«Обретенный разум. Автобиография»

Но вскоре возникли обстоятельства, приведшие к преждевременному удушению — лучше сказать, странгуляции — моих творческих порывов. Врачи пришли к решению (на мой взгляд, неразумному), будто абсолютное уединение — это единственное, что способно успокоить мой гиперактивный мозг. В результате все письменные и рисовальные принадлежности, равно как и книги, были у меня отобраны. И с 18 октября до первого января следующего года, за исключением одной двухнедельной паузы, меня держали в том или ином тесном помещении с решетками на окнах, едва ли лучшем, чем тюремная камера, а порой и куда худшем.

Ключевым фактором в этом кризисе стал кукурузный початок. Возомнив себя зародышем Рафаэля, я завел привычку сохранять всевозможные обрезки и мелочи в качестве сувениров своего творческого развития. Я верил, что освященные моим прикосновением в духе царя Мидаса, они однажды приобретут огромную ценность. Если общество способно терпеть — а оно терпит — тысячи охотников за сувенирами, то душевнобольному человеку определенно стоит простить прихоть собирать сувениры, попадающиеся ему под руку. Среди собранных мной вещиц оказалось несколько кукурузных початков. Я собирался покрыть их позолотой, а в будущем приспособить для дела, прикрепив к ним маленькие термометры. Однако утром 18 октября молодой человек, приставленный ко мне, обнаружив початки, тут же объявил, что собирается выбросить их. Я столь же незамедлительно уведомил его, что подобное действие с его стороны приведет к драке. Что и произошло.

К началу этой драки поблизости находились двое санитаров. Я сражался с ними обоими до победного конца и заявил, что буду драться до тех пор, пока в отделение не придет помощник врача. Убедившись, что я говорю серьезно, мой личный санитар держал меня, пока второй бегал за подмогой. Тот вскоре вернулся, но не с помощником врача, а с третьим санитаром, и драка возобновилась. Тот, кто бегал за подмогой, отличался более тонкими душевными свойствами, чем остальные двое, и держался на безопасном расстоянии. Разумеется, правила заведения запрещали санитарам поднимать руку на пациентов, и поскольку я обладал достаточным здравомыслием, чтобы с неплохими шансами на веру доложить о любых запрещенных ударах, каждому из моих пленителей пришлось ограничиться тем, что он держал меня за руку и пытался придушить до подчинения. Тем не менее, мне удавалось мешать им взять меня за горло крепким захватом, и почти десять минут я продолжал сопротивляться, твердя им без устали, что не остановлюсь, пока не появится врач. Наконец на пороге возник помощник врача — правда, не тот, что вел мое дело. Он отдал распоряжение перевести меня в буйное отделение, примыкавшее к личным апартаментам, которые я тогда занимал, и меня немедленно заперли в небольшой комнате в том отделении.

Знакомые спрашивали меня: «Ну хорошо, а что делать, если пациент буйствует?» Лучший ответ, который я могу дать: «Не делайте ничего, чтобы он буйствовал». Психиатры впоследствии говорили мне: будь у меня санитар, обладающий умом и способностью потакать моим прихотям и позволить мне сохранить бесценные кукурузные початки, упомянутой драки и последовавших за ней куда худших событий, скорее всего, не произошло бы — ни в тот день, ни вообще когда-либо, если бы те, под чьим надзором я находился, всегда обращались со мной подобающим образом.

Так я снова оказался в буйном отделении — но на сей раз вовсе не из желания исследовать его. Поскольку искусство и литература занимали меня теперь куда сильнее планов реформирования, я превратился, по сути, в невольного обитателя комнаты и отделения, лишенных даже намека на эстетику. Сама комната была чистой и при иных обстоятельствах могла бы показаться уютной. Она достигала двенадцати футов в длину, семи в ширину и двенадцати в высоту. К потолку крепился плафон из полусферы матового стекла с лампами накаливания. Стены были голыми, с простой обшивкой панелями, а свет поступал через одно большое окно с решеткой с внешней стороны. Возле двери находилось отверстие размером фут на фут со своей собственной дверцей, которую можно было отпереть лишь снаружи, и через которое еду передавали потенциально опасному пациенту. Помимо одиночной кровати, ножки которой были привинчены к полу, в комнате отсутствовала любая мебель.

Прежде чем запереть меня, санитар обыскал меня и отобрал несколько карандашей; но один огрызок ускользнул от его бдительности. Естественно, изъятие из роскошно обставленных апартаментов и водворение в столь спартанскую и непривлекательную комнату заставило мою и без того раскаленную кровь закипеть. Следовательно, моим первым шагом стало послание дежурному врачу моего отделения с просьбой навестить меня по прибытии, и у меня есть все основания полагать, что записка была доставлена. Так или иначе, весть о утренней драке и моем переводе обязана была дойти до него через кого-то из многочисленных свидетелей. Ожидая ответа, я занялся писательством, а поскольку писчей бумаги у меня не было, я писал прямо на стенах. Начав так высоко, как только мог дотянуться, я излагал мысли колонками шириной примерно по три фута каждая. Вскоре грифель затупился. Но тупые карандаши легко заостряются на точильном камне остроумия. Подавляя благоприобретенные привычки, я позволил себе на мгновение вернуться к первобытному методу. Я полностью сгрыз дерево с карандаша, оставив лишь графитовый стержень. С кусочком графита рука, направляемая непогрешимой дерзостью элации, способна художественно проклясть всех людей и все вещи. И я склонен полагать, что преуспел в этом; я сильно сомневаюсь, что Рафаэль или Микеланджело — которых я тогда почитал не более чем за предшественников — вкладывали больше чувств на квадратный фут в свои фрески. Время от времени, будто расставляя знаки препинания в своем сочинении и пытаясь привлечь внимание, я со злостью пинал дверь.

Первая драка за день случилась около восьми часов утра. В течение последующих трех часов меня оставили метаться по комнате и доводить себя до исступления. Я твердо решил привлечь к себе внимание. Месяц назад разбитое стекло позволило мне добиться определенной разумной цели. Сегодня оно послужило мне вновь. Опаловый полусфера-плафон на потолке казался наиболее уязвимой мишенью для нападения. Как до него добраться и разбить — этот вопрос решился быстро. Сняв туфли, я метнул одну из них с огромной силой в свою стеклянную цель и ухитрился нанести ей разрушительный удар.

Санитары ворвались в мою комнату. Их появление на мгновение задержала заклинившая дверь. Я стоял рядом с ней, и когда она поддалась, ее край ударил меня по лбу с силой, способной проломить череп, ударься она о более слабое место. Оказавшись внутри, двое санитаров швырнули меня на кровать, причем один придушил меня так сильно, что я почувствовал, как глаза лезут из орбит. Затем санитары навели в комнате порядок; убрали стекло — то есть всё, кроме одного маленького и на вид безобидного, но, как показало развитие событий, едва не ставшего фатальным осколка, — забрали мои туфли и снова заперли меня в комнате, не забыв, впрочем, от души обругать за то, что заставляю их отрабатывать свой хлеб.

