте. У него тело мощного портового грузчика и менталитет новорожденного ребенка.

Здесь есть заключенный, страдающий манией самоубийства. Тем из больничных, кто не сумасшедший, приказано следить за ним и не давать ему навредить себе. Это тот самый человек, который пытался утопиться, бросившись в реку. Нам приходится держать аптечку запертой, а хлебный нож — спрятанным.

Однажды ночью он подождал, пока все заснут, затем прокрался в ванные комнаты, взял стоявшую на холодильнике бутылку с лекарством и с жадностью выпил огромное количество, прежде чем бутылку успели вырвать у него изо рта. Он сильно болел два дня. К счастью, в бутылке был всего лишь «Каскара Саграда» — мощное слабительное.

В другой раз он попытался даже воткнуть себе бритву в горло, пока заключенный-цирюльник его брил. И тем не менее каждый раз, когда запирают или отпирают зарешеченную дверь, он, кажется, смертельно боится, что кто-то идет его пристрелить.

На днях он сидел рядом со мной, пока я читал, и вдруг наклонился ко мне и с дрожащими ноздрями, хриплым, испуганным шепотом спросил по-немецки, друг ли я ему.

— Конечно, — ответил я. — Чем я могу тебе помочь?

— Они собираются пристрелить меня сегодня ночью! — сказал он. — Достань мне хлебный нож, чтобы я мог перерезать себе горло, или какого-нибудь яду, чтобы покончить с собой.

Я попытался его успокоить, но он пребывал в состоянии крайнего ужаса. Поэтому, посчитав это лучшим решением, я предложил ему то, что он считал ядом. Он выпил это быстро и с огромным удовольствием, с блестящими глазами и болезненной, злорадной ухмылкой с нетерпением ожидая смерти, которая должна была наступить. Но смерть не приходила; лекарство оказалось всего лишь сильной дозой соли. Это второе слабительное зелье эффективно излечило его от суицидальной мании, поскольку в конце концов он пришел к выводу, что все якобы яды в больнице были лишь ловушками и обманом.

Через несколько месяцев двое мужчин с бумагами прибыли из лечебницы Маттеаван и засыпали его вопросами, ответы на которые один из них записывал. Бедный немецкий сапожник был перепуган насмерть и отвечал на вопросы так, будто от этого зависела его жизнь.

Среди прочего его спросили, зачем он бросился в реку.

— Учиться плавать, — последовал его быстрый ответ.

Пока мы готовили его к отправке в психиатрическую лечебницу, он всхлипывал и плевался, перепуганный и невнятный; и слезы текли ручьями по его круглому, толстому, детскому лицу.

XIV

Больница превратилась в своеобразную обсерваторию для душевнобольных. Но далеко не всех заключенных, проявляющих признаки безумия, приводят в больницу.

Содержание в камерах без работы и прогулок с полудня субботы до утра понедельника и наказание в карцере — вот что служит причиной большинства случаев помешательства.

Когда предполагаемые душевнобольные заключенные не пытаются покончить с собой или не поднимают тюремное отделение по ночам своими криками, их обычно держат в одиночной камере — иной раз неделями напролет, — пока наконец их не навестят врачи и не объявят сумасшедшими.

У итальянского разносчика, который утверждал, будто был несправедливо осужден за покупку краденой медной проволоки, через несколько дней после прибытия на остров в камере обнаружили две жестяные кружки. Одну кружку оставил освободившийся заключенный, другая принадлежала ему. Хотя он не мог знать о нарушении правил, надзиратель приволок его к стене. Когда тюремный смотритель пришел вершить «правосудие», он выслушал рассказ надзирателя, а затем велел заключенному объясниться. Тот попытался объяснить на своем ломаном английском, что нашел кружку в камере; но смотритель нетерпеливо разрубил гордиев узел, заявив: «Никаких твоих проклятых оправданий! Два дня в карцере!»

Результат не заставил себя ждать. Несчастный разносчик, и без того обезумевший от мысли о несправедливом приговоре и доведенный до болезни тревогой за судьбу своих беспомощных жены и детей, не смог вынести еще этого удара судьбы; этого наказания за то, чего он не понимал, в виде страшных пыток в кромешно темной камере, без еды и воды, за нарушение неведомых правил — и под этим натиском он сломался окончательно. Когда он вышел из карцера, он, по словам надзирателя, «совершенно рехнулся».

Какое-то время нам было не до отдыха — приходилось следить за разносчиком; даже его ботинки пришлось убрать из-под кровати, так как он пытался бить себя каблуками по черепу.

К моему великому ужасу, меня положили спать рядом с его кроватью. С полдюжины раз он пытался себя задушить, а утром в день своего освобождения, пока я спал повернувшись к нему спиной, он прыгнул на мою кровать, как кошка, и своими мощными руками попытался задушить меня до смерти. Заключенные пришли мне на помощь; и когда его спросили о причине покушения на мою жизнь, он хладнокровно заявил, будто сделал это потому, что я подписал смертный приговор ему в девять часов утра.

Когда позже мы спустили его вниз, он отказался сменить полосатый костюм на гражданскую одежду и кричал, что решил умереть в карцере ровно в девять часов. Его жену пришлось вызывать с улицы 54-й Стрит, и только она уговорила его одеться и отправиться домой.

Религиозный маньяк был передан под нашу опеку за неделю до своего освобождения. Его излюбленным бредом было то, что он проповедует в пустыне. Когда надзиратель приближался, чтобы заставить его замолчать, он поднимал правую руку и, с вылезающими из орбит глазами и испуганным выражением лица, громовым голосом кричал: «Vade retro satanas!» («Изыди, сатана!») «Говорю тебе, ибо написано: Господу Богу твоему поклоняйся и Ему одному служи!»

