«Раскрытая жизнь: Воспоминания дитя друмлинов»

В первые несколько дней у меня отмечались лишь малейшие симптомы, но затем развилось кишечное расстройство, которое постепенно стало ярко выраженным. Я начала интересоваться, действительно ли виноват этот препарат — те крошечные безвкусные порошки, — и, сомневаясь в этом, продолжала принимать лекарство. Полагая, что я была немного скептически настроена из-за ходивших слухов о том, что некоторым испытуемым неизменно дают молочный сахар и что нередко сдаются отчеты с длинным перечнем симптомов, хотя испытуемым выдавали лишь сах. лак. Естественно, мне не хотелось приписывать симптомы действию лекарства, если я принимала пустышку; поэтому, хотя мое состояние ухудшалось и ухудшалось, я продолжала испытание. Настал день экзамена по патологии у того самого профессора, который инициировал эти испытания, — нашего скептичного пессимиста. К тому времени я чувствовала себя до того скверно, что едва могла высидеть экзамен. Мисс Уилкинс настаивала, что если я немедленно после этого не пойду к доктору «Конраду», то она отправится туда сама, поэтому, сдавая свою работу, я сказала ему, что больна и хотела бы зайти к нему в кабинет после полудня. Я добавила, что участвовала в испытании лекарств, но не уверена, связано ли мое недомогание с тем, что я принимала. Он устремил на меня свой проницательный взгляд, лицо его было строгим, но добрым, и он произнес: «Бедное дитя, почему вы не сказали мне раньше? Как вы смогли высидеть весь экзамен? Немедленно отправляйтесь домой и приходите ко мне в два часа».

В тот день после полудня я отправилась в его кабинет на Коммонвелт-авеню — в роскошное место, сторону жизни, которую мы в пору студенчества видели лишь снаружи, поскольку двери бостонских особняков открывались перед нами главным образом в домах Линчей, Салливанов и О’Грэди. Тот добрый, отеческий взгляд, которым он одарил меня, когда завел в свой кабинет и выслушал мой сбивчивый, смущенный рассказ, стоил всего этого. Ослабленная и испытывающая боль, я не могла связать и двух слов. Он выхватил мой блокнот, принялся читать симптомы, каждые несколько минут поднимая глаза, затем продолжил чтение, после чего сказал мне несколько успокаивающих слов, и с тех пор я люблю его всем сердцем. Выразив признательность за мое усердие, он, однако, выразил сожаление по поводу того, что я довела себя до столь сильных страданий.

«Никто больше до этого не додумался — никто больше!» — полушепотом отчитывал он меня. «Они сдали свои никчемные записи раньше срока, притворяясь, будто добросовестно принимали препараты, хотя я знал, что это не так; некоторые умудрились получить симптомы на фоне приема сах. лак. — и целый список таких симптомов! Но вы хотели убедиться сами — только так и можно добраться до правды».

Кто бы не согласился пострадать, чтобы услышать такое от строгого доктора «Конрада»? Строго предписав мне диету и режим отдыха, он дал мне лекарство и отправил домой в своем экипаже, а к моему величайшему восторгу зашел навестить меня в тот же вечер. Через два дня я была здорова как прежде. Позже я узнала, что испытывала ртуть, но в столь слабой потенции, что результаты удивили даже его самого.

В том же году я провела эксперимент с атропином на собственных глазах (глупый и рискованный поступок), закапав его просто для того, чтобы посмотреть, как я буду выглядеть с широко расширенными зрачками, и совершенно не представляя, насколько это выведет меня из строя. Уронив крошечную капельку прямо перед отправлением в колледж тем утром, к моменту прибытия я уже не могла ни читать, ни конспектировать, а ведь до «экзаменов» оставался всего день-два!

Для одного из заседаний нашего студенческого общества мне поручили тему фармакология, которую я должна была раскрыть любым выбранным способом. Поскольку незадолго до этого я читала «медицинские романы» доктора Холмса — «Эльзи Веенер» и «Хранитель ангела», — мне пришло в голову, что будет забавно взять описанный в одном из них случай в изложении из отчета медсестры, предложить студентам поставить диагноз и назначить лечение, а в самом начале подвести их к мысли, будто это подлинный случай. Выбранный мной случай я сама диагностировала как истерический шар и решила, какое средство назначила бы, будь это реальная пациентка. Затем мне пришло в голову, что было бы любопытно узнать, что назначил бы для такого случая в реальной жизни наш профессор фармакологии; и что интереса добавит то, если я скажу студентам, что предложу им рецепт профессора С—— после того, как они представят свои собственные.

Затевая визит к профессора, я вовсе не собиралась его обманывать, но, осмелев по прибытии и протягивая ему листок с дословно переписанными симптомами, я сказала, что особенно озабочена необходимостью тщательного назначения в этом случае, поскольку он поступил ко мне от видного врача старой школы.

Когда он читал, его глаза лукаво блестели из-за врачебной терминологии; он пару раз с любопытством взглянул на меня, сидевшую там в испуге, а затем — на то, что я сотворила. Заметив мой написанный карандашом диагноз с вопросительным знаком в самом низу, он произнес:

«Да, вы поставили диагноз абсолютно верно, а теперь перейдем к лечению — я вижу, вы предложили три варианта, но сначала позвольте мне узнать об этом случае побольше». После этого он засыпал меня вопросами. К тому времени я ужасно смутилась; подозрительный блеск в его глазах, когда он заметил, что сама медсестра, должно быть, особа весьма своеобразная, доставил мне немало хлопот. Наконец он поинтересовался: «Кто же этот „врач старой школы“, у которого был этот пациент?»

«Доктор Оливер Уэнделл Холмс», — робко призналась я.

Как же он смеялся! Спеша объясниться и принести извинения, я рассказала ему, как дошла до того, чтобы представить ему этот случай, и что лишь в порыве сиюминутного вдохновения придумала выдать его за реальный. Он с самого начала понял, что тут что-то неладное, но ломал голову над этой загадкой. После веселой беседы он обсудил со мной симптомы столь же серьезно, так, словно речь шла о настоящем пациенте; так что на заседание общества я отправилась в приподнятом настроении, водила их за нос до тех пор, пока они не сдали свои ответы, а затем выложила им всю историю.

События каникул на втором курсе шли в ногу с продвижением в учебе. Дяди, тети, кузены, школьные товарищи, соседи и случайные знакомые приходили делиться своими болями и хворями, ожидая от меня, несмотря на мою неопытность, незамедлительной помощи. Я относилась к каждому из них со всей серьезностью. Я была хорошим слушателем, но часто мало чем могла помочь. У многих из них были жалобы, лекции по которым нам еще даже не читали. И все же во мне жила надежда и уверенность, присущие юности, а также дерзость «соваться туда», куда более опытные опасались ступать.

Чернокожая женщина, которая стирала для нас белье, попросила меня принять у нее роды — ее доверие ко мне было трогательным; ибо, хотя у нас были лекции по акушерству, и я присутствовала при родах в нескольких случаях со старшекурсниками, сама я тогда еще не вела ни одних. Но у Джози уже было несколько детей, поэтому, думала я, роды должны пройти легко; а если мне потребуется помощь, я смогу обратиться к доктору Кэмпбеллу — тому врачу, к которому я питала девичью страсть.