Когда помощник врача наконец явился, я встретил его шквалом ругательств, которые, учитывая последовавшие вскоре события, должны были выдуть из него последние искры добрых чувств ко мне, если таковые у него вообще имелись. Я потребовал позволить мне передать весть моему опекуну с просьбой немедленно приехать и защитить мои интересы, поскольку со мной обращаются несправедливо. Я также потребовал, чтобы он попросил заведующего немедленно навестить меня, так как я больше не намерен иметь дело с помощниками врача и санитарами, которые пренебрегают своими обязанностями и издеваются надо мной. Он не выполнил ни одного требования.

Осколок стекла, пропущенный санитарами, был размером с мой большой палец. Если мне не изменяет память, он не являлся частью разбитого плафона. Это был кусок, который прежний обитатель, вероятно, спрятал в углу квадратного отверстия сбоку от двери. Как бы то ни было, если перо — это язык бойкого писателя, то и кусок стекла может стать таковым при определенных условиях. Поскольку идея, посетившая мою голову, казалась бессмертной, я решил выцарапать ее, а не писать эфемерным графитом. На самой верхней филенке двери, что несколько минут назад нанесла мне столь свирепый удар, я нацарапал сентенцию из семи слов — искреннюю, хоть и не классическую: «Боже, благослови наш Дом, который есть Ад».

Утренние бурные упражнения пробудили во мне отменный аппетит, и я с удовольствием пообедал, хотя и с некоторым трудом, поскольку из-за удушения у меня болело горло. Подав обед, санитары вновь предоставили меня самому себе. Первую половину дня я провел в тщетных попытках позвать их и заставить передать записки заведующему и его помощнику. Они продолжали игнорировать меня. К закату яростное возбуждение первой половины дня уступило место тому, что можно назвать расчетливым возбуждением, которое оказалось куда результативнее. Всего несколькими днями ранее я обсуждал свое дело с помощником врача и во всех подробностях рассказывал ему о суицидальном импульсе, столь сильном на протяжении всего периода моей депрессии. Теперь я рассудил, что мнимая попытка самоубийства, «фальшивый» суицид испугают санитаров и заставят их позвать этого доктора, чьего присутствия я теперь страстно желал — и тем сильнее, чем более демонстративным было его равнодушие. Ни один человек на свете не любил жизнь сильнее, чем я в тот день, и разыгранная мной в сумерках инсценировка трагедии была, пожалуй, лучшим фарсом из всех, когда-либо воплощенных в жизнь. Если у меня и была какая-то амбиция, так это дожить до обретения свободы и запереть за тюремной решеткой этого доктора вместе с его громилами-прихвостнями. Привлечь к себе внимание — вот в чем заключалась моя цель.

В ту пору солнце садилось к половине шестого, и примерно в это же время обычно подавали ужин. В моей комнате стояла такая темнота, что предметы едва различались. Примерно за четверть часа до того, как санитар должен был объявиться с моим вечерним приемом пищи, я начал приготовления. Чтобы антураж соответствовал задумке, я разорвал бывшие при мне бумаги, а также уничтожил другие находящиеся в комнате вещи — как поступают в исступлении; а для полноты иллюзии отчаяния нарочно разбил свои часы. Затем я снял подтяжки и, привязав один конец к изголовью кровати, соорудил из другого петлю. Я с удобством умостил ее на горле. В решающий момент я положил подушку на пол рядом с изголовьем и уселся на нее, ибо смерть задумывалась легкой. После этого я перенес ровно столько веса на импровизированную петлю, сколько требовалось для придания всему правдоподобного вида. Последний жизнеподобный (или, скорее, смертеподобный) штрих я добавил, издав булькающий звук, напоминавший о счастливых днях младенчества.

Ни один школьник не наслаждался шалостью так, как наслаждался ею я. Вскоре послышались шаги санитара, принесшего мой ужин. Отворив дверь, он понятия не имел, что внутри происходит что-то из ряда вон выходящее. Придя из ярко освещенного помещения в темное, он потратил несколько секунд на оценку обстановки — да и тогда не до конца сообразил, в чем дело, решив, будто я нахожусь в полубессознательном состоянии от удушения. Охваченный сильным возбуждением, этот утренний негодяй окликнул своего подельника, и меня быстро освободили из позы, представлявшей собой не более чем забавное положение, хотя они искренне верили, что застали меня на пороге мучений или смерти. Те гнусные ругательства, которыми они осыпали меня утром, теперь стихли. Они заговорили ласково и выразили сожаление, что я надумал прибегнуть к подобному поступку. Их сочувствие было столь искренним, сколь на это способны подобные люди, но все же худшего сорта, ибо подогревалось оно, несомненно, страхом перед последствиями их собственной халатности. Пока этот небывалый всплеск эмоций угрожал их душевному покою, я продолжал разыгрывать свою роль, притворяясь полумертвым.

Вскоре после моего спасения от подлинной смерти вживую санитары подняли меня и отнесли мое обмякшее тело и смеющуюся душу в соседнюю комнату, где меня бережно уложили на кровать. Мне показалось, что я постепенно прихожу в себя.

— Зачем ты это сделал? — спросил один.

— Какой смысл жить в таком месте и терпеть издевательства, подобные тем, что выпали на мою долю сегодня? — спросил я. — Вы с доктором игнорируете меня и все мои просьбы. Мне отказывают даже в чашке воды между приемами пищи и в других вещах, в которых вы не имеете права отказывать. Если бы я покончил с собой, вас обоих уволили бы. А если бы мои родственники и друзья узнали, как вы издевались надо мной и пренебрегали моими интересами, вас, скорее всего, арестовали бы и отдали под суд.

Врачу уже сообщили о произошедшем. Он поспешил в палату; его почти сбившееся дыхание выдавало, как мою фарсовую выходку приняли за настоящую трагедию. С того самого момента, как он вошел, я вышел из роли, которую играл.

— Теперь, когда вы, три животного, у меня в руках, я выскажу вам кое-что из того, чего вы не знаете, — сказал я. — Вы, наверное, думаете, что я только что пытался покончить с собой. Это была просто уловка, чтобы заставить вас обратить на меня внимание. Когда я угрожаю вам и говорю, что моя единственная цель в жизни — дожить до того дня, когда я обрету свободу и обнажу злоупотребления, которыми изобилуют подобные места, вы просто смеетесь надо мной, не так ли? Но дело в том, что это моя амбиция, и, если бы вы хоть что-то соображали, вы бы знали, что издевательства не толкнут меня на самоубийство. Вы можете продолжать издеваться надо мной, лишать меня моих прав и держать в изгнании от родственников и друзей, но настанет время, когда я заставлю вас поплатиться за все это. Я упрячу вас в тюрьму, где вам и место. Или, если мне не удастся этого добиться, я по крайней мере смогу сделать так, чтобы вас уволили из этого заведения. Более того, я это сделаю.