В минуты просветления он был молчалив и угрюм; а когда ему указывали на его странное поведение, он отвечал, что по вне приливу к голове жара чувствует приближение приступа.

Его религиозные проповеди, не дававшие нам спать по несколько часов ночью, прерывались вылазками под кровати и столы, причем он лаял собакой на каждого, кто пытался его остановить. В те моменты он изображал знаменитого бульдога Родни Стоуна.

Еще одним пополнением нашей коллекции умалишенных стал гигантский негр; но, к счастью, проявления его расстройства наблюдались лишь перед едой, когда он опускался на колени у стола, читая молитву, но отказывался от любой пищи.

Даже из Маттеавана нам прислали человека, который считался излечимым. Это был мускулистый немецкий матрос с низким лбом, говоривший на дурном, неграмотном немецком и еще худшем английском. Из-за травмы ноги его подняли наверх, и когда доктор раздел его, мы увидели, что все его тело покрыто синими и красными татуировками — примитивными и детскими рисунками обнаженных фигур, которые напоминали мне некоторые шедевры Матисса.

Каждые несколько часов он испуганным шепотом спрашивал нас, не видим ли мы, как мебель и стены качаются, будто при землетрясении. По ночам он указывал длинным пальцем на потолок, где, по его утверждению, видел небольшое отверстие, из которого надзиратель высовывал голову, осыпая его скверными ругательствами и крича, что вскоре его казнят на электрическом стуле.

В остальном он был безобиден; а иногда развлекал нас рассказами о своих приключениях с женщинами в Маттеаване.

Подобно большинству безумцев, он спал очень мало, просиживая на кровати всю ночь напролет, крепко сжимая в руках два костыля и настороженно поджидая надзирателя, который должен был его казнить.

Однако опрометчивая угроза размозжить голову помощнику Ричарду лишила его столь необходимых, но опасных костылей.

XV

Врач прислал еще одного пациента. Он казалось настолько больным и слабым, что просто удивляло, как он вообще может стоять на ногах. Это был бедный еврей, страдающий желудочным заболеванием. Истощенный, желтый, с выражением сильнейшего страдания на лице, изрезанном глубокими морщинами, с недельной щетиной и длинным заостренным носом, он походил на больного стервятника.

Когда он умолял об особой пище, санитар саркастически предложил ему на выбор филе-миньон с картофелем или котлеты с зеленым горошком. Доктор, однако, понял, что если не посадить его на специальную диету, мужчина умрет у него на руках.

Его приговорили к двум месяцам тюремного заключения за кражу двух пачек сигарет, и судья не осознавал, что это был его смертный приговор. Упрямство, с которым этот человек цеплялся за жизнь, поражало; оно вновь явилось примером удивительной жизнестойкости его расы.

Он вечно нарушал распоряжения врача. Однажды днем он попытался встать с кровати, но упал, и судно со всем своим содержимым вылилось на него и на весь пол. Я бросился ему на помощь, но — в тюрьме я никогда не чувствовал себя здоровым — зловоние оказалось настолько удушающим, что мне стало дурно, я на мгновение засомневался и был вынужден отвернуться. Двое заключенных, подошедших ко мне, увидели мое болезненное лицо и с улыбкой сказали: «Ничего страшного, начальник; иди к окну, подыши свежим воздухом. Мы тут за тебя все уберем».

Все удивлялись, как бедняге удавалось поддерживать теплившийся огонек жизни в теле, состоявшем из одних костей и кожи.

Однажды ночью сквозь сон мне показалось, что я слышал его зов. Приподнявшись на раскладушке, я услышал его хриплый, дребезжащий шепот, звавший ночного санитара: «Ох, мистер... пожалуйста, дайте мне воды! Стакан воды! Я умираю!»

Санитар, спавший, закинув ноги на стол, проснулся, посмотрел в сторону пациента, переменил положение ног и крикнул: «Ах, заткнись, жидяра!»

Я встал и принес ему стакан воды. Он поблагодарил меня и прошептал: «Я умираю! Я не хочу умирать в тюрьме!»

Я попытался ободрить его мыслью о том, что через две недели он выйдет на свободу; но он покачал головой. Ужас запечатлелся на его мертвенно-бледных чертах. «Пожалуйста, я не хочу умирать в тюрьме», — повторял он.

Это были его последние слова.

XVI

Мальчик со светлыми волосами, голубыми глазами, розовощекий и белокожий, как девочка, скромный, как монахиня, учтивый и мягкий в речах, точно лорд Фаунтлерой, поднялся наверх для операции по поводу опухоли. Ему дали два с половиной года тюрьмы за продажу кокаина. Эту смертоносную дрянь ему дал как-то друг, когда он простудился. Он не знал, что это такое, но почувствовал удивительный прилив бодрости и новую силу, так что его болезнь словно испарилась. Реакция оказалась ужасной, но он пристрастился к наркотику; а поскольку денег на покупку дури у него не было, он начал торговать ею — как ради прибыли, так и чтобы иметь возможность добыть ее для себя. Из-за своего возраста и и без того слабой воли он стал легкой добычей для дурной компании, в которую вскоре попал. Его отец, мать и сестры были респектабельными и законопослушными людьми среднего класса, но они, казалось, оказались не в силах справиться с теми особыми обстоятельствами, в которые он попал.

Теперь, оказавшись за решеткой, он, похоже, осознает опасность своей слабости и говорит о том, что вернется домой, чтобы трудиться среди своих.

Когда он снова поправился, его отправили вниз работать в механический цех. Меньше чем через два месяца он снова оказался в больнице — его нужно было оперировать по поводу другой опухоли.

Какая трансформация! Вместо кроткого, воспитанного, раскаявшегося молодого грешника мы увидели бледного юного головореза с усмешкой на губах, который шел с опущенными плечами, выдвинутым вперед подбородком, согнутыми руками и сжатыми кулаками, подражая «гориллам», ищущим неприятностей.