Стоило жаркое Четвертое июля, когда меня позвали. Бедная хижина Джози казалась раем чистоты и порядка по сравнению с теми трущобами, которые я посещала на практике в диспансере. Я чувствовала себя весьма воодушевленной перспективой самостоятельно вести роды. Но уже с первого осмотра я занервничала, поняв, что имею дело с ситуацией, отличной от всего, с чем сталкивалась за свой небольшой опыт. По мере развития родов к моему ужасу выяснилось, что вместо головки предлежит пуповина, и я осознала, что передо мной поперечное положение плода — случай, требующий поворота и скорейшего родоразрешения для спасения ребенка. Разумеется, я была некомпетентна для этого, да и не имела права пытаться, будучи студенткой.

Доктор Кэмпбелл незамедлительно откликнулся на мой вызов, выполнил поворот плода, извлек ребенка и приросшую плаценту. Дальнейший уход я обеспечила без труда. Джози была рада вынужденному постельному режиму. В дни, предшествовавшие родам, я проходила мимо ее дома и видела, как она, на большом сроке беременности, стояла у гладильной доски поздней ночью, таким образом содержа семью, в то время как ее ленивый увалень-муж, Джон Уэсли Фримен, целыми днями валялся без дела, а по вечерам усаживался рядом с ней, читал Библию и произносил нравоучения, пока она гладила белье. Верный своему имени, он чувствовал призвание проповедовать и при отсутствии другой аудитории читал проповеди бедной Джози вне зависимости от времени и обстоятельств. Пока я держала ее в постели, этому ленивому парню приходилось крутиться самому или голодать, поскольку его многочисленные отпрыски были слишком малы, чтобы помогать по хозяйству.

Однажды утром, обнаружив, что Джози стало хуже, и узнав, что накануне вечером Джон Уэсли читал ей проповеди и отчитывал за то, что она заснула, я устроила ему знатную выволочку. Это был отличный момент, чтобы отчитать его в целом и предупредить о недопустимости бездействия и проступков. Я расписала, как близко к смерти подошла Джози, и заявила, что еще одну беременность она, вероятно, не переживет. Когда я закончила, он своим протяжным фальцетом и с ханжеским видом произнес:

«Да, мисс ’Джения, полагаю, ей было очень тяжко, но теперь она поправляется, и вы же знаете, мисс ’Джения, Библия гласит, что мы, чада, должны плодиться и размножаться и наполнять землю; и мы, мисс ’Джения, непременно должны поступать так, как гласит святая Книга».

Более разгневанная, чем позабавленная, я выпалила:

«Ну что ж, Джон Уэсли, думаю, свою долю в дело плождения, размножения и наполнения земли вы уже внесли — полагаю, Господь простит вас, если теперь вы повернетесь лицом к семье и поможете Джози вырастить тех детей, которые у вас уже есть».

Но он не собирался этого делать; он продолжал истовно следовать своему любимому стиху; и после еще одного или двух свидетельств его радостного послушания Джози навсегда оставила свое корыто и гладильную доску, истощив свое тело на ниве наполнения земли, ибо была уже не в силах плодиться и размножаться с той скоростью, которую Джон Уэсли считал необходимой для исполнения Священного Писания.

Всю ту зиму я ухаживала за умирающим от болезни Брайта стариком, назначая ему лекарства и помогая его надрывшейся жене ухаживать за ним. Это был тяжелый труд — пролежни, его крайнее истощение и беспомощность; но именно тогда я познала радость ощущения собственной реальной пользы. Я знала, что помогаю облегчить ношу, становившуюся почти невыносимой. И всё же сколь критичной я была в душе к бедной жене, когда ранним утром, придя туда и застав ее выносящей наружу одеяла и подушки для просушки, услышала, как она с нескрываемым облегчением объявила: «Ну вот, наконец-то он ушел!» Она разрешила мне провести вскрытие. Я пригласила Белль и доктора Кэмпбелла. Я помню внешний вид тех изношенных почек гораздо лучше, чем детали многих более поздних аутопсий.

ГЛАВА X «Медичка» — Окончание

Для старшекурсников было предусмотрено четыре больничных ординатуры сроком на один год каждая, причем каждому студенту предоставлялось питание и прачечная в обмен на медицинские услуги, за исключением времени посещения лекций. Я уже отклонила предложение занять должность штатного врача в семинарии Лазелл, куда меня порекомендовала одна из выпускающихся старшекурсниц, в надежде получить с 1 января следующую вакансию в больнице, хотя и выпустила синицу из рук со значительным колебанием. Любая из этих должностей была бы огромной финансовой поддержкой, но ординатура в больнице, если бы мне удалось ее заполучить, открывала исключительные перспективы с медицинской точки зрения; к тому же она продолжалась бы еще полгода после окончания учебы.

Нас троих претендентов по очереди вызывали на совет факультета и расспрашивали о нашей прошлой жизни и опыте, успеваемости в колледже и работе в диспансере. Поскольку я не догадалась запастись рекомендательными письмами, я сильно заволновалась, когда остальные девушки показали свои. Моя очередь подошла последней, и я испытала немалый трепет при входе в комнату, где собрались профессора, несмотря на то, что среди них присутствовали дорогой декан, доктор «Конрад» и дружелюбный профессор фармакологии. Работа на почте и два семестра преподавания в сельской школе — это всё, что пришло мне в голову, когда они спросили, что я могу предъявить в качестве опыта, подтверждающего мою пригодность для этой должности.

Наш остроумный преподаватель болезней грудной клетки, доктор С——, не удержался от шутки в мой адрес:

«Я вижу, ваша успеваемость по анатомии составляет 100 плюс 1 — кхм... ах... не могли бы вы мне объяснить, что это значит? Это значит, что вы знаете об анатомии на одну вещь больше, чем доктор Мэтсон, — или на одну вещь больше, чем вообще можно знать?»

Я хихикнула в ответ, но тут же посерьезнела и объяснила про дополнительные баллы за опросы, которые учитываются в итоговых оценках; и он, с лукавым блеском в глазах, заявил, что его любопытство удовлетворено. Затем некоторые из остальных задали свои вопросы, после чего меня отпустили.

В соседней комнате мы втроем сидели в томительном ожидании, пока они совещались, каждая из нас одновременно страшась и надеясь оказаться счастливицей. Вскоре к нам вышел доктор С——, на этот раз без всяких шуток; вид у него был поистине смущенный; теребя воротник и манжеты и переведя взгляд с одной на другую, он виновато произнес, что они сожалеют об отсутствии трех вакансий, чтобы дать нам всем шанс проявить свои способности, но — гм! гм! — поскольку место всего одно, они приняли решение в пользу — ах! — мисс Арнольд.