Врач и санитары встретили мои угрозы с характерным для них безразличием. Подобные угрозы, которые нередко доводится слышать в таких местах, производят мало впечатления или вовсе не производят его, поскольку их редко претворяют в жизнь. Когда я высказывал эти угрозы, я действительно желал отправить этих людей в тюрьму. Сегодня у меня нет такого желания, ибо разве не были они жертвами той же порочной системы обращения, которой подвергся и я? В любом учреждении, где используются или терпятся дискредитировавшие себя принципы «стеснения свободы», сама атмосфера становится оскотинивающей. Дайте дубинку в руку любому человеку с инструкцией использовать ее при необходимости, и более мягкие, гуманные методы убеждения естественным образом забудутся или будут сознательно отброшены.

На протяжении всего периода элации, особенно в первые его месяцы, когда я выполнял работу нескольких нормальных людей, мне требовалось больше топлива для выработки той ненормальной энергии, которой требовала моя активность. У меня был волчий аппетит, и я настаивал, чтобы санитар дал мне ужин, который он собирался подать, когда обнаружил меня в мнимых предсмертных судорогах. Сначала он отказывался, но в конце концов смягчился и принес мне чашку чаю и немного хлеба с маслом. Из-за сильного удушения, которому я подвергся ранее в тот же день, я с трудом мог проглотить хоть какую-то пищу. Мне приходилось есть медленно. Санитар, однако, приказал мне поторопиться, пригрозив в противном случае забрать то немногое из ужина, что у меня было. Я ответил, что, по моему мнению, он этого не сделает — что я имею право на свой ужин и намерен съесть его с как можно большим комфортом. Это задело его, и неожиданным движением он сумел отобрать у меня все, кроме корки хлеба. Он попытался выхватить даже ее. Я оказал сопротивление, и вскоре завязалась третья за день драка — и это в пределах пяти минут после того, как врач покинул палату. Я сидел на кровати. Санитар, верный своим порочным инстинктам, схватил меня за горло и стал душить всей силой руки, привычной к этой неблагородной работе. Его напарник тем временем обездвижил меня, прижав спиной к полу, пока нападавший душил меня до потери дыхания. Первую дневную драку спровоцировал кукурузный початок; эту вечернюю — корка хлеба.

Если бы я завершил описание событий того октябрьского дня рассказом о только что описанном нападении, немногие, если вообще кто-то, могли бы подумать, что я упустил упомянуть хотя бы какие-то из издевательств, которым меня подвергли в тот день. Дело в том, что и половины не было рассказано. Поскольку обращение со мной в течение этих двадцати четырех часов типично для худшего, но тем не менее нередкого отношения ко многим пациентам в подобном состоянии, я считаю себя обязанным подробно описать те пытки, которые выпали на мою долю той ночью.

В различных учреждениях по сей день применяется несколько методов стеснения свободы, среди которых главными являются «механическое стеснение» и так называемое «химическое стеснение». Первое заключается в использовании инструментов ограничения подвижности, а именно смирительных рубашек или камзолов, муфт, ремней, рукавиц, стесняющих или прочных простыней и т. д., — все они, за редчайшим исключением, служат орудиями пренебрежения и пыток. Химическое стеснение (иногда называемое медицинским) заключается в применении временно парализующих препаратов, причем гиосцин является популярной «дозой». С помощью таких препаратов проблемного пациента можно лишить сознания и держать в таком состоянии часами напролет. Более того, весьма проблемных пациентов (особенно при нехватке санитаров) нередко держат в одурманенном состоянии днями или даже неделями — но только в тех заведениях, где благополучием пациентов пренебрегают.

После драки из-за ужина меня оставили одного в комнате примерно на час. Затем вошел помощник врача с тремя санитарами, включая тех двоих, что фигурировали в моем фарсе. Один нес брезентовое приспособление, известное как камзол. Камзол — это разновидность смирительной рубашки, причем весьма удобная для тех, кто прибегает к подобным методам стеснения свободы, поскольку она позволяет им вообще отрицать использование смирительных рубашек. Смирительная рубашка действительно не является камзолом, точно так же как казнь на электрическом стуле не является повешением.

Камзол, или, как я предпочитаю его клеймить, смирительная рубашка, представляет собой плотно прилегающую куртку из тяжелого брезента, доходящую от шеи до талии, однако сшитую по необычному лекалу. На ней нет ни одной пуговицы. Рукава зашиты на концах, и куртка, не имея разреза спереди, надевается и туго шнуруется сзади. К концу каждого зашитого рукава прикреплен прочный шнур. Шнур правого рукава перекидывается на левую сторону туловища, а шнур левого рукава — на правую сторону туловища. Затем оба шнура туго затягиваются сзади, благодаря чему руки жертвы оказываются сложенными крест-накрест на груди. После этого шнуры надежно завязываются.

Когда я затевал свою дневную уловку, я прекрасно знал, что вскоре окажусь в смирительной рубашке. Эта мысль даже пришлась мне по душе, поскольку я был полон решимости узнать изнутри устройство отделения для буйных.

Тот осколок стекла, которым я утром написал уже процитированный девиз, я присвоил с определенной целью. Зная, что меня скоро заключат в неудобные, но не обязательно невыносимые объятия смирительной рубашки, я думал, что ночью смогу так или иначе использовать этот осколок стекла с выгодой — возможно, прорезать себе путь к ограниченной свободе. Чтобы наверняка сохранить его при себе, я положил его в рот и прижал к щеке. Его присутствие там нисколько не мешало мне говорить и не привлекало визуального внимания. Но если бы я знал о смирительных рубашках и способах их надевания столько, сколько узнал позже, я бы не прибег к столь тщетной уловке.

После многих ночей пыток эту рубашку по моей настоятельной и неоднократной просьбе в конце концов подогнали так, что, будь она подогнана подобным образом с самого начала, мне вообще не пришлось бы терпеть никаких мук. Я знал об этом еще тогда, поскольку не преминул обсудить данный вопрос с пациентом, которого неоднократно фиксировали в этой же самой рубашке.