В его речи тоже произошла разительная перемена. Там, где раньше было мало индивидуальности или колорита, теперь обнаружилось живописное изобилие богохульств; имена существительные, определения и знаки препинания выражались короткими, но до крайности скверными словами.

Когда мы отметили эту поразительную перемену, он ответил, цедя слова сквозь зубы: «Да бросьте вы заливать! Заговариваете как проповедник. Я больше не сопляк. Когда я отсюда выберусь, я такое отмочу, что вы остолбенеете. Сечете?» И он в знак высшего презрения сплюнул на пол в сторону. Но когда мы рассмеялись над его позерством и напускной бравадой, он покраснел от гнева и досады.

Судя по всему, когда его после первой операции спустили вниз, его поселили в одну камеру с известным взломщиком, который взялся обучать и натаскивать его с тем расчетом, чтобы использовать паренька в качестве подручного после освобождения. Несколько недель спустя его наставник присоединился к нему в больнице, но в отличие от своего словоохотливого ученика, которому быстро приказали «заткнуть пасть», он был замкнут и скрытен насчет своей жизни и планов.

Но однажды вечером в сумерках, когда мы оба смотрели из зарешеченных окон на силуэт Нью-Йорка, эта замкнутость дала трещину, и медвежатник поведал мне о своей жизни.

Это был один из тех редких моментов, когда даже сильный и порочный дух колеблется и сомневается; когда сердце его переполняется отвращением и беспросветностью земных странствий. Поза раскаяния рассеялась как дым, стоило лишь спросить его, неужели нельзя заработать на жизнь честным путем.

— Ничего не выйдет, — сказал он. — Легавые не дадут мне шанса. Они выследят меня и подставят, если я не отстегну бабки. Это борьба не на жизнь, а на смерть. В конце пути меня ждет либо Синг-Синг, либо электрический стул. Надежды нет. Я буду жить и умру уголовником.

Два года спустя я вычитал, что моего приятеля-медвежатника и его дружков поймали при попытке взорвать сейф самым дерзким и научным способом. И всю шайку приговорили к длительному сроку в Синг-Синге.

XVII

Еврейский карманник — один из пациентов, которых подозревают в симуляции. Молодой врач предложил мне понаблюдать за ним, и когда я доложил о результатах, он заявил, что убедился в своих подозрениях, однако не стал сразу отправлять его в камеру, так как там его подвергли бы наказанию.

Тем временем он помогает нам и развлекает рассказами о своей превратной судьбе. Сначала я не мог понять, что с ним такое. Он не мог пройти и шагу, чтобы не дернуть головой назад. Я думал, что он страдает каким-то особым нервным заболеванием мышц шеи. Когда я расспросил его об этом, он признался, что это привычка, выработанная годами бессознательного, но очень полезного наблюдения за тем, не преследуют ли его сыщики. Даже в больнице, зная, что за ним никто не идет, он то и дело бросал быстрые взгляды назад.

Он рассказал нам, что в последний раз, когда его поймали детективы, его отвели в штаб-квартиру и устроили ему допрос с пристрастием. Поскольку он отказывался признаваться, храбрые сыщики в масках избивали его до тех пор, пока он не потерял сознание, и даже выбили два передних зуба. Благородный начальник сыщиков пообещал, что если он не станет жаловаться в газеты, то он позаботится о том, чтобы его отправили в тюрьму всего на год, а не вверх по реке на несколько лет.

В больнице у нас несколько карманников. Один из них отпустил бороду: это еврей, высокий, худой, но мускулистый, и когда он идет в ночной рубашке в умывальню, он похож на карикатуру на одного из пророков своей веры.

Он вызвался втирать мне в тело серную мазь, как велел доктор. Сила его мускулов и тисочная хватка его рук были почти невероятны. Когда он брал меня за руку, чтобы сделать массаж, я чувствовал, что он запросто мог бы сломать ее быстрым ударом; но при этом он был очень мягок и любезен.

Рыжего чахоточного, который в приступе гнева и ревности убил свою жену и ребенка, привели из тюрьмы Томс в ожидании суда. Он в повелительном тоне потребовал, чтобы я что-то для него сделал. Я повторил ему лекцию, которую читал негру-бульдогу, но тот вышел из себя, начал пеной исходить у рта и поносить меня в приступе дикой и безумной ярости.

Я ничего не ответил, чувствуя, что он не отвечает за свои поступки, и оставил его в покое. Мину L: пятнадцать спустя он зашел в умывальник, где я мыл пузырьки из-под лекарств. Я был твердо уверен, что мне придется защищаться от нападения. Однако вместо этого он принялся извиняться за свое неоправданное поведение, добавив, что, когда он теряет над собой контроль, он не ведает, что говорит и делает; что гнев ударяет ему в голову, как яд, и полностью затмевает рассудок. Он умолял меня простить его и принять его извинения.

Это уже третий раз, когда заключенный приносит извинения за то, что вышел из себя и позволил себе бранные слова в мой адрес.

Я спросил одного из извинившихся заключенных, думает ли он, будто я промолчал из страха перед ним. «Нет, — ответил он. — Тот, кто теряет самообладание, и есть тот, кто боится. Тот, кто никогда не злится, никогда не боится; он сильнее из двоих».

XVIII

Я провел в больнице три месяца, прежде чем начал подозревать, что никогда не избавлюсь от кожной болезни, пока ношу те испачканные и заштопанные полосатые брюки, которые мне выдали по прибытии. Поэтому я умолил больничного надзирателя разрешить мне получить новые или хотя бы чистые брюки. Он велел мне спуститься вниз к столу главного надзирателя. Прием, оказанный мне главным надзирателем, не стал неожиданностью, но его вне вспышка гнева и несдержанный язык немало меня озадачили. Стоило мне приблизиться к нему, как он резко повернулся и заорал: «Какого х... тебе надо?»