Мне было почти стыдно за то, что выбрали именно меня, но остальные девушки очень меня поддержали, а приветствие ординаторов, когда я спустилась вниз, оказалось поистине ободряющим. Это был огромный груз с моих плеч — больше не нужно платить за пансион, не говоря уже о прочих преимуществах. Пока ординаторы расспрашивали меня об устроенном мне «допросе с пристрастием», заседание факультета завершилось, и некоторые профессора заглянули в кабинет. Доктор С—— в очаровательной шутливой манере объяснил ординаторам, почему он голосовал за «доктора» Арнольд (низко поклонившись мне со словами, что титул, который я заслужу в будущем июне, теперь принадлежит мне по праву вежливости): он голосовал за нее, по его словам, потому что однажды она принесла ему «романического» пациента от видного врача старой школы — не кого иного, как доктора Оливера Уэнделла Холмса! Другой высказался в более серьезном ключе — он считал, что моя работа на почте должна была помочь мне развить адаптивность; но неугомонный малыш доктор С—— заявил, что выбрал меня потому, что даже доктор Мэтсон согласился признать: в анатомии я совершеннее совершенного.

Сколь бы ценным ни был год в больнице, я извлекла из него далеко не всё, учитывая все предоставленные им возможности. Ежедневное общение с квалифицированными врачами и хирургами, знакомство с патологиями, больничными методами и хирургической техникой несомненно относились к числу главных преимуществ.

Нам троиим, еще не получившим дипломы, приходилось трудиться особенно тяжело, поскольку нужно было совмещать учебу в колледже со строгими требованиями работы в палатах и операционной.

Хотя первые полгода я числилась по терапевтическому отделению, мне довелось некоторое время давать наркоз. Это была неприятная работа. Часто всё шло гладко, и, поскольку всеобщее внимание сосредотачивалось на операции, никто не обращал внимания на скромного анестезиолога. Но порой, несмотря на всю мою старательность, пациент синел, и мне приходилось снимать маску, вытягивать язык и, возможно, прибегать к другим мерам для восстановления дыхания. Если хирург замечал это, я сильно нервничала, особенно если дело происходило во время операции какого-нибудь вспыльчивого хирурга; ведь он, не вынося ни малейшего промедления, начинал отчитывать меня перед всей аудиторией. Если я давала слишком легкий наркоз и пациент шевелился или — о ужас! — у него начинались рвотные позывы, какой же стыд я испытывала! А если я совершала противоположную ошибку, переборщив с эфиром, — те муки, что я претерпевала даже после того, как больной выходил из опасности! — при мысли о том, как близко к смерти он подошел из-за моей некомпетентности! Со временем всё стало даваться проще, но я испытала непередаваемое облегчение, когда через три месяца меня освободили от эфирной маски и перевели на «работу с инструментами», хотя и здесь меня ждали свои испытания.

Столько хирургов, и у каждого свои методы — это была непростая задача для новичка, который мало что смыслил в операционной технике и не обладал особым талантом предугадывать, какие именно инструменты понадобятся и в какой момент. Думаю, из меня никогда не получалось по-настоящему хорошей ассистентки. Во мне самой было недостаточно механической сноровки; однако доставляло удовольствие ассистировать некоторым хирургам — тем, кто сохранял хладнокровие и выдержку, помнил о нашей неопытности, заранее объяснял свои предполагаемые действия и четко называл нужный инструмент, если мы не догадывались подать его вовремя.

Один из хирургов, при всей своей искусности, был настолько нервным, что буквально подпрыгивал на месте, если ему подавали зажим раньше, чем он был к этому готов, давали не тот ретрактор или если кетгут рвался при перевязке артерий. Будучи новатором в своих методах, он тем не менее ожидал, что ты будешь знать, чего он хочет, невзирая на то, что именно он в своем замешательстве произнес. Он мог швырнуть нож через всю комнату, если тот оказывался недостаточно острым или не приходился ему по вкусу; и как же он порой бранил и распекал нас! — редко на закрытых операциях, когда присутствовали только ординаторы, но в дни клинических разборов, когда собирался весь состав студентов и приезжие врачи, — в такие дни он бывал особенно нервным и устраивал настоящий разгром.

«Вы что, не можете догадаться, что мне нужно, до того, как я сам это попрошу? — никогда не видел таких тупых ассистентов». «Кто точил эти ножи?» «Кто готовил этот кетгут?» «Вы что, не можете удержать пациента под наркозом — мне что, самому оперировать и наркоз давать?»

До чего же мы бывали в ярости! Мы все находились в одинаковом положении, хотя я уверена, что была тупее остальных, особенно когда дело касалось именно его. Но после операции, когда мы отмывали инструменты (и в то же время клялись себе, что мы круглые дуры, раз остаемся здесь и терпим его оскорбления), он подходил к нам и парой слов словно похлопывал каждого по спине; говорил, что мы помогли ему справиться с тяжелейшей операцией, что он никогда не имеет в виду то, что говорит во время работы, и всё в таком духе. И столь сильным было его раскаяние, что мы обычно смягчались — до следующего раза. Как хирурга мы его уважали; его пациенты всегда шли на поправку. Мы знали, что он вспыльчив и что впоследствии ему всегда стыдно за свой нрав; мы также знали, что другие переживали точно такой же опыт и что на наше место готовы встать другие студенты, если мы вздумаем уйти.

Нас окружали серьезные ежедневные события, но неукротимость юности брала свое. Переплетаясь с воспоминаниями о торжественных моментах и тяжкой ответственности, в памяти жили воспоминания о множестве веселых часов в стенах больницы. В этой связи я вспоминаю розыгрыш, который устроили мне наши коллеги Фентон и Лэйдлоу вскоре после моего прихода туда. Я жила в одной комнате с доктором Торндайк, которая поступила в ординатуру тремя месяцами ранее. Однажды ночью, вскоре после того, как мы легли спать, мы вдруг почувствовали настолько сильный запах амилнитрита, что встали, чтобы разобраться в чем дело. В коридоре и в соседних личных комнатах все было тихо — запах явно исходил прямо от нашей комнаты. После долгих поисков мы обнаружили крошечный влажный след на полу: те молодые врачи впрыснули через замочную скважину шприц с этим едким препаратом! Мы погасили свет и легли обратно в постель, огорченные тем, что где-то поблизости они, несомненно, подслушивали нас и знали: мы клюнули на их удочку. Вскоре мы услышали крадущиеся шаги в коридоре, затем брызги и всплеск, и через замочную скважину хлынула струя побольше — на этот раз они использовали большой шприц и впрыснули крепкий нашатырь. Разумеется, нам пришлось покинуть комнату и проветривать ее — именно этого осаждавшие и добивались! И они, и мы получали тем больше удовольствия от этих розыгрышей, что не могли позволить себе побеспокоить пациентов, а также должны были соблюдать осторожность, чтобы бдительная старшая сестра или ночные медсестры не обнаружили наши проказы. Мы сами не гнушались проказами, но не хотели ронять свой престиж врачей-ординаторов.