В данном случае в отношении помощника врача ко мне примешивался элемент личной неприязни. Личность этого человека, судя по всему, была раздвоенной. Его личность «Доктора Джекила» проявлялась чаще всего, однако именно личность «Мистера Хайда», казалось, управляла его действиями в кризисных ситуациях. Это был «доктор Джекил», который подошел к моей комнате в сопровождении санитаров в ту ночь. В ту же секунду, когда он переступил порог моей комнаты, он превратился в «мистера Хайда». Он действительно больше не был врачом или даже подобием врача. Его первым движением было взять смирительную рубашку в собственные руки и приказать мне встать. Зная, что начальство действительно верит, будто я в тот день пытался покончить с собой, я не видел ничего дурного в их желании применить ко мне стеснение свободы; но я возражал против того, чтобы это делал Джекил-Хайд. Хотя смирительную рубашку всегда должен надевать лечащий врач, я знал, что на деле эту неприятную обязанность неизменно перекладывали на санитаров. Следовательно, рвение Джекила-Хайда взять на себя обязанность, от которой он обычно уклонялся, натолкнуло меня на мысль, что его мотивы носят злобный характер. По этой причине я предпочитал довериться сомнительной милости рядового санитара и прямо заявил об этом, но тщетно. — Если ты будешь держать рот на замке, я управлюсь с этим быстрее, — сказал Джекил-Хайд.

— Я закрою рот, как только вы уйдете из этой комнаты, и никак иначе, — заметил я. Так я и поступил. Моя бранная речь, разумеется, перемежалась неизбежными ругательствами. Чем больше я говорил, тем мстительнее он становился. Он ничего не отвечал, но, к моему несчастью, выражал свои подавленные чувства чем-то более действенным, чем слова. После того как он зашнуровал рубашку и прижал мои руки к груди так плотно, что я не мог пошевелить ими и на долю дюйма, я попросил его ослабить смирительную рубашку настолько, чтобы я мог хотя бы сделать полноценный вдох. Я также попросил дать мне возможность поправить пальцы, которые защемило в неестественном и неудобном положении.

— Если ты побудешь тихо хоть минуту, я сделаю это, — сказал Джекил-Хайд. Я подчинился, причем охотно, поскольку мне не улыбалось страдать больше необходимого. Вместо того чтобы ослабить приспособление, как было обещано, этот врач, позеленевший от ярости, затянул шнуры так, что я оказался скован еще надежнее и жестче, чем прежде. Этот вероломный поступок привел меня в исступление. Хотя Джекил-Хайд удалился в конце концов именно потому, что его дальнейшее присутствие лишь усиливало мое возбуждение, следует заметить: он ушел не раньше, чем удовлетворил низменное желание, порожденное, судя по всему, затаенной ненавистью. Санитары вскоре удалились, заперев меня на ночь.

Никакие события моей жизни не врезались в память столь неизгладимо, как те, что пришлись на мою первую ночь в смирительной рубашке. Уже через час после того, как меня поместили в нее, я испытывал боль столь же острую, как любая из тех, что мне доводилось переносить, а к исходу ночи она стала почти невыносимой. Моя правая рука была зафиксирована так, что кончик одного из пальцев едва не резал ногтем другой, и вскоре по правой руке до самого плеча начали разноситься кинжальные боли. Спустя четыре-пять часов избыток боли сделал меня отчасти невосприимчивым к ней. Но в этом орудии пытки я оставался пятнадцать часов подряд; и лишь на двенадцатый час, примерно во время завтрака на следующее утро, кто-то из санитаров соизволил хотя бы немного ослабить шнур.

В течение первых семи-восьми часов мучительные боли терзали не только мои руки, но и половину тела. Хотя я плакал, стонал и даже кричал так громко, что санитары просто не могли меня не слышать, на меня обращали мало внимания — возможно, из-за распоряжений мистера Хайда, отданных им после того, как он снова примерил роль доктора Джекила. Я даже умолял санитаров ослабить рубашку настолько, чтобы мне стало чуть легче. Они отказывались это делать и, казалось, даже получали удовольствие от возможности внести свою немалую лепту в мои мучения.

Перед полуночью я искренне верил, что не смогу вынести эти пытки и сохранить рассудок. Странное покалывание, которое я ощутил теперь в мозгу, ощущение точь-в-точь как в июне 1900 года, заставило меня поверить, что я снова могу потерять связь с миром, который обрел так недавно. Осознавая весь ужас этой участи, я удвоил усилия, чтобы спастись. Вскоре после полуночи мне действительно удалось привлечь внимание ночного сторожа. Войдя в мою комнату, он обнаружил меня лежащим плашмя на полу. Я упал с кровати и был вынужден оставаться в абсолютно беспомощном положении там, где упал. Я не мог даже поднять голову. Однако в этом не было вины смирительной рубашки. Все дело было в том, что я не мог контролировать мышцы шеи, которые так сильно потрепали в тот день. Я с трудом мог проглотить воду, которую ночной сторож был так добр мне дать. Он был неплохим парнем; однако даже он отказался распустить шнуры смирительной рубашки. Поскольку он казался сочувствующим, я могу объяснить его отказ исключительно строгими приказами, отданными врачом.

Напомню, что перед тем, как надеть смирительную рубашку, я спрятал во рту осколок стекла. В полночь стекло все еще было там. Получив отказ от ночного сторожа, я сказал ему: — Тогда я хочу, чтобы ты пошел к доктору Джекилу (конечно, я назвал его настоящим именем, но называть его так сейчас означало бы показать себя таким же жестоким, как сам мистер Хайд). — Скажи ему, чтобы он немедленно шел сюда и ослабил эту рубашку. Я больше не могу выносить эту пытку. После двух лет борьбы за возвращение рассудка я снова потеряю его, я уверен. Ты всегда относился ко мне по-доброму. Ради Бога, позови врача!

— Я не могу сейчас покинуть главный корпус, — ответил ночной сторож. (Джекил-Хайд жил в доме примерно в одной восьмой мили от него, но на территории больницы.)

— Тогда передай весточку помощнику врача, который дежурит здесь? (Коллега Джекила-Хайда имел апартаменты в главном корпусе.)

— Сделаю, — ответил он.

— Расскажи ему, как я страдаю. Попроси его немедленно прийти сюда и ослабить эту смирительную рубашку. Если он не придет, к утру я сойду с ума сильнее, чем когда-либо. А еще передай ему, что я покончу с собой, если он не явится, и я действительно это сделаю. У меня в комнате есть кусок стекла, и я прекрасно знаю, что с ним сделаю.

Ночной сторож сдержал слово. Позже он рассказал мне, что передал мое сообщение. Врач проигнорировал его. Он не появлялся у меня ни в ту ночь, ни на следующий день, и Джекил-Хайд не показывался до своего обычного обхода около одиннадцати часов следующего утра.

— До меня дошли сведения, что у тебя есть осколок стекла, который ты вчера грозился использовать для самоубийства, — произнес он, появившись.

— Да, он у меня есть, и это не ваша заслуга и не заслуга другого врача, что я еще не умер. Если бы я обезумел, в исступлении я мог бы проглотить это стекло.

— Где оно? — с недоверием спросил врач.