Прежде чем я успел закончить свою просьбу, он перебил меня и, грозя мне кулаком, завопил: «Пару брюк! Подумать только, этот пижон из больницы захотел новые штаны! Проваливай обратно в свою больницу, грязный бомж. Ты, ...! Убирайся!»

Я медленно повернулся назад, не отвечая, и меж тем пытался сообразить, как в голове рассерженного надзирателя уживаются столь разные социальные крайности — пижон и грязный бомж!

Когда я рассказал об этом инциденту моему больничному надзирателю, тот покачал головой, назвал главного надзирателя неотесанным, тупым животным и пообещал поговорить об этом с помощником. На следующий день посыльный принес мне новенькие полосатые брюки, которые выглядели вполне прилично и сидели отлично после тех лохмотьев, что я носил столько времени.

XIX

Больницу навещает множество врачей. Иногда приходят молодые студенты из городской больницы, затем аристократичные и знаменитые хирурги, оперирующие тяжелейшие случаи, специалисты, врачи всех рангов и мастей; их сопровождает маленький доктор, живущий на самом верхнем этаже. Его зовут Б. Дэвидсон. Он настолько мал ростом, что кажется почти школьником; очки — единственное, что выдает в нем человека в возрасте. Но он весьма эффективен, скрупулезен и — что в тюрьме просто поразительно — гуманен в своем обращении с заключенными.

Тюремный смотритель и надзиратели постоянно чинят препятствия его работе, так как он не желает прислушиваться к их мнению о заключенных, которые, по их словам, сплошь симулянты. У них хватает наглости противопоставлять свое невежество и ненависть к арестантам профессиональным знаниям и человечности доктора.

Паренька с опухолью на спине целую неделю продержали взаперти в камере и не разрешали показаться врачу, потому что надзиратель утверждал, будто тот симулирует. Доктор рассмеялся, когда рассказывал эту историю. «Представьте себе, кто-то симулирует опухоль размером с кокосовый орех!»

По мнению большинства тюремных надзирателей, каждый записавшийся к больным — начинающий симулянт. Больной должен заявить об этом своему надзирателю, после чего о нем докладывают главному надзирателю. Если они диагностируют случай как симуляцию, заключенного мягко отталкивают обратно в строй; но если арестант вопреки их вердикту настаивает, что болен, его запирают в камере — выздоравливать без врача или гнить там до тех пор, пока даже помощь доктора не станет бесполезной.

Большинство случаев чахотки, паралича, безумия или любых внутренних расстройств считаются симуляцией. Только когда человек ломает конечность, разбивает голову или когда у него «высыпает» какая-то болезнь, его считают искренним.

В больницу привели крепкого молодого матроса, который работал со мной бок о бок в портняжной мастерской. Он изменился до неузнаваемости, я едва узнал его. Мне пришлось спросить его имя и помнит ли он, как работал со мной в одной мастерской, прежде чем я убедился, что это тот же самый человек.

Его продержали запертым в камере целую неделю, прежде чем доктору позволили его навестить, и тогда выяснилось, что он страдает брюшным тифом. Между тем он ел пищу из жестяных тарелок, которые мылись на кухне.

К заключенному, который корчился в невыносимых муках от зубной невралгии, заходили дважды. Поскольку кариеса обнаружить не удалось, его наказали, насильно вырвав из челюсти три абсолютно здоровых зуба.

Этот случай молодой помощник врача с большим юмором пересказал двум своим товарищам, которые готовили пациента к операции.

Главный надзиратель силой заставил новичка надеть сшитые в тюрьме ботинки, из пятки которых торчал гвоздь. Когда тот запротестовал, его обругали, оскорбили и пригрозили наказанием, если он не наденет именно эти ботинки. Два дня несчастный ковылял по работе на кухне, изо всех сил пытаясь унять острую боль в пятке от ржавого гвоздя. Его нога начала опухать, и, доведенный болью до отчаяния, он в конце концов отказался работать, пока не увидит врача. Когда доктор осмотрел его, то обнаружил, что у него заражение крови на стопе, и беднягу пришлось продержать в больнице более двух месяцев.

Случайно выяснилось, что мальчишка, работавший в пекарне, болен отвратительной венерической болезнью.

Молодой доктор не вынес преследований этой системы и с отвращением уволился.

Новый доктор — бледнолицый субъект с зелеными глазами, судя по всему, наркоман. Он разбрасывает по всей больнице шприцы для подкожных инъекций морфия; и любой желающий может получить укол по первому требованию. К счастью для нас, задержался он ненадолго.

Однажды ночью нам не давали спать раздирающие душу пронзительные вопли, доносившиеся из комнаты на верхнем этаже, которую занимал доктор. Как выяснилось позже, он принял передозировку морфия.

На следующий день он появился в больнице, покачиваясь из стороны в сторону, тяжело дыша и издавая глухой звук, словно поврежденные мехи. Его тело тряслось, как в лихорадке, руки дрожали в поисках опоры; и все это время он стонал, хныкал, хрипел. Он опустился на пол в сидячее положение и принялся ловить воображаемых мух на рукавах.

Нам пришлось отнести его наверх и уложить в постель. На следующий день он ушел.

Сменивший его врач — молодой человек, производящий впечатление сочувствующего и толкового специалиста, однако ему нужно держаться за место, поэтому он подчиняется приказам надзирателей-консультантов, которые ставят диагноз до того, как ему разрешат осмотреть пациентов или отправить их в больницу.