Однажды вечером Лэйдлоу с лицом строгим, как у дьякона, зашел в ординаторскую и попросил нас пройти в комнату на верхнем этаже для консультации. Вид у него был настолько исполненный достоинства, что мы сразу поняли: что-то затевается. Закрыв за нами дверь и торжественно расстегнув пиджак, он продемонстрировал толстый мясной пирог. После того как мы разделались с ним до последней крошки, а я признала его лучшим пирогом из всех, что мне довелось отведать, он сообщил, что пирог был пропитан бренди. В те годы я наотрез отказывалась от пирогов или соусов, если знала, что в них добавлен бренди или херес. Упросив повара добавить двойную дозу в этот пирог, он и остальные злорадно хихикали, наблюдая, как маленькая трезвенница уплетает его с таким аппетитом. В то время я была доверчивой, весьма покладистой и, должно быть, представляла собой великолепную забаву для более искушенной троицы. Молодые люди читали мне отеческие наставления, и это действительно сослужило мне хорошую службу, избавив от некоторых излишне чопорных замашек. На первом курсе колледжа я была до того «приличной», что не позволяла отцу видеть меня в гимнастическом костюме; однако до окончания года мисс Торндайк и я, чтобы шокировать мисс Уилкинс, сфотографировались в этих костюмах на тинтипы! Однажды утром за завтраком в больнице я с ужасом обнаружила карандашный набросок двух девушек-гимнасток — грубый эскиз, намекавший на то, что его автор непременно должен был видеть те фотографии. Поняв, что это дело рук Фентона и Лэйдлоу, я расстроилась при мысли, что они могли увидеть оригинал; но какое же облегчение я испытала, узнав, что доктор Торндайк и одна знакомая девушка просто во всех подробностях описали его им, чтобы заставить меня поверить, будто они его видели. После этого подруга мисс Торндайк, заметив, как я склонна процеживать комаров и проглатывать верблюдов, сделала искусный рисунок: чопорная девица сидит в большом кресле, подлокотники и ножки которого затянуты в перчатки и чулки, неподалеку стоит статуя Венеры (драпированная), а девица, заслоняясь веером от задрапированной статуи, поглощена чтением книги Золя! Хотя я отроду не читала ни строчки Золя, я поняла, сколь тонким был этот удар по моим противоречиям. Тем не менее я не считала себя ханжой; я могла свободно и без смущения обсуждать медицинские темы с кем угодно; однако мне не нравились шуточки на определенные темы; и возможно, когда я была смертельно серьезна, мне было трудновато разглядеть смешную сторону вещей. Так что остальные утверждали, будто мне необходима доля шока и дисциплины, чтобы излечить меня от брезгливости, и возможно, они были правы. Я помню, как однажды Фентон отчитал меня за то, что я стала возражать, когда он попытался смахнуть ворсинку с моего платья: «Нет никакого смысла быть такой чопорной — я вовсе не требую, чтобы ты была столь же свободной и непринужденной, как мисс С——, но ты определенно перегибаешь палку со скромностью». Он был настолько прекрасен и честен, что я, знаю наверняка, извлекла пользу из этого и других его советов.

По вечерам мы иногда читали вслух по очереди, чаще всего «Записки Пиквикского клуба», устраивая в ординаторской шумные посиделки, когда поблизости не было ни пациентов, ни медсестер. В один из вечеров, когда доктор Торндайк отсутствовала, Лэйдлоу принес книгу со словами: «Я нашел совершенно нового автора — говорят, это нечто грандиозное, давайте попробуем». Это была книга Амели Ривз «Живые и мертвые». Мы начали ее весело и невинно, по крайней мере я, читая вслух по очереди. С самого начала текст был весьма страстным, и вскоре я, а думаю, и молодые люди тоже, начали смущаться. Как раз когда мне стало не по себе и я ломала голову над тем, как из этого выкрутиться, мимо двери ординаторской проходила одна сообразительная молодая женщина-врач, которую мы все знали. Услышав наши взрывы смеха (ибо мы вовсю подшучивали над текстом, чтобы снять неловкость), она остановилась и спросила, что мы читаем. Услышав ответ, она удивленно посмотрела на нас, но не стала делать никаких замечаний, а собираясь уходить, между делом спросила, не смогу ли я поговорить с ней позже, когда освобожусь. Радая предлогу, я ответила, что могу прямо сейчас, и пошла с ней. Сказав, что уже читала эту книгу, она заявила, что продолжать ее чтение в присутствии молодых людей будет совершенно невозможным, и предложила выход: тайком заглянуть в ординаторскую после того, как они разойдутся по комнатам, забрать книгу, дочитать ее самой, а потом сказать им, что я уже закончила; тогда, по ее словам, они почитают ее в одиночку и вскоре оставят эту тему.

В ту ночь я поступила так, как она посоветовала. Они поворчали и стали подначивать меня за то, что я так спешила, что не смогла дождаться окончания чтения вместе с ними; но тему они забросили быстро. Годами я краснела при любом упоминании этой книги. Это единственная книга в моей жизни, при чтении которой мне стыдно признаться в этом, хотя сейчас у меня сохранились лишь самые смутные воспоминания о том, о чем в ней вообще шла речь.

Наша больничная жизнь была насыщенной — на дни приходилось столько работы и эмоций: пациенты прибывали для операций; многие хирургические вмешательства означали вопрос жизни и смерти, да и к менее серьезным пациенты всегда подходили с трепетом и опаской. На долю ординаторов выпадала обязанность принимать и успокаивать пациентов и их близких; унимать их тревогу; внушать им уверенность в хирургах и надежду на благополучный исход. Иногда страхи пациента и его дурные предчувствия давили на меня столь тяжким грузом, что мне было трудно излучать уверенность; но со временем я научилась отвлекаться от этого и тогда, разумеется, стала приносить пациентам куда больше пользы.

Я вспоминаю один случай, когда хирург обнаружил такие осложнения, что оставалось лишь завершить операцию в надежде, что пациентка сможет отойти от наркоза и провести несколько минут со своими близкими перед самым концом. По мере того как она неуклонно угасала, с какой же лихорадочной, но слаженной спешкой мы работали! Это напряженное, застывшее выражение лица хирурга, жуткая тишина в операционной! Ведомые единым порывом, ассистенты служили для хирурга дополнительными руками, предугадывая его требования с абсолютной точностью. Применялись восстанавливающие средства, использовались все мыслимые способы противодействия коллапсу, в который погружалась пациентка. Сосредоточив всё внимание на операционном поле и работая с поразительной быстротой, хирург накладывал последние швы, когда мы сообщили ему, что она ушла. Он безвольно опустил руки, оставив Лэйдлоу и меня завершать швы и накладывать повязки. Выражение муки на лице, которое он поднял к нам, стало настоящим откровением. До той поры я не осознавала, что значит для хирурга такой тяжелый исход, и это произвело на меня тем более сильное впечатление, что прежде я считала этого конкретного хирурга холодным и зацикленным на себе человеком. Несколько минут спустя он подошел ко мне с дрожащим голосом и попросил об особом одолжении: пойти к близким покойной и бережно рассказать им об исходе. Задача не из легких, но я испытывала к нему такое сокровище сострадания, что не задумываясь сделала бы это, будь оно вдвое труднее. Иногда наши пациенты были бедны и безвестны; порой же, как в описанном случае, происходили из известных бостонских семей — крайности жизни сходились в той небольшой больнице примерно на сто коек, и мрачные сцены сменялись веселыми с головокружительной быстротой.