Поскольку моя смирительная рубашка лишала меня рук, я предъявил стекло Джекилу-Хайду на кончике языка, который он слышал уже много раз, но прежде не видел.

XVII

Спустя пятнадцать бесконечных часов смирительную рубашку сняли. Если непосредственно перед тем, как ее надеть, я был в достаточно бодрой форме, чтобы оказать упорное сопротивление при беспричинном нападении, то теперь, выбравшись из нее, я оказался совершенно беспомощным. Когда мои руки высвободились из стесненного положения, боль была невыносимой. Каждый сустав был выкручен. Я не владел пальцами ни на одной руке и не смог бы одеться, даже пообещай мне за это свободу.

Более недели после этого я страдал так, как описано выше, хотя интенсивность боли, разумеется, постепенно снижалась по мере того, как мое изломанное тело привыкало к неестественным позам, в которых оно было вынуждено находиться. Этот первый случай произошел ночью 18 октября 1902 года. Я подвергался столь же несправедливой, излишней и антинаучной процедуре двадцать одну ночь подряд и в течение части каждого из соответствующих двадцати одного дня. Более того, не раз санитар надевал на меня смирительную рубашку среди бела дня за отказ подчиниться какому-нибудь пустячному приказу. И все это без прямых указаний лечащего врача, хотя, возможно, он действовал на основании общего распоряжения.

Большую часть этого времени меня также держали в изоляции в мягкой камере. Мягкая камера — это грязная дыра. Боковые стены обиты мягким материалом на всю высоту человеческого роста, как и внутренняя сторона двери. Одной из худших особенностей таких камер является отсутствие вентиляции, что, разумеется, усугубляет их в целом антисанитарное состояние. Камера, в которой меня заставили находиться, практически не отапливалась, и, поскольку приближалась зима, я ужасно страдал от холода. Нередко было так холодно, что я видел пар от собственного дыхания. Хотя брезентовая куртка защищала часть моего тела, которое она в то же время терзала, мне редко было по-настоящему тепло: стоило раскрыться, а руки были прижаты к туловищу, как у меня не оставалось никакой возможности поправить одеяла. То крошечное количество сна, которое мне удавалось ухватить, я проводил лежа на жестком матрасе прямо на голом полу. Состояние матраса, найденного мной в камере, было таковым, что я запротестовал против его дальнейшего использования, и тот факт, что мне предоставили другой в то время, когда мои просьбы почти не удовлетворялись, говорит о его омерзительном состоянии.

В течение этого трехнедельного периода — с 18 октября по 8 ноября 1902 года, когда я покинул это заведение и был переведен в государственную больницу, — я непрерывно находился либо под замком (в мягкой камере или другой комнате), либо под присмотром санитара. Более половины этого времени я провел в тесных, но жестоких объятиях смирительной рубашки — в общей сложности около трехсот часов.

Подвергаясь этому ужасному насилию, я содержался в изгнании. Я был отрезан от любой прямой и любой честной косвенной связи с моим официально назначенным опекуном — моим собственным братом, — а также со всеми остальными родственниками и друзьями. Я был отрезан даже от удовлетворительного общения с главным врачом. Я видел его всего дважды, да и то столь недолго, что не смог составить у него никакого убедительного представления о своем бедственном положении. Эти беседы состоялись в два воскресенья, пришедшиеся на период моего изгнания, поскольку именно по воскресеньям главный врач обычно совершал свой еженедельный обход.

Каковы были мои шансы успешно отстоять свою правоту, если моей трибуной служила мягкая камера, а паствой — за исключением главного врача — те самые люди, которые издевались надо мной? В такие моменты мое накопившееся возмущение выплескивалось столь бессвязно, что мои протесты лишались правильного звучания правды. Моя речь не была бессвязной. Я был просто многословен и склонен к отступлениям — естественное проявление элации. Записки, которые мне удавалось нацарапать на обрывках бумаги, по-видимому, конфисковывались Джекилом-Хайдом. Во всяком случае, главный врач узнал о моем лечении лишь несколько месяцев спустя, когда по моей просьбе (хотя я находился уже в другом месте) с ним на эту тему заговорил губернатор штата. То, как я инициировал этот разговор, оставаясь фактически заключенным в другом месте, будет описано в свое время. И мой опекун узнал о том обращении, которому я подвергся, лишь спустя несколько дней после того, как я покинул это учреждение и был помещен в другое, когда впервые за шесть недель увидел его. Из своего офиса в Нью-Хейвене он несколько раз звонил помощнику врача и справлялся о моем состоянии. И хотя Джекил-Хайд действительно говорил ему, что я сильно возбужден и трудно поддаюсь контролю, он даже не намекнул, что ко мне применяется какое-либо необычное стеснение свободы. Доктор Джекил обманывал всех и — как показало время — обманывал самого себя; ибо если бы он осознавал тогда, что однажды я сумею сделать то, что сделал впоследствии, его жестокость наверняка была бы сдержана благоразумием.

Насколько беспомощным, насколько во власти своих тюремщиков может оказаться пациент, иллюстрирует поведение этого же человека. Однажды, на третьей неделе моих ночей в смирительной рубашке, я отказался принимать некое лекарство, предложенное мне санитаром. Какое-то время я исправно и без протестов принимал это безобидное варево, но теперь решил, что раз санитар отвергает большинство моих просьб, то и я не стану выполнять все его требования. Он не стал со мной спорить. Он просто доложил о моем отказе доктору Джекилу. Минуты спустя доктор Джекил — точнее, мистер Хайд — в сопровождении трех санитаров вошел в мягкую камеру. Я был облачен на ночь в смирительную рубашку. В руке мистер Хайд держал резиновую трубку. Рядом стоял санитар с лекарством. Вот уже более двух лет ходила расхожая угроза, что в случае отказа от лекарств или еды будет пущена в ход «трубка». Я начал было смотреть на нее как на миф, но ее присутствие в руках мучителя теперь убедило меня в ее реальности. Я понял, что врач и его головорезы настроены серьезно; и поскольку я уже натерпелся достаточно мук, я решил на этот раз пойти на любые уступки и избежать того, что, казалось, ждало меня впереди.

— Что вы собираетесь с этим делать? — спросил я, глядя на трубку.

— Санитар говорит, что ты отказываешься принимать лекарство. Мы заставим тебя его выпить.

— Я выпью ваше старое лекарство, — последовал мой ответ.

— Твой шанс упущен.