XX

Разговоры за нашими трапезами за больничным табльдотом, хотя и ведутся вполголоса, очень часто бывают забавными и оживляются весьма остроумными пикировками. Манеры мужчин за столом не так уж плохи, как можно было бы ожидать от пестрой толпы, украшающей наше застолье. У нас побывали представители всех национальностей, рас и классов этого широкого мира: негры, китайцы, мексиканцы, славяне, итальянцы, евреи, венгры, арабы, сирийцы, индусы; выходцы из самых разных профессий — официанты, юристы, налетчики, капиталисты, гадалки, врачи, карманники-одиночки, банкиры, бродяги, дантисты, взломщики, «небесные пастыри», взяточники, мясники, игроки, кондукторы трамваев, мошенники, портцы, умалишенные, бродяги, уголовники, отравители лошадей, владельцы питейных заведений — все подряд и всякие!

В ресторане, в общественном кафе, в баре встречаешь или видишь множество людей, чья профессия или истинное положение покрыты тайной, а зачастую и секретом; но здесь профессия, характер, прошлое, приговор, криминальное прошлое каждого известны, обсуждены и прокомментированы. Здесь никто не может задирать нос из-за толстого банковского счета, роскошной одежды, более дорогих украшений, лучших семейных связей или большего политического влияния. Человек оценивается по его характеру, его личности, его отношению к заключенным и надзирателям. Это то самое место, где по одежке не встречают.

Аппетит у заключенных, за исключением больных, всегда отменный. Они очень придирчивы как к количеству, так и к качеству пищи. Жаловаться не на что, кроме кофе, который подают внизу и который вовсе не является кофе — это подгоревшие хлебные корки, портящие воду, в которой их вымочили. Монах предпочел бы чистую воду этой несладкой светло-коричневой бурде, именуемой «тюремной бурдой». Это даже отдаленно не напоминает кофе, но коварно названо «кофе», чтобы доказать публике, будто заключенных балуют и изнеживают.

Однажды член тюремной комиссии, инспектировавший пенитенциарное заведение, взял жестяную кружку с «кофе», стоявшую в столовой, где заключенные наблюдали, как визитеры пробуют выделенную для этого пищу. Комиссар отпил полглотка «тюремной бурды», а затем с кривой гримасой быстро сплюнул ее на пол. Заключенные не смеялись; они были слишком хорошо дисциплинированы для этого; но едва уловимый шепчущий смешок пронесся по всей столовой, словно июньский ветерок над пшеничным полем.

XXI

На днях в больницу привели мужчину наложить повязку на сломанную руку. Он встал в столовой и начал выражать протест против тухлого мяса. Двое надзирателей набросились на него с дубинками и избивали до тех пор, пока он не потерял сознание. Позже «зам» поднялся наверх, осмотрел его и сказал: «Значит, ты возомнил себя крутым парнем!» Мужчина промолчал; но вскоре его отправили в карцер.

В больнице есть старый итальянский портной, который завоевал популярность тем, что чинит наши носки и делает карманы на брюках. Он уплетает еду в огромных количествах, а закончив трапезу, вытирает рот корочкой хлеба, которая служит ему салфеткой!

Наркоману, который не давал нам спать пять ночей подряд, разрешили сидеть за столом после того, как он разговел молоком. Его предупредили, чтобы он ел умеренно. Однажды в пятницу, когда подали рыбу и я знал, что были съедены лишь два куска, я гадал, куда же все делось, когда вытряхивал тарелки в мусорное ведро. Из шестнадцати поданных кусков рыбы удалось досчитаться только двух. Я оглядел комнату и заметил, что наш наркоман все еще что-то жует. Затем я обратил внимание на то, что его рубашка вокруг пояса странно топорщится поверх его исхудавшего тела; и к своему удивлению понял, что случилось с пропавшими кусками рыбы.

Не довольствовавшись съеденными двумя кусками рыбы, наш наркоман запихнул остальные четырнадцать кусков за пазуху, чтобы гарантированно обеспечить себя едой на всю ночь.

Пять ночей подряд он не давал нам спать своими стонами и бреднями, сидя в постели и раскачиваясь из стороны в сторону, как маятник. Его желудок ничего не принимал — ни еду, ни воду. Он жалобно умолял об уколе морфия, но новый врач был непреклонен: он заявил, что это либо вылечит, либо убьет. Когда морфий вышел из организма, он пришел в себя и избавился от пагубной привычки. Некоторые морфинисты умирают от прекращения поставок, но многие успешно излечиваются.

Лысеющий чахоточный негр заставляет нас неудержимо смеяться — когда тюрьма позволяет нам смеяться — своими удивительными и бесконечными историями из полной приключений жизни. Даже доктор часами простаивает рядом, слушая его причудливую речь и байки. Хотя он старый плуг и рецидивист, нельзя не симпатизировать его жизнерадостному, веселому отношению к жизни.

Он рассказывал, как однажды, отбыв срок в исправительном заведении, вернулся к своей жене в Нью-Йорк. Она жила в квартире на первом этаже и вроде бы обрадовалась его возвращению. Она справилась о его здоровье и расспросила о планах на будущее. Пока они беседовали, он услышал, как кто-то отпирает входную дверь ключом. Он сильно занервничал и спросил жену, кто это смеет входить без звонка. «Это муж, за которого я вышла, пока ты парился на зоне; и он здоровенный черный малый», — ответила она.

Спасая мужа номер два от неловкости, признался он нам, он второпях сиганул в окно, оставив в комнате саквояж со своими вещами. На следующую ночь он вернулся за пожитками и на сей раз воспользовался окном для проникновения. Но судьба была против него. Выбравшись из окна вновь, он угодил в объятия бдительного полисмена, который незамедлительно его арестовал. Как бывший заключенный, он получил год тюрьмы, по его собственным словам, за кражу собственных штанов!