Однажды крупный экспансивный малый под наркозом доставил мне немало хлопот: это был экстренный случай, втиснутый между другими, и в операционную его привезли лишь частично одурманенным. В тот день операционная была забита студентами. Я хлопотала вокруг, то и дело бегая туда-сюда и готовя все необходимое, как вдруг в бредовом красноречии первой стадии эфирного наркоза он раскинул руки и принялся умолять меня подойти и подержать его за руку. Его пытались успокоить и усилить наркоз, но препарат действовал на него плохо, он яростно сопротивлялся и продолжал сыпать нежными эпитетами, умоляя меня подойти и взять его за руку. Разумеется, студенты были в восторге, и по рядам зрителей прошелся сдавленный хихиканье. Мое лицо залилось яростной крамской. Я старалась держаться как можно менее заметно, но с упорством человека, находящегося под действием эфира лишь наполовину, он продолжал звать: «Пусть она подойдет и подержат меня за руку — пусть маленького ангела рука побудит в моей руке».

Студенты были жутко позабавлены, и даже хирург, который обычно никогда не выказывал эмоций в амфитеатре, продемонстрировал подозрительное подергивание в уголках рта и, наконец, когда уговоры продолжились, бросил мне: «Доктор Арнольд, думаю, возможно, его успокоит, если вы исполните его просьбу». Делать было нечего, пришлось подчиниться. Мне пришлось подойти к столу и взять за руку этого огромного младенца на всеобщее ухищрение студентов — особенно Брейнгтона, одного из ординаторов диспансера, который, побывав жертвой моих розыгрышей, вовсю злорадствовал над моим конфузом.

Когда срок службы Фентона подошел к концу и он уехал практиковать в соседний город, он оставил остальных из нас в полном унынии. Нам вчетвером было так хорошо вместе. Он был прекрасным, мужественным парнем, очень добрым к пациентам, совестливым, не выносившим фальши — именно он читал мне нотации о моем ханжестве. У него было отменное чувство юмора и высокое чувство чести; и завязавшаяся в те больничные дни дружба стала одной из самых отрадных в моей жизни — истинное товарищество. Мы не так тепло приняли его сменившего доктора Джеймса — обаятельного, но самоуверенного юнца, за которым было труднее уследить, более дерзкого и склонного к флирту. Вскоре Джеймс уже учил меня танцевать в амфитеатре, пока мы убирали инструменты, а он насвистывал мотив. Я быстро сообразила, что так дело не пойдет. Зато мы часто музицировали и пели вдвоем — у него был прекрасный тенор. Срок ординатуры доктора Торндайк истек вскоре после получения диплома, а поскольку тем летом желающих не нашлось, нас осталось всего трое для выполнения работы, которую раньше делили четверо.

Наш выпускной проходил в Тремонт-Темпл с участием всего университета — грандиозное, безликое мероприятие, которое значило для меня гораздо меньше, чем наш скромный выпускной в академические дни. К тому же, происходя в разгар больничной работы, оно стало лишь очередным эпизодом среди будней. И все же я помню трепет достижения, когда, проходя в шеренге сотен других студентов по сцене, я получила диплом из рук президента Уоррена. Каждый факультет университета сидел отдельной группой; каждый студент поднимался на большую сцену под выкрикивание его имени; ему вручали диплом; и щедрые аплодисменты его собственного студенческого сообщества звучали очень приятно, когда (если это был «медик») он спускался по ступенькам с другой стороны уже в качестве дипломированного врача. Большинство выпускников сразу же сталкивались с извечным вопросом о том, где «обосноваться», но у нас, находившихся в больнице, было в запасе полгода отсрочки, прежде чем этот страх замаячил перед глазами.

Моя диссертация на тему «Наследственность» состояла главным образом из цитат авторитетов, к которым я обращалась в публичной библиотеке. Оригинальная часть в ней, слабая и немощная, представляла собой по большей части протест против браков неполноценных лиц. Я страстно отстаивала идеи евгеники еще до того, как это движение оформилось, или по крайней мере до того, как посевы Гальтона нашли благодатную почву. Там содержался ненаучный раздел о пренатальном влиянии и изобилие советов будущим родителям о необходимости влиять на нерожденных детей с целью сделать их прекрасными телесно и духовно. Я убеждена: нет ничего такого, относительно чего Молодой Человек не рвался бы давать человечеству советы как раз в тот момент, когда сам он вот-вот собирается совершить прыжок в бушующее море жизни. Где-то в пыльных архивах Бостонского университета дремлет моя пространная диссертация о наследственности — дремлет? но чтобы дремать, творение должно жить — это мое порождение так и не обрело жизни — оно родилось мертвым.

Вскоре после выпускного я отправилась в В—— навестить бывшую сокурсницу, а заодно повидаться с доктором Фентоном, который там «обосновался». По моему прибытии он заглянул к доктору Карсон, и мы договорились, что на следующий день навестим его в новом кабинете.

В тот день после полудня мне в голову взбрела идея нарядиться старухой и на мгновение заставить его поверить, будто у него появилась новая пациентка. Пригладив волосы на уши, надев очки, черное платье, капор и вуаль, я стала очень похожа на маленькую пожилую вдову. Доктор Карсон ждала в соседней аптеке. Хромая женщина в черном прихрамывая поднялась по ступенькам к кабинету молодого доктора. Его дверь была приоткрыта. (Он ждал доктора Карсон и меня.) Я намеренно замедлила шаг, когда он направился ко мне, чтобы он успел оценить мой общий вид до того, как я заговорю, что лучше помогло бы маскировке.

Мне показалось, он выглядел слегка разочарованным, не увидев своих друзей, но это выражение сменилось сосредоточенным вниманием и даже проблеском удовольствия от приобретения новой пациентки. Приглашая меня присесть, я заметила, что он ни о чем не догадывается, и оттого едва могла говорить сквозь смех. Не рассчитывая обмануть его дольше чем на мгновение, я не придумала никакой истории, но, подавляя хихиканье и принявшись коверкать слова на ирландский лад, начала рассказ о своей больной дочери.

Его вопросы — такие точные, такие профессиональные, такие серьезные — чуть не довели меня до истерики, но, превратив сдерживаемый смех в притворное плачание, чтобы выиграть время и сочинить историю, я заявила, что слишком огорчена, чтобы говорить о том, что меня тревожит.

Доктор с серьезным видом предложил мне веер, и этот жест вместе с его сдержанной манерой вновь пробудили во мне веселье. Было очевидно, что эта странная особа раздражает его, но он изо всех сил старается проявлять терпение. Зайдя так далеко, было необходимо изобрести какую-то историю в оправдание своего горя, и к собственному удивлению я сообщила ему с многочисленными запинками и вспышками скорби, что моя дочь, будучи незамужней, «попала в беду», как я опасаюсь; и я пришла к нему за помощью. (И это исходило от мисс Чопорности, которая всего несколько месяцев назад не позволяла этому молодому парню смахнуть ворсинку с ее платья!) Не согласится ли он навестить девушку? И мои слезы и вздохи полились с новой силой.