— Хорошо, — сказал я. — Запихивайте в меня это лекарство любым способом, какой сочтете лучшим. Но настанет день, когда вы пожалеете об этом. Когда этот день настанет, доказать свое право насильно пичкать лекарством пациента, который сам предлагал его принять, будет непросто. Я кое-что смыслю в этике вашей профессии. Вы не имеете права делать пациенту ничего, кроме того, что идет ему на пользу. Вы это знаете. Все, чего вы пытаетесь добиться, — это наказать меня, и я выношу вам честное предупреждение: я буду преследовать вас по пятам до тех пор, пока вас не не только уволят из этого заведения, но и исключат из медицинского общества штата. Вы — позор своей профессии, и это общество быстро займется вашим делом, когда об этом услышат некоторые его члены, которые являются моими друзьями. Более того, я сообщу о вашем поведении губернатору штата. Он сможет принять меры, даже если это учреждение не является государственным. А теперь, черт побери вас, делайте худшее из того, на что способны!

Для человека в моем состоянии это была довольно прямолинейная речь. Врач был заметно смущен. Если бы он не боялся потерять авторитет в глазах стоявших рядом санитаров, я думаю, он дал бы мне еще один шанс. Но у него было слишком много гордости и слишком мало мужества, чтобы отступить от однажды занятой ложной позиции. Я больше не сопротивлялся, даже на словах, ибо больше не хотел, чтобы врач останавливался. Хотя я не предвкушал эту процедуру с удовольствием, я жаждал испытать этого человека в деле. Он и санитары знали, что у меня обычно припасено пара трюков даже в рукаве смирительной рубашки, поэтому они приняли дополнительные меры предосторожности. Я лежал навзничь, и между мной и полом находился лишь матрас. Один санитар держал меня. Другой стоял рядом с лекарством и воронкой, через которую, как только мистер Хайд вставит трубку мне в ноздрю, должна была политься доза. Третий санитар находился неподалеку на случай подкрепления. Хотя введение трубки при умелом исполнении не должно причинять страданий, процедура в исполнении мистера Хайда была болезненной. Как он ни старался, у него не получалось вставить трубку правильно, хотя я никоим образом не пытался ему мешать. Его растерянность, казалось, лишила его руки любой сноровки, какая у нее могла быть. После того, что показалось десятью минутами неумелой возни, хотя прошло, пожалуй, едва ли половина этого времени, он оставил попытки, но не раньше, чем у меня пошла носом кровь. Он явно был уязвлен, когда они со своими головорезами удалились. Интуитивно я чувствовал, что они скоро вернутся. И они вернулись, вооруженные новым орудием войны. На этот раз доктор вставил мне между зубами большой деревянный колышек, чтобы держать открытым рот, который ему обычно хотелось держать закрытым. Затем он протолкнул мне в горло резиновую трубку, санитар приладил воронку, и лекарство — вернее, жидкость, поскольку ее лечебные свойства на меня никак не влияли — было залито внутрь.

Поскольку скудные отчеты, направлявшиеся моему опекуну в течение этих трех недель, свидетельствовали о том, что я поправляюсь не так, как он надеялся, он совершил специальную поездку в заведение, чтобы провести расследование лично. По прибытии его встретил не кто иной, как доктор Джекил, который сообщил ему, что я нахожусь в состоянии сильного возбуждения, которое, как он дал понять, лишь усугубится при личной встрече. Теперь представьте, каково это — увидеть брата в столь бедственном положении, в каком находился я; это тяжелейшее испытание, и хотя мой опекун подошел на расстояние нескольких сотен футов от моей тюремной камеры, ему, естественно, хватило лишь намека, чтобы отговорить его приближаться ближе. Доктор Джекил действительно сказал ему, что возникла необходимость поместить меня под «стеснение свободы» и в «изоляцию» (профессиональные эвфемизмы для «смирительной рубашки», «мягкой камеры» и т. д.), но не было дано ни намека на то, что со мной жестоко обращались. Дипломатическое отговаривание доктора Джекила, несомненно, было навещено пониманием того, что если бы я когда-нибудь оказался на расстоянии разговора с опекуном, ничто не помешало бы мне дать ему подробнейший отчет о моих страданиях — отчет, который был бы подкреплен подбитым глазом, имевшимся у меня в тот момент. Во всяком случае, в общении с моим опекуном помощник врача проявил такую степень такта, которой, будь она направлена на меня самого, хватило бы, чтобы поддерживать во мне сносное состояние.

Мой опекун, хоть его и остановили на время, не был убежден. Он чувствовал, что на прежнем месте мне не становится лучше, и мудро решил, что лучше всего перевести меня в государственное учреждение — в Государственную больницу. Спустя несколько дней судья, изначально отдавший распоряжение о моем помещении туда, постановил перевести меня. О предстоящем переводе мне не говорили до самого момента отъезда, и тогда я едва поверил своим ушам. На самом деле я не поверил своему информатору, ибо три недели издевательств вкупе с моей продолжающейся неспособностью связаться с опекуном так пошатнули мой рассудок, что произошел частичный рецидив старых бредовых идей. Я вообразил, будто меня везут в Государственную тюрьму, расположенную в нескольких милях оттуда; и лишь когда поезд проехал тюремную станцию, я поверил, что меня действительно везут в Государственную больницу.

XVIII

Государственная больница, в которой я теперь оказался, будучи третьим учреждением, куда меня поместили, во многих отношениях превосходила средний уровень подобных заведений и была вполне типичной. Из ее окон открывался широкий вид на прекрасную реку и долину. Этим видом мне разрешили наслаждаться — поначалу. Руководство учреждения, которое я только что покинул, не предоставило моим новым опекунам никаких подробных отчетов о моем случае. Их молчание объяснялось, полагаю, скорее досадой, чем милосердием. Укротители диких людей обладают столь же сильной гордостью, что и укротители диких животных (но, к сожалению, меньшей сноровкой), и признать поражение для них немыслимо. Хотя частные заведения склонны спихивать своих проблемных пациентов в государственные, между ними слишком часто наблюдается прискорбный недостаток сочувствия и сотрудничества, что в данном случае, однако, обернулось для меня удачей.

С 18 октября по первую половину дня 8 ноября в частном учреждении меня числили буйным маньяком. Сама репутация была заработана мной экспериментальным поведением; состояние же усугублялось и увековечивалось тупостью тех, кто стоял надо мной. И именно такое экспериментальное поведение с моей стороны и тупость со стороны моих новых опекунов привели две недели спустя к аналогичной ситуации. В пятницу, 7 ноября, я находился в смирительной рубашке. 9 и 10 ноября я был, судя по всему, столь же покладист, как и любой из двух тысяч трехсот пациентов Государственной больницы — одет по форме, мягок в манерах и, казалось бы, в здравом уме. 9-го числа, на следующий день после прибытия, я посетил церковную службу, проходившую в больнице. Мое поведение ничем не отличалось от поведения самого благочестивого прихожанина на свете. На следующий вечер с примернейшим поведением я посетил одни из танцев, которые устраиваются раз в две недели в течение зимы. Будь я буйным маньяком, подобные мероприятия привели бы к беспорядкам, поскольку маньяки по необходимости пренебрегают условностями как благочестивого, так и светского общества. И тем не менее в любой из этих дней, окажись я в покинутом недавно частном заведении, я занимал бы камеру и носил смирительную рубашку.