Высокий белокурый поляк вел себя за столом настолько отвратительно, что надзиратель приказал ему возвращаться на койку.

Первые две недели в постели мы не могли заставить его подняться даже для отправления самых естественных надобностей. Но поскольку никаких патологий у него вроде бы не наблюдалось, его в конце концов заставили встать и отправиться в умывальник.

Более двух недель мы забрасывали его вопросами — я, врачи и все заключенные, знавшие разные языки. Он смотрел на нас своими большими голубыми глазами, покачивая головой, словно не понимал, о чем речь. В конце концов мы пришли к выводу, что он либо говорит на каком-то неведомом языке, либо, возможно, глухонемой.

Однажды молодой помощник Ричард заставил его встать, но вместо того чтобы идти, тот пополз в умывальник на четвереньках. Затем он поднялся, как нормальный человек, и принялся пить воду из крана. Ричард отчитал его за нечистоплотность. Он сказал ему: «Умойся, грязная свинья!» И к полнейшему изумлению Ричарда, предполагаемый глухонемой сердито обернулся и выдал на чистейшем английском: «Иди-ка ты к черту!» Несколько недель спустя его этапировали в Маттеаван.

Позже от другого поляка, который побеседовал с ним и добился ответа, я узнал, что тот был мичманом русского флота, поднял бунт, а впоследствии сумел бежать в Америку.

Ему в голову пришла идея симулировать безумие, чтобы перехитрить бдительных агентов русской секретной службы, которые поджидали бы его после освобождения с Острова; он боялся, что они выберут момент, чтобы тайком затащить его на борт русского судна, а уж на родине его, как он знал, непременно повесят. На Остров его упрятали на шестьдесят дней за бродяжничество.

XXII

Протестантские пасторы, католические священники, раввины, сестры милосердия, миссионеры и даже проповедник-теософ регулярно навещают тюрьму и больницу. Субботний полдень — горячая пора для «небесных пастырей».

Один «небесный пастырь» приходит исключительно в час обеда и, подходя к заполненному столу, неизменно вопрошает: «Ну что, братцы, как жизнь?» Сколько помнят, он не менял своего вопроса уже много лет — и это все служение, какое он когда-либо сослужил душам заключенных.

Высокий худой протестантский миссионер в очках уделяет уйму времени тому, что он называет «спасением душ от вечных мук»; способом творить это таинственное дело он избрал раскладывание брошюр на наших кроватях. На них красуются броские заголовки вроде следующего: «Будь с Иисусом. Он твой единственный дружок!»

Когда я посмеялся над одной из его цитат из Библии, заметив, что она неверна, он парировал, будто мой дух полон нечистых бесов. Я ответил, что предпочел бы быть настоящим чертом, чем фальшивым святошей вроде него, и он тут же подтвердил справедливость моих слов, осыпав меня непристойными и нехристианскими ругательствами под всеобщий хохот сидевших вокруг заключенных и надзирателя. Я велел ему убираться и оставить меня в покое, но минут пятнадцать спустя он вернулся и извинился за свое оскорбительное и недостойное поведение, добавив, что проверил цитату по Библии у стола надзирателя и к своему величайшему удивлению обнаружил, что был неправ.

Хотя я не его веры, раввин приходит беседовать со мной каждую неделю. Он проявил большой интерес к моему делу и предлагает свои услуги для получения помилования, сожалея о том, что я трачу время за решеткой в пустой надежде на успех моей апелляции.

Но он удивляется, когда я сообщаю ему, что не рассчитываю на успех апелляции и твердо решил не принимать никаких милостей от лиц, ответственных за мое преследование и тюремное заключение, чтобы мои руки оставались развязанными на случай новых разоблачений.

Несколько недель спустя его сменяет другой раввин. Более добрую и мягкую душу трудно отыскать.

Сестры милосердия появляются примерно раз в месяц; заключенные любят их и почитают. Я заметил, что, в отличие от прочих миссионеров, пекущихся о нашем духовном благополучии, сестры никогда не спрашивают арестанта: «Какое преступление ты совершил?» — но неизменно интересуются: «Сколько тебе еще сидеть?» «Есть ли у тебя мать, сестра, жена или дети?» «Чем мы можем им помочь?»

Сестры никогда не спорят, не дискутируют и не философствуют о религии, но помогают заключенным единственно практичными, полезными и действенными способами: они ходят к судьям и окружным прокурорам, обращаются к ним с ходатайствами; навещают семьи заключенных и их друзей; дают деньги нуждающимся родственникам и самим мужчинам, когда те выходят из тюрьмы без гроша в кармане.

Протестантские пасторы, католические священники, раввины и миссионеры, как правило, беседуют только с единоверцами. Но сестры милосердия говорят со всеми, к какой бы расе или вере те ни принадлежали. Они никогда не расспрашивают о чужих преступлениях; все, о чем они просят, — это рассказать об их бедах и тревогах и позволить сделать все возможное, чтобы облегчить их участь.

Говорят, именно одной из сестер мы обязаны отменой полосатой формы в Синг-Синге.

XXIII

У заключенных есть хитрый и своеобразный способ мстить плохим и жестоким надзирателям. Когда кого-то из таких ставят в ночную смену, по заранее условленному знаку все отделение внезапно поднимает страшный галдиж. Несколько сотен арестантов в унисон начинают орать, улюлюкать, хрюкать, реветь, свистеть, топать ногами, стучать жестяными кружками и крышками от бачков по решеткам своих клеток. Разъяренный надзиратель бегает вверх и вниз по ярусам в тщетной попытке поймать главных зачинщиков, но при его приближении по всему ярусу передается сигнал, и тот мгновенно умолкает, в то время как другие отделения наращивают шум и беспорядки до тех пор, пока не появится смотритель. Его присутствие, кажется, лишь добавляет задору, энергии и мощи легким этой демонстрации. Чтобы запугать людей, палят из револьверов, им грозят суровыми карами, но ничто не способно подавить бунт, и он продолжается каждую ночь, пока неугодного надзирателя не переведут в другое место.