Он выглядел серьезным и сочувствующим, но вместе с тем несколько подозрительным. По мере того как его расспросы становились всё более дотошными, меня охватывало жгучее стыдливость при мысли о том, каково мне будет, когда он узнает правду. Но отступать было некуда. Я изображала странную старую мать, превратив свою не состоявшуюся гиеническую улыбку в рыдания и вздохи. Он становился все более подозрительным и наконец произнес: «Думаю, вам будет удобнее и вы сможете говорить свободнее, если вы снимете вуаль».

Тут я испугалась. Возможно, он узнал меня; возможно, знал с самого начала; а теперь, отвращенный тем, до чего я докатилась, выбирает этот способ наказать меня. И все же, пока он подыгрывает, я не собираюсь сдаваться. Но с этого момента мне стало решительно не по себе, и каждый мой ответ сопровождалось двояким чувством: «А вдруг он знает и сводит со мной счеты?» и «Если он не знает, то это потрясающий успех».

По мере продолжения его расспросов мне становилось до крайности стыдно за те ответы и подробности, которые я была вынуждена выкладывать, чтобы выдержать образ. Продолжая в том же духе, я впала в самую настоящую истерику, ведя себя все более эксцентрично, в то время как его подозрения — или гнев, я не могла понять что именно — нарастали все сильнее. Лицо его сделалось суровым. Откинувшись на спинку кресла, он решительно заявил: «Я не намерен продолжать этот разговор, пока вы не снимете вуаль».

Тогда я отдала бы что угодно, лишь бы уйти. Я была уверена, что он раскусил меня. Вуаль предстояло снять. Медля, я возилась с ней, страшась встретиться с ним взглядом, когда лицо окажется открытым. Пока я плакала и копошилась, мои руки искренне дрожали, вуаль зацепилась за отделку, и он встал, чтобы мне помочь. Лицо его смягчалось, на нем вновь читалось сочувствие. Значит, он все-таки не узнал меня? Или продолжал эту печальную шутку так долго, как только мог? Наконец вуаль была отброшена, и я подняла на него глаза — боясь его и готовая заплакать от содеянного. Мы уставились друг на друга на мгновение, и тут я увидела такое изумление, какого редко доводилось наблюдать: он совершенно ничего не подозревал!

Он был настолько потрясен смущением, что мое собственное смущение мгновенно улетучилось, и я призналась, что большую часть времени сидела как на иголках, опасаясь, что это он решил подшутить надо мной. Какие же взрывы хохота огласили этот кабинет! Мы веселились так безудержно, что чуть не забыли позвать доктора Карсон, нетерпеливо ждавшую снаружи.

Доктор Фентон заставил меня пообещать проделать ту же штуку с доктором Джеймсом, новым интерном, по возвращении в больницу. Ему и в голову не пришло просить меня скрывать это от Лэйдлоу; он завил, что они будут вынуждены признать: я квиталась по всем старым счетам. А когда я рассказала эту историю Лэйдлоу, как же он был восхищен! хотя и едва мог поверить, что Фентон, зная меня столь близко, мог так долго оставаться в неведении.

«Как он мог — ваш голос, ваши руки, ваши глаза, даже под вуалью и в очках, — невероятно!» Тем не менее он был в восторге от того, что эта скромная, чопорная «малышка Арнольд» способна на такое. «Вы! Вы! — мы думали, что знаем малышку Арнольд, но мы ее не знали».

Его забавило предложение Фентона опробовать этот трюк на Джеймсе, и он жаждал, чтобы я немедленно приступила к делу, умоляя позволить ему находиться поблизости, чтобы посмотреть на веселье. Но я пообещала лишь вполовину, опасаясь, что не смогу довести дело до конца, если кто-то из посвященных будет рядом.

Однажды ночью, когда, как я знала, он и Джеймс должны были находиться в ординаторской, я сказала им, что рассчитываю быть занята большую часть вечера и потому сама не спущусь вниз, как обычно; затем я позаимствовала кое-какую одежду у пациентки, облачилась в траурный наряд вдовы и, ускользнув через боковую дверь, незадолго до наступления сумерек вошла в передние ворота, ковыляя через лужайку к больнице прямо на глазах у молодых врачей, сидевших у окна ординаторской.

Колледж и больница находились на одной территории, и предполагалось, что амбулаторных пациентов будут принимать в Колледже; мы же, сотрудники больницы, должны были направлять всех обращавшихся туда пациентов в амбулаторное отделение. Но зная, что Джеймс жаждет акушерской практики и ухватится за любую возможность, я надеялась своим рассказом выманить его со мной на улицу (для оказания помощи моей дочери при родах), прежде чем он успеет распознать мою личность.

Джек, рассыльный, подошел к двери: могу ли я увидеть дежурного врача? «Какого именно?» — спросил он: «терапевта или хирурга?» Если бы пришел Лейдлоу, дежурный хирург, мне был бы конец; он узнал бы меня, и я не смогла бы удерживать образ в его присутствии. Поэтому я сказала: «Ох, терапевта... никому больше ничего не говорите, только ему».

Мальчик зажег газ в приемной и пошел за доктором Джеймсом. Я быстро убавила огонь.

Пришел Джеймс, любопытный и исполненный важности. Используя ирландский акцент и выражения, принятые среди амбулаторных пациентов, я объяснила, что моя дочь рожает и что я хочу, чтобы он поспешил так быстро, как только может, чтобы спасти ее жизнь. Он не заподозрил ничего неладного. Но поскольку у него еще не было акушерских случаев и он узнал, что роженица — первородящая, он ожидал трудностей и не хотел браться за это в одиночку. Я догадывалась, о чем он думает, и поэтому, притворившись нетерпеливой, перечислила симптомы, которые должны были убедить его в необходимости спешки. Пойдет он или нет? Да, он пойдет, но он должен взять с собой и ординатора-хирурга, так как ему может понадобиться помощь с инструментами.

Опасаясь, что игра будет проиграна, если на сцене появится Лейдлоу, я бурно протестовала: мне больше никто не нужен; одного врача достаточно; состояние моей дочери не должно стать достоянием всех — именно поэтому я пришла сюда, а не в «Диспансерий»; я не нищенка и хорошо заплачу ему, если он придет один. Он замялся, а затем извинился на минуту. Я слышала, как они с Лейдлоу обсуждали это в ординаторской. Наконец Лейдлоу сказал: «Скажите ей, что так принято — что вы не беретесь за это на других условиях».

Я была сердита на Лейдлоу за то, что он усложняет мне задачу. Джеймс вернулся, примирительный и убедительный: случай может оказаться серьезным; моя дочь молода; он должен взять с собой помощника; это не будет стоить дороже, чем за одного, и будет соблюдена строжайшая секретность; ординатор-хирург пойдет с ним и поможет при необходимости, в противном случае он должен отказаться от этого случая.