Заместитель главного врача, принявший меня по прибытии, судил обо мне по моему поведению. Он определил меня в одно из двух сообщающихся отделений — лучших в больнице, — где около семидесяти пациентов вели вполне сносную жизнь. Хотя с моим переводом не было прислано никаких официальных документов о моем заболевании, санитар, выполнявший роль эскорта и охраны, уже успел вкратце рассказать одному из санитаров Государственной больницы о моих недавних переживаниях. И все же, когда этот отчет наконец дошел до слуха начальства, они мудро решили не переводить меня в другое отделение, пока я не доставляю хлопот там, где нахожусь. Обнаружив себя наконец среди друзей, я не теряя времени попросил письменные принадлежности и материалы для рисования, которые у меня так бесцеремонно отобрали тремя неделями ранее. Мою просьбу незамедлительно удовлетворили. Врачи и санитары отнеслись ко мне по-доброму, и я снова начал радоваться жизни. Мое желание писать и рисовать не утихло. Однако я не посвящал этим занятиям все свое время, поскольку вокруг было полно приятных собеседников. Я находил удовольствие в разговорах — куда большее удовольствие, чем другие в их выслушивании. По правде говоря, я болтал без умолку и вскоре в общих чертах поведал о своем плане реформирования учреждений не только в родном штате, но и, разумеется, по всему свету, ибо моя грандиозная перспектива заставляла Землю казаться крошечной. Санитарам приходилось принимать на себя удар моей разговорчивости, и они быстро уставали. Один из них, желая побудить меня к молчанию, рискнул заметить, что я настолько «сумасшедший», будто не могу закрыть рот даже на одну минуту. Это был вызов, разбудивший мой боевой дух.

— Я покажу тебе, что могу перестать говорить на целые сутки, — сказал я. Он рассмеялся, зная, что из всех сложных задач эта, взваленная мной на себя, для человека в моем состоянии менее всего осуществима. Но я сдержал свое хвастовство. До того же часа на следующий день я отказывался разговаривать с кем бы то ни было. Я даже не отвечал на вежливые вопросы; и хотя мое молчание было осознанным и доброжелательным, помощник врача счел его разновидностью строптивости, пригрозив перевести меня в менее благополучное отделение, если я не возобновлю разговор.

Тот день навязанного самому себе молчания был, пожалуй, одним из самых долгих в моей жизни, ибо во мне бурлил такой запас слов, которого хватило бы на целую книгу. Любой психиатр признает, что мое достижение было выдающимся, и он же согласится, что оно по меньшей мере свидетельствовало о высоком уровне самоконтроля. Хотя у меня нет желания доказывать, что в этот период я не находился в ненормальном состоянии, я действительно хочу показать, что обладал такой степенью самоконтроля, которая, вероятно, позволила бы мне оставаться в лучшем отделении этого заведения, если бы я не был нацелен — ненормально нацелен, конечно, и в то же время с высокой долей рассудительности — на реформаторское расследование. Пик моей волны элации пришелся на начало октября. Теперь же (в ноябре) кривая, отражающая мое возвращение к норме, должна была быть непрерывной и нисходящей. Вместо этого ее заставляли бурно колебаться — или по крайней мере ее колебания усугублялись — действиями тех, кто за мной ухаживал, вызванными порой, охотно признаю, моими собственными осознанными и целенаправленными проступками. Мое состояние в течение только что завершившихся трех недель изгнания было в худшем случае состоянием более мягкого возбуждения по сравнению с тем, что наблюдалось ранее в течение первых семи недель моего периода элации. И мое состояние в течение двух недель пребывания в лучшем отделении Государственной больницы ничем не отличалось от моего состояния на протяжении предшествующих трех недель пыток или последующих трех недель издевательств и лишений, за исключением тех различий, которые были вызваны самими пытками и лишениями.

Хотя я давно намеревался провести реформы существующих методов лечения, безрассудное стремление исследовать отделения для буйных овладело мной лишь после того, как я сам испытал на себе муки длительного заточения в одном из таких отделений перед попаданием в это государственное заведение. Было несложно сделать вывод: если человек может переносить такие издевательства, какие выпали на мою долю в качестве пациента частного учреждения — нет, в двух частных учреждениях, — то жестокость обязана существовать и в государственной больнице. Именно так я вступил в Государственную больницу с твердой решимостью лично проинспектировать каждый тип отделений, как хорошие, так и плохие.

Но я вовсе не спешил начинать. Мой недавний опыт истощил меня, и я хотел восстановить силы, прежде чем подвергать себя новому подобному испытанию. Это желание оправиться управляло моим поведением какое-то время, но его влияние постепенно уменьшалось по мере того, как жизнь становилась все более монотонной. Я быстро обнаружил, что хорошее отделение слишком уж благопристойно. Я жаждал острых ощущений — действия. И я решил добиться их во что бы то ни стало, хотя охотно признаюсь, что у меня не хватило бы мужества продолжить осуществление своего плана, знай я, что меня ожидает.

Примерно в это время меня навестил мой опекун. Разумеется, я рассказал ему все о моих жестоких мытарствах в частном заведении. Мой рассказ удивил и огорчил его. Я также сообщил ему, что достоверно знаю о существовании подобных порядков в Государственной больнице, поскольку слышал на этот счет убедительные слухи. Он убеждал меня вести себя прилично и оставаться в том отделении, где я находился, каковое отделение, как я и сам признавал, было всем хорошим — при условии, что человек приучил себя желать именно такого рода вещи.

Тот факт, что я нахожусь под замком и за решеткой, которая по сути своей являлась тюремной, нисколько не внушал мне чувства беспомощности. Я искренне верил, что мне не составит труда организовать побег и добраться домой к празднованию Дня благодарения. И кроме того, я знал, что, если доберусь до дома, мне не откажут в моей порции вкусной еды перед возвращением в больницу. Находясь во власти жгучего желания исследовать отделение для буйных, я пришел к выводу, что время действовать пришло. Я также рассудил, что сбежать из этого отделения, расположенного на уровне земли, будет проще и безопаснее, чем из отделения на три этажа выше. Следующим моим шагом было объявление санитарам (не говоря уже о нескольких пациентах), что через день-два я сделаю что-нибудь такое, из-за чего меня переведут туда. Они, конечно, не верили, что у меня есть мысли намеренно напрашиваться на такой перевод. Сама моя откровенность разоружила их.