Такие организованные шумные бунты случаются редко и, как правило, лишь тогда, когда скверная еда или череда притеснений доводят заключенных до единственной по-настоящему действенной формы протеста.

Однажды ночью во время празднеств в честь Гудзона-Фултона в Нью-Йорке, когда весь город был празднично иллюминован, все мосты сияли разноцветными огнями, а вдали доносились музыка и крики, после того как заключенных заперли по камерам, поднялся невообразимый переполох.

Казалось, вся тюрьма в буквальном смысле сошла с ума. Поднявшийся кромешный ад был настолько оглушительным, что его было слышно как с нью-йоркского, так и с бруклинского берегов реки. Смотритель и надзиратели были абсолютно беспомощны; они не могли усмирить узников, которые продолжали свой адский гам час за часом и унимались лишь от полного изнеможения, когда в легких больше не оставалось воздуха. Этот шумный и бурный протест всей тюрьмы, бросившей вызов одному из строжайших правил тюремного закона, представлял собой странное психологическое диво — безумный, отчаянный, громовой бунт против правила молчания в то время, когда за рекой шумно ликовал огромный мегаполис.

Заключенные невероятно быстро раскусывают плохого или хорошего надзирателя, честного или продажного.

Гуманные надзиратели всегда и неизменно добиваются лучших результатов. Они поддерживают дисциплину с минимальными усилиями, а сами арестанты следят за тем, чтобы отношение таких надзирателей не изменилось или не испортилось из-за глупых и злонамеренных выходок с их стороны или со стороны их товарищей. Грубый надзиратель сквернослов не умеет поддерживать дисциплину, и когда он мстит, назначая несправедливые наказания, заключенные отвечают ему всевозможными притеснениями.

Одного несправедливого и до крайности жестокого надзирателя подстерегли однажды ночью по дороге домой освободившиеся заключенные и так его «отделали», что он угодил в больницу почти на месяц.

Еврейские и итальянские заключенные часто становятся жертвами преследований со стороны некоторых надзирателей, которые обрушивают на них насредки, несправедливость и кары. Для этих надзирателей «макаронники», «жиды» и «пархатые» не заслуживают никакой жалости; людей этих наций они считают низшими, созданными лишь для того, чтобы их медленно, но верно превращали в высшую расу при помощи побоев.

Ирландский надзиратель пошутил в разговоре с итальянским заключенным, который никак не мог разобраться в чем-то, касающемся его работы:

— Пусть ирландец тебе покажет. Вы, макаронники, ничего не соображаете. Интересно, с чего это вдруг Пап Римских выбирают из этих самых макаронников?

— Да уж, сэр, — ответил итальянец, — и за две тысячи лет ни разу не выбрали ирландского Папу.

XXIV

Вид из окон нашей больницы — источник неизбывного интереса.

Мы можем наблюдать, как растет трава и деревья, как птицы выискивают пищу, как больничный кот терпеливо поджидает под кустом зазевавшегося воробья, как надзирательский прихвостень, надменный и вечно спешащий, шествует за желтой собакой. Другой подручный — рыжий парень, которого называют «сахарным человеком». Он и еще двое парней — «козлики отпущения» для высшего руководства Сахарного треста.

Мы смотрим, как с лодок сходятся посетители: врачи, чиновники, заключенные, прибывающие под конвоем шерифов. Среднестатистический арестант выглядит хорошо одетым; некоторые даже по-пижонски, в то время как другие одеты бедно, а кое-кто зимой ходит даже без пальто. Однажды в самый разгар зимы в соломенной шляпе явился бродяга в сопровождении шерифа, совсем один.

Другим утром за шерифом ленивой, шаркающей походкой шел крупный, широкоплечий бродяга. Его копна длинных, растрепанных рыжих волос была непокрыта; борода достигала исполинских размеров; лицо, как и руки, было кирпично-красного цвета от грязи и воздействия стихий. Его гардероб дополняли пиджак и брюки, которые едва держались на теле — до того они были изодраны; ни рубашки, ни исподнего, а из ботинок лукаво выглядывали пальцы ног. Порыв ветра — и он остался бы вовсе без одежды.

С полчаса спустя мне довелось проходить мимо стола главного надзирателя, и я едва поверил своим глазам, увидев этого бродягу. Трансформация в его случае делала большую честь тюремным методам. Ему подстригли волосы, сбрили бороду, искупали, обрядили в полосатую рубашку и полосатый костюм, а на ноги надели новенькие тюремные ботинки. По сравнению со своим прежним диким, грязным, неприглядным и жалким видом он и вправду выглядел джентльменом.

По воскресеньям на лодке с 23-й Стрит на остров прибывают толпы посетителей. Женщин больше, чем мужчин; преобладают бедно одетые женщины; часто можно увидеть ярко одетых дам в дорогих шубах и стильных шляпках, которые протискиваются сквозь толпу старых и простоватых женщин в шалях и с младенцами на руках. Почти каждый несет заключенным свертки с фруктами. Женщин часто сопровождают маленькие мальчики и девочки, и люди то и дело подносят к глазам платки, чтобы вытереть слезы. Это трагическое, роковое, несчастное шествие.

XXV

Первая и последняя недели тюремного срока тянутся дольше всего. Все остальное время часы пролетают быстро: работа и заведенный распорядок помогают сократить срок; в душе живет терпение, а мысли становятся все более обращенными вовнутрь, приобретая философский склад.