Я сказала себе: «Это подло со стороны Лейдлоу, ведь он знал, что я хотела сделать все в одиночку. Но он непременно хочет увидеть меня за этим занятием, и я полагаю, что смогу держать лицо не хуже него». К тому времени я уже чувствовала себя вполне уверенно. «Пусть тогда идет, — сказала я, — но поторопитесь».

Вскоре они пришли со своими акушерскими сумками: Джеймс — взволнованный и суетливый, Лейдлоу — спокойный и исполненный достоинства. Он бросил мне сухое «Добрый вечер» и, велев Джеку попросить доктора Арнольда спуститься в ординаторскую, поскольку его и доктора Джеймса вызвали на вызов, мы втроем сошли по ступенькам, а я ковыляла и горбилась, но спешила вперед между ними. Сначала я чувствовала себя немного более смущенно из-за присутствия Лейдлоу, но не успели мы пройти и пары шагов, как вместо того, чтобы продолжать сердиться на него за то, что он увязался следом, я обрадовалась; было так весело разделить это с ним! Его игра была безупречна: он держался хладнокровно и сдержанно, а Джеймс ничего не подозревал!

Лейдлоу задал мне несколько обычных вопросов. Отвечая в соответствии с ролью, я искоса бросала на него лукавые взгляды, ожидая, что он время от времени будет обмениваться со мной тайными переглядываниями, но он смотрел прямо перед собой, серьезный как диакон, вероятно, боясь смутить меня. Вскоре он задал другие вопросы, и по-прежнему не было никаких признаков того, что он видит что-то помимо кажущейся ситуации. До меня внезапно дошло, что ни он, ни Джеймс не узнали меня! Тут-то я и воспряла духом! Это был триумф, о котором я не смела и мечтать — ведь он слышал историю о шутке над Фентоном и знал, что я намерена проделать то же самое и с Джеймсом! Это было невероятно, но вскоре я вне всяких сомнений увидела, что он попался на удочку (или был одурачен) точно так же, как и Джеймс. Я говорила себе: «Если я смогу лишь выманить Джеймса на улицу с его сумкой, это все, о чем я прошу». И вот у меня оба!

По дороге я пообещала им по пять долларов за их услуги, если они благополучно исцелят мою долю. Пройдя несколько кварталов, я начала тревожиться, так как в больнице теперь некому было разбираться с экстренными случаями. Они, конечно, думали, что я там. Нужно было побыстрее положить этому конец.

Приняв истерический вид, чтобы привлечь к себе больше внимания и тем самым вызвать разоблачение, я даже сняла вуаль, идя при ярком свете уличных фонарей — все без толку; чем больше я пыталась разоблачить себя, тем сильнее маскировалась; они лишь пытались унять мое громкое горе и успокоить меня. Однажды Лейдлоу помог мне поправить шляпку, которую я чуть не сбила нарочно, резко толкнув их, но все напрасно — чем диче было мое поведение, тем лучше была маскировка. Теперь мы находились в нескольких кварталах от больницы. Я поняла, что должна покончить с этим каким-то другим способом.

Поднявшись на ступеньки какого-то темного дома, я сделала вид, что шарю в поисках ключей, и, подождав, пока они подойдут так близко, что их лица окажутся на одном уровне с моим, я повернулась и своим собственным голосом произнесла: «Не зашли ли мы слишком далеко?»

Джеймс, которому моя другая маскарадная выходка была неизвестна, был ошеломлен; он сбежал по ступенькам, прислонился к стене дома и стоял там безмолвно, закрыв лицо руками. Лейдлоу заключил меня в объятия; казалось, он не смог найти иного способа выражения чувств. Устав от ходьбы, жары и ослабленная смехом, я нашла это положение удобным, но была слишком сосредоточена на возвращении в больницу, чтобы оставаться в нем долго.

Сколь бы ни был Лейдлоу полон достоинства и лишен эмоций, в тот вечер он дал волю чувствам; его манера поведения была очаровательна. Я купалась в его щедрой похвале, воображая себя актером, который купается в аплодисментах публики:

«Вы просто откровение, вы актриса, вы прекрасны! Послушай, малышка Арнольд, неужели это действительно ты? О, Джеймс! Джеймс! Ты же не знаешь, что она сделала, — ты и половины не знаешь!»

И пока мы спешили домой, а молодые врачи полунесли меня между собой, эта процессия из молодых докторов и безумно ведущей себя маленькой вдовы шествовала по улицам Бостона, веселясь по поводу всего происходящего. Лейдлоу объяснил Джеймсу, каким грандиозным триумфом это было, поскольку он не только знал о шутке над Фентоном, но и знал, что я собираюсь провернуть нечто подобное с ним самим. Это несколько смягчило досаду Джеймса, тем не менее он был сильно уязвлен; однако Лейдлоу великодушно выказал мне все мыслимые похвалы, искренне радуясь тому, что так ловко был мной одурачен. Однако по мере приближения к больнице до обоих дошло, каким посмешищем они станут, когда история разойдется вокруг, особенно когда о ней узнают Брейнтон и Хаммел из амбулаторного штата; так что им ничего не оставалось, кроме как потребовать, чтобы я проделала ту же схему и с ними. Они заверили меня, что я легко смогу сделать это даже у них на глазах; а поскольку они дадут знать Джеку, что вернулись и находятся поблизости, мне не о чем беспокоиться. Поэтому, отстав, пока те прогулочным шагом направлялись к ступенькам Колледжа, где Брейнтон и Хаммел сидели, курили и жаловались на злую ночь, я вскоре ковыляя приблизилась к группе. И Лейдлоу с Джеймсом вскоре испытали удовлетворение, наблюдая, как Брейнтон и Хаммел уходят с маленькой вдовой, а через час возвращаются обратно — уязвленные до предела, но несколько смягчившиеся, когда узнали, что их коллеги точно так же пали жертвами розыгрыша. Каждый радовался тому, что остальные оказались в том же положении. Этот двойной, да нет, тройной розыгрыш давал пищу для разговоров еще много недель. Если кто-то приводил в пример какое-то свидетельство тугодумия других, его тут же затыкали новыми доказательствами его собственной ослиной глупости. «Это была славная победа» — таков был их неизменно великодушный вердикт, и это лишь укрепило товарищеские отношения между нами.

По мере приближения срока окончания ординатуры Лейдлоу я начала чувствовать себя несчастной, поначалу едва осознавая, а тем более не признаваясь себе в том, что причина заключалась в его отъезде. Я стала еще менее дружелюбной, менее отзывчивой и, по мере приближения этого дня, была склонна сидеть в своей комнате чаще обычного. Доктор Рейнольдс, проницательная маленькая женщина, которая в те дни часто бывала в больнице, заподозрила причину моей угрюмости. Однажды вечером, когда она заглянула ко мне и стала подшучивать над тем, что я хандрю в одиночестве у себя в комнате, вместо того чтобы сидеть внизу в ординаторской, стук в дверь пременил ее шутки.

«Кто там?» — позвала я.

Дверь приоткрылась, и голос Лейдлоу объявил: «Это я — вас ждут внизу, в ординаторской».