Вечером 21 ноября я ходил из палаты в палату, собирая всякую всячину, принадлежавшую другим пациентам. Все это я спрятал у себя. Я также собрал небольшую библиотеку из книг, журналов и газет. Заполучив всю добычу, какую только смел, я смешался с остальными пациентами до наступления отбоя. Санитары вскоре заперли меня в моей лавке старьевщика, и остаток ночи я провел за тем, что устроил в ней кавардак. Изначально мой план заключался в том, чтобы забаррикадировать дверь на ночь и таким образом держать оборону против врачей и санитаров, пока начальство не примет мой ультиматум, который должен был включать визит домой на День благодарения. Но к утру я немного изменил план. Моя бессонная ночь, полная бурной деятельности, пробудила во мне волчий аппетит, и я решил, что разумнее будет не только набить желудок, но и запастись провизией перед началом осады. Соответственно, я навел порядок и на следующее утро занялся своими обычными делами. За завтраком я съел столько, сколько хватило бы на двоих мужчин, а по карманам рассовал хлеба по меньшей мере на сутки. После этого я вернулся в комнату и немедленно забаррикадировал дверь. Моя баррикада состояла из платяного шкафа, нескольких выдвинутых из комода ящиков и стопки книг — среди них «Потерянный рай» и Библия. Их я с осознанным удовлетворением водрузил на место в качестве замкового камня. Таким образом, пространство пола между дверью и противоположной стеной комнаты оказалось полностью перегорожено. Мой сосед по комнате, молодой парень в том же лишенном речи состоянии, в каком пребывал я сам в период депрессии, находился вместе со мной. Это вышло случайно. В мои планы не входило держать его в качестве заложника, хотя в конце концов я мог бы использовать его как пешку в переговорах, продержись моя баррикада против надвигающегося штурма дольше, чем это случилось на практике.

Санитары довольно быстро поняли, что что-то не так. Они подошли к моей двери и потребовали ее отпереть. Я отказался и заявил им, что тратить время на споры бесполезно. Они попытались силой проникнуть внутрь. Потерпев неудачу, они доложили о происшещении помощнику врача, который вскоре появился. Сначала он начал вести со мной переговоры. Я доброжелательно, но твердо заявил ему, что переубедить меня невозможно; равно как и выкурить меня отсюда, пока я сам не буду готов сдаться, поскольку моя баррикада держала на совесть. Я также объявил, что тщательно продумал линию своего поведения и прекрасно понимаю, что делаю. Я сделал комплимент его прежнему тактичному обращению со мной и высокопарно — но искренне — поблагодарил за многочисленные любезности. Я также выразил полное удовлетворение прежним поведением санитаров. По сути, я поставил свою печать одобрения на части работы заведения. — Но, — добавил я, — я знаю, что в этой больнице есть отделения, где с беспомощными пациентами обращаются жестоко; и я намерен немедленно положить конец этим злоупотреблениям. Я не открою дверь до тех пор, пока сюда не явятся губернатор штата, судья, отправивший меня сюда, и мой опекун. Когда они прибудут, мы посмотрим, станут ли и дальше лишать пациентов их прав и издеваться над ними.

Моя речь произносилась через сетчатую фрамугу над дверью. Еще несколько минут врач продолжал свои уговоры, но сама мысль о том, что я могу низко пасть и отступить со своей горделивой позиции, лишь сильнее раздражала меня.

— Можете простоять у этой двери хоть весь день, если вам угодно, — сказал я. — Я не открою ее, пока не появятся те трое мужчин, которых я назвал. Я подготовился к осаде; и у меня в комнате достаточно еды, чтобы протянуть по крайней мере сутки.

Наконец осознав, что никакие доводы на меня не действуют, он принялся силой пробивать себе путь внутрь. Сначала он попытался выбить фрамугу ударами толстой палки. Я отвечал ударом на удар, и фрамуга оставалась на месте. Тогда вызвали плотника, но прежде чем тот успел приступить к работе, одному из санитаров удалось приоткрыть дверь настолько, чтобы просунуть руку и оттолкнуть мою баррикаду. Я не понял, что именно делается, пока вмещаться было уже поздно. Стоило двери приоткрыться, как в нее ворвались врач и четыре санитара. Меня без церемоний швырнули на кровать, придавив двумя или тремя нападавшими. Меня снова стали душить, на сей раз сам доктор. Операция заняла всего мгновение. Но до того как она завершилась, мне посчастливилось наградить врача хлестким ударом в челюсть, за который (поскольку он был примерно моих лет, а силы были пять против одного) я никогда не чувствовал себя обязанным извиняться.

Как только меня усмирили, каждый из четырех санитаров ухватился за ногу или руку, и под руководством и предводительством врача меня на руках пронесли через два коридора, вниз по двум пролетам лестницы и доставили в отделение для буйных. Мой драматический уход потряс моих сопациентов, ибо столь бурная деятельность за столь короткое время редко наблюдается в тихом отделении. И мало кого из пациентов доставляют в отделение для буйных в сопровождении столь впечатляющего эскорта зевак, какой был у меня в тот день.

Все это казалось мне грандиозной шуткой, за которой стояла благя цель. Несмотря на возбуждение, я был в хорошем расположении духа и по дороге в свои новые апартаменты сказал доктору: — Верите вы в это или нет, но факт остается фактом: я собираюсь реформировать эти заведения, прежде чем закончу. Я поднял этот бунт, чтобы заставить вас перевести меня в отделение для буйных. Теперь я хочу лишь одного: покажите мне худшее, что у вас есть.

— Тебе не о чем беспокоиться, — ответил доктор. — Получишь по полной.

Он сказал правду.

XIX

Даже для отделения для буйных мое появление оказалось впечатляющим — если не драматичным. Трое постоянно дежуривших там санитаров предсказуемо пришли к выводу, что к ним подкинули проблемного пациента. Они отметили мое прибытие с неприятным любопытством, которое в свою очередь пробудило любопытство у меня, ибо хватило лишь беглого взгляда, чтобы убедиться: мои дюжие тюремщики были типичными санитарами грубосилового толка. По приказу лечащего врача один из них сорвал с меня верхнюю одежду, и в одном исподнем меня впихнули в камеру.

Мало какие тюрьмы в этой стране содержат дыры хуже, чем оказалась эта камера. Она была одной из пяти, расположенных в коротком коридоре, примыкающем к главному отделению. Она имела около шести футов в ширину, десяти в длину и приличную высоту. Зарешеченное окно с тяжелой сеткой пропускало свет и ничтожное количество воздуха, поскольку вентиляцию едва ли можно было назвать таковой. Стены и пол были голыми, никакой мебели не полагалось. Заключенный здесь пациент был вынужден лежать на полу, не имея никакой замены кровати, кроме пары войлочных дорожек. Сон в таких условиях со временем становится сносным, но лишь после того, как привыкнешь лежать на поверхности, твердой почти как камень. Здесь (как, впрочем, и в других частях отделения) на протяжении трех недель мне снова приходилось дышать и передышать столь испорченным воздухом, что даже когда я занимал комнату побольше в том же отделении, врачи и санитары редко заходили туда, не отметив его качества.