Но на последней неделе все помыслы, планы, амбиции, открытия будущего словно концентрируются в одной точке. Минуты тянутся с мучительной, оцепенелой медлительностью, и время обретает такую плотность, что по часам один час кажется равен шестидесяти. Обычный пациент, по большей части веселого нрава, внезапно превращается в капризного, нетерпеливого, буйного и агрессивного человека.

На этой последней неделе я чуть было не вляпался в историю — впервые за мои десять месяцев отсидки «с хорошим поведением»; и это могло случиться из-за дерзкого ответа, который вполне мог прибавить мне еще два месяца за этими зарешеченными стенами.

Надзиратель, известный и ненавидимый за свое жестокое и оскорбительное отношение к заключенным, подменял нашего больничного надзирателя в обеденный перерыв. Он наблюдал, как заключенные выстраиваются в очередь в комнате на противоположном конце больницы в ожидании прихода зубного врача. Вошел запоздавший мужчина, прижимавший платок ко рту так, будто страдал от невыносимой зубной боли.

Надзиратель бросил: «Кто этот грязный бомж?»

— Вы о чем? — произнес я.

— Я о том, кто этот грязный бомж, который только что вошел? — повторил он.

— Я вас не понимаю, — возразил я, рассердившись на его слова.

— Погляжу, ты больно разборчив в выражениях, — с удивлением произнес он.

— Да, — парировал я, — и я не вижу, с какой стати вы называете безобидного заключенного грязным бомжом, учитывая, что если бы не мы, грязные бомжи, вы бы сейчас здесь не сидели.

Ситуацию спас старый ирландский надзиратель, который со смехом добавил: «И то верно, не получал бы ты по двадцать пять баксов в неделю за то, чтобы стул из окна не вылетел, если бы не эти грязные бомжи».

XXVI

Лишь спустя долгое время на меня стали воздействовать влияние, губительный приток мысленных волн, исходивших из сотен умов заключенных. Я и вообразить не мог, что тюремные привычки и мысли способны коснуться меня или оказать какое-то воздействие на мои сокровенные мысли, на мое высшее «я». Днем же, пока сознание бодрствовало, ничто, казалось, не затрагивало мой привычный, устоявшийся и закостенелый характер, мои старые ментальные, моральные и интеллектуальные связи.

Лишь в последний месяц, во время сна или полусна, я осознал засилие магнитных, нездоровых, коллективных мыслей тюрьмы. Они поднимались медленно, подобно ядовитым миазмам, исподволь и проникающе, с настойчивостью, которая поразила мое испуганное и встревоженное до глубины души сознание.

Мысли, образы, желания, которые с юности и всю жизнь я привык считать нездоровыми, выродившимися или попросту недостойными моего внимания, крадучись проникали в мое подсознание в виде отвратительных, чудовищных, жутких снов. Задворки моего разума начали фиксировать и впитывать все жалкие, грязные, чудовищные, непроизносимые стремления, желания и поступки коллективных тюремных сновидений; он вдыхал моральное зловоние, поднимающееся, словно из клоаки.

Я думал о тех слабых, неуравновешенных, восприимчивых молодых умах, которые должно быть были испорчены этим неуловимым, мощным магнетизмом; и о том, как эта неестественная, ненормальная, унизительная тюремная жизнь запускает в любом впитывающем или равнодушном темпераменте медленную коррозию и ведет к полному и окончательному разрушению всей моральной и интеллектуальной целостности.

Мне казалось, будто сотни невыразимых и непредставимых грехов, принимая обличье скользящих змей — бесшумных и черных, с блестящими глазами и огненными жалами, — нисходят на меня, обвиваются вокруг моего тела, ног и рук, впиваясь игольчатыми клыками в мою плоть, чтобы отравить мой мозг и тело.

И я благодарил звезды, судьбу и собственную силу воли, когда наступила последняя ночь моего срока, избавив меня от гнетущей, удушающей череды кошмаров.

Я не сомкнул глаз ни на секунду, но какими же розовыми, изысканными, пьянящими, лучезарными были мысли, наполнявшие меня на этой тюремной раскладушке, какими прозрачными казались эти решетки в ту последнюю ночь, незабываемую, как первая ночь, проведенная в том ужасном подземелье.

XXVII

Наконец меня позвали вниз. Солнце, струющееся сквозь узкие решетки, придает мрачной тюрьме почти светлый вид. Наспех я облачаюсь в гражданскую одежду. Я чувствую себя человеком, надевающим странный, экзотический костюм для маскарада; воротник и галстук словно душат меня с каким-то радостным и нежным чувством. Сопровождаемый адвокатом, я выхожу за роковые ворота, а затем оборачиваюсь, чтобы бросить прощальный взгляд наверх, на больничные окна, где пациенты и старый надзиратель машут мне на прощание.

На другом берегу реки меня ждут друзья. Я с изумлением и восторгом смотрю на людей на улицах. Все кажется таким интересным; самые банальные и убогие виды восхитительны и живописны. Мужчины, женщины в их великолепных нарядах, небо, дома, машины, вывески — все кажется таким новым, таким дружелюбным; каждая минута так драгоценна, так полна сюрпризов и возможностей.

Я растолстел и побледнел в тюрьме, но дух мой легок и стремителен, как у колибри. Все приветствуют меня как путешественника, вернувшегося из странной, неведомой и очень далекой страны — и в то же время все это время я жил в самом сердце мегаполиса. Все вокруг словно понимают и заверяют меня, что принятие помилования было бы тяжелейшей ошибкой. Отказаться от него означало пойти на большую жертву, но эта жертва подтвердила всеобщие подозрения в том, что против меня были задействованы нечестные методы, опасные для американских традиций.

Час расплаты придет в свое время. А пока — как прекрасен, совершенен и опьяняющ этот вкус ничем не сдерживаемой свободы! Он искупает для меня немало мрачных, трагических часов.