«Кому я понадобилась?»

«Я вам понадобился», — с этими словами он распахнул дверь и к своему смущению (и моему) столкнулся с веселыми, озорными глазами доктора Рейнольдс; этот случай, разумеется, лишь укрепил ее в убеждении, что между нами нечто большее, чем просто добрые товарищеские отношения. Лейдлоу и Джеймс часто звонили в мой дверной звонок по вечерам, вызывая меня в ординаторскую, когда нужны была только им. Они знали, что я никогда не смела проигнорировать вызов, боясь, что это может быть срочный вызов в палаты; оказавшись же внизу, я обычно легко поддавалась на уговоры остаться.

В тот вечер, после ухода доктора Рейнольдс, я спустилась вниз, но когда было предложено почитать вслух, не поддержала эту идею — прекрасные времена, которые мы все проводили вместе, так скоро должны были подойти к концу, и я была совсем не настроена на чтение вслух. Мы сидели близко друг к другу, каждый занятый своей книгой или притворяясь таковым. Позже, уронив книгу, я смотрела в окно, опасаясь, что Лейдлоу увидит мое выдающееся с головой лицо, как вдруг он, взяв меня за плечо, мягко повернул к себе лицом:

«Что вы делаете, малышка Арнольд?»

«Думаю».

«Не думайте». Это было все, что он сказал, но его тон и мое молчание были молчаливым признанием: мы понимали друг друга лучше в тот момент, и после этого он больше не упрекал меня, как раньше, за то, что мне не все равно, что он так скоро уедет.

Те последние дни его пребывания давались очень тяжело, и когда настал день, когда он в последний раз ассистировал на операциях, и мы после этого, как обычно, наводили порядок, мы издавали какой-то фальшивый смех, смеялись над всем подряд: над неловкостью заикающегося маленького студента, его преемника, — мы пытались находить забавные темы для разговоров, хоть что-нибудь, лишь бы не касаться того, что стояло у нас на уме, и не допускать пауз.

Когда Лейдлоу уехал, Джеймс был в отпуске, а симпатичный маленький немецкий студент, исполнявший обязанности заместителя, пришелся нам обоим по душе, так как мы трое отлично ладили. Когда Лейдлоу протянул руку немцу на прощание, он попытался пошутить, но это вышло у него из рук вон плохо; затем,

«Хорошенько присматривай за малышкой Арнольд, старина», — сказал он и, повернувшись ко мне, притянул к себе и попытался поцеловать; но, как бы сильно я ни была к нему привязана, я не могла этого сделать. Его лицо исказилось от боли. К тому моменту я уже не могла сдерживать слезы; это удивило и озадачило его:

«Да что же это, что же — малышка Арнольд, неужели вам и впрямь не все равно!» И постояв мгновение в оцепенении, он сжал мне руку, медленно вышел и спустился по ступенькам; а я... я чувствовала, что потеряла своего последнего друга.

Мне пришлось дать волю чувствам и заплакать, несмотря на присутствие маленького немца. Он был очень добр ко мне тогда и всегда. Думаю, он счел тогда эту привязанность более серьезной, чем она была на самом деле; он упрекал меня за то, что я не попрощалась с Лейдлоу более нежно, и никак не мог понять, почему я этого не сделала, раз уж мне так дорога была разлука с ним. В тот вечер, взяв в руки томик эссе Эмерсона, который я читала, и заметив, что это эссе о дружбе, он с проникновенным взглядом спросил: «И это лишь дружба, которую я вижу между вами и Лейдлоу?» Когда я твердо заявила, что да, он выглядел наполовину верящим, наполовину сомневающимся, но в своей наивной иностранной манере умоляюще произнес: «Тогда, маленькая бунтарка, будь и моим другом». И после этого мы стали теплыми друзьями.

Через несколько дней пришло первое письмо от Лейдлоу; оно вызвало во мне трепет радости, но должна признаться, что еще до его получения (когда острота горя прошла) я стала удивительно жизнерадостной — до такой степени, что мне было стыдно за то, что я перестала чувствовать себя такой же несчастной, какой была при его отъезде. Я упрекала себя, но все без толку. Каждый день приносил свои обязанности; на меня свалились новые заботы; нового ординатора нужно было вводить в курс дела; и хотя я тосковала по своему доброму другу на каждом шагу, я не могла хандрить и томиться. Но я не понимала себя: как такое горе, такое кромешное горе, могло оказаться столь недолговечным!

За несколько недель до окончания моего собственного срока службы мне пришлось тяжело бороться с септической инфекцией — серьезным воспалением большого пальца руки, которое я, вероятнее всего, подхватила, ассистируя на операции. Я была вымотана, и эта дрянь вцепилась в меня мертвой хваткой. Сначала тянули время, но в конце концов решили, что я должна принять наркоз, удалить ногой и тщательно очистить глубокие ткани. Поскольку в больнице не хватало персонала, я еле таскала ноги тогда, когда мне следовало лежать в постели.

Я нескоро забуду то чувство, которое испытала, узнав, что мне действительно предстоит отдать себя во власть наркоза, добровольно подчиниться тому, что лишит меня сознания. Об этом было ужасно думать. Это казалось столь эпохальным событием — конечно, не сама операция, а прием хлороформа. Накануне вечером я написала домой письмо, которое должны были отправить, если я не выживу. Можно было бы подумать, что мой год в больнице сделает меня более толстокожей к подобным вещам. Я и сама едва ли понимала, почему мне было так мучительно сталкиваться с этим опытом — точно так же, как любому другому пациенту. Почему-то я всегда ощущала себя вне всего этого, простым зрителем, хотя и считала себя сочувствующим. Но до тех пор я и не помышляла о том, какой ужас пожирает души пациентов, которых я так легко подбивала смириться с неизбежным.

Взяв с медсестры «Полли» обещание, что если у меня проявится хоть малейшая склонность к болтливости, она выгонит всех из комнаты и не забудет передать мне все до единого сказанные мной слова, я приготовилась к испытанию. В то утро, отказавшись от завтрака, навестив пациентов, как обычно, я разложила рецепты и помогла подготовить амфитеатр к операции, которая должна была предшествовать моей. Затем, заглянув к молодому пациенту перед тем, как он отправился в предоперационную, я сказала ему, что собираюсь предоставить хирургу шанс заняться мной после его операции. Позже он говорил, что мой жизнерадостный тон заставил его устыдиться своего трепета, так что он отправился на операцию с большим мужеством, чем считал себя способным проявить. Он и не подозревал, как меня трясло изнутри — это было ужасно: мысль о том, что хлороформ похитит мои чувства!

Помогнув с тем случаем, я ускользнула в свою комнату, чтобы приготовиться, рассчитывая вернуться в амфитеатр для собственной операции; но пока я раздевалась, вбежала «Полли» и выпалила, что доктор Пакстон будет оперировать прямо в моей комнате. Это стало облегчением. Вскоре они пришли: Хиггинсон, новый больничный врач, нес поднос с инструментами и перевязкой, Джеймс — хлороформ с ингалятором, а доктор Пакстон — в хирургическом халате.