«Раскрытая жизнь: Воспоминания дитя друмлинов»

«Я не думаю, что мама Белль знала, что та станет врачом, когда давала ей это имя».

Ого! как она повернулась и уставилась на меня! Наши глаза были примерно на одном уровне. Я не знаю, дрогнула ли я; в памяти остался сверхчеловеческий ответный взгляд, но смелости у меня явно поубавилось. Помню, ее выражение лица словно говорило:

«Ах ты выскочка! кто просил тебя открывать рот?» Затем она объявила:

«Ну, записать „Минни“ не получится — это решено. Тебе придется отбросить это имя и оставить только „Изабелль“».

«Но я не могу его отбросить (Белль была близка к слезам) — так звали мою бабушку; мне придется написать домой и сначала спросить отца».

«На это нет времени — как вы зарегистрируетесь сегодня, так и должен быть написан ваш диплом. Нам придется обсудить это с деканом; но можете уяснить себе раз и навсегда: никаких имен с уменьшительными окончаниями здесь не будет; мы выпускаем женщин, а не младенцев. Я переговорю с деканом».

С этими словами она вышла. Мы с Белль безнадежно переглянулись. «Если женщины-врачи таковы, я не хочу быть одной из них», — подумала каждая из нас и знала, о чем думает другая.

Подавленные, разочарованные, уставшие, сонные, голодные, вдали от дома, с нашими ничего не стоящими свидетельствами Регентов, это огромное недружелюбное здание, хмурое небо, а мы не знаем, где ночевать сегодня, — все это и многое другое мы чувствовали, глядя друг на друга и пытаясь сдержать слезы.

И тут ОНА вернулась и велела нам пройти через коридор к декану.

Увидев вывеску «Комната Преподавательского состава», мы вошли. Поднявшись нам навстречу, приближаясь с распростертыми руками, с пышущим румянцем лицом и сияющими улыбкой глазами, невысокий, плотный мужчина с седыми волосами семенил к нам, окружая нас своим благожелательным присутствием. Просто чудо, что мы не бросились ему на шею. Взяв нас за руки, он сиял, а мы грелись в лучах его отеческого гостеприимства. За прошедшие годы мне не раз хотелось сказать ему, чем он стал для нас, девчонок, в тот день. Кажется, я все же попыталась сделать это три года спустя, когда стала часто с ним видеться. Я всегда любила его за то приветствие. Теперь его нет. Замечательный человек, переполненный энергией и тактом, поборник гомеопатии в ее ранние годы в Бостане — да и университет в целом, гомеопатия вообще обязаны ему, пожалуй, больше, чем кому бы то ни было в Новой Англии. Со временем мы стали слышать в его адрес критику со стороны некоторых студентов; порой поговаривали, что свою дипломатию он доводил до степени неискренности; но у меня не было ни малейшего повода изменить те чувства к нему, что зародились в тот день. Впоследствии разглядев и некоторые его ограничения, я восхищалась его исключительными дарованиями — неукротимой энергией и чудесными организаторскими способностями, тогда как его сердечность снискала мое неизменное уважение. Мнение о докторе Кэролайн Мэтсон я изменила, но об этом позже.

С каким тактом декан принялся успокаивать Белль и в то же время добиваться надлежащей регистрации имени, которое звучало бы солидно и со вкусом для врача!

«„Минни“ — дайте-ка подумать — это ваше первое имя? Полагаю, вы к нему привязаны, но оно звучит не совсем подходяще для врача, не так ли?»

Под его ласковым взглядом Белль объяснила, что никогда не пользовалась этим именем, что ее всегда звали «Изабелль» или «Белль», но поскольку в анкете требовалось полное имя, она его указала.

«Совершенно верно, совершенно верно; ну что ж, раз это не привычное для вас имя, почему бы не отбросить его? Во всяком случае, ваше имя длинное, „Изабелль Уошберн“, какое прекрасно звучащее имя! „Доктор Изабелль Уошберн“ — мне это нравится».

«Мне тоже, — доверительно произнесла Белль, — но я не могу отбросить „Минни“, потому что так звали мою бабушку; мой отец, я уверена, будет против».

Это заставило его призадуматься, но он оказался на высоте положения:

«Конечно, конечно, вы не можете отказаться от имени бабушки — ах, но — ах — ну конечно, все теперь предельно ясно: „Минни“ — это всего лишь уменьшительное от „Мэри“. Вашу бабушку звали Мэри, даже если домашние звали ее „Минни“; и все, что вам нужно сделать, это использовать настоящее имя вашей бабушки вместо ее уменьшительной формы». И он благожелательно улыбнулся ей.

Белль замялась, но обаяние его манер восторжествовало. Изменения были внесены, ненавистная «Минни» уступила место «Мэри», и нас с улыбкой передали другим членам Преподавательского состава, устроившим нам опрос по химии и ботанике, с которыми мы, полагаю, справились неплохо. Мы с листа прочитали легкую латынь, проспрягали несколько глаголов (я помню, как они старались скрыть улыбки при нашем несовершенном произношении — мы знали, что оно несовершенно, поскольку перешли с римского метода на английский, и наше гибридное произношение вполне могло вызвать веселье). Дойдя до физики, неизменно трудного для меня предмета, мы запутались и с позором провалились. Уверена, что я выступила хуже всех, так как Белль могла довольно неплохо рассуждать о таких вещах, а я никогда не умела. Нам вынесли «условность» по физике, и через месяц предстояло пересдавать экзамен. Хотя преподаватели были очень добры к нам, мы чувствовали себя опозоренными. Осознавая, что провалили один предмет и, возможно, получили проходной балл из снисхождения по остальным, мы чувствовали себя теми невежественными, бездомными созданиями, какими и являлись на самом деле. Нам велели прийти на следующий день к десяти часам на первую лекцию.

Переписав несколько адресов с доски объявлений, мы с сумками и коробочками для ланча в руках побрели из большого здания. Накрапывал мелкий дождь; казалось, что времени уже гораздо больше. Мы были предоставлены сами себе в этом огромном городе. Решив не искать ни один из адресов до завтрашнего дня, мы направились в Молодежную христианскую ассоциацию, о которой слышали еще до отъезда из дома. Белль думала, что, выйдя на Вашингтон-стрит, она сможет сориентироваться на местности и легко отыскать Уоррентон-стрит, где находилось здание Ассоциации. Но добравшись туда, она не была уверена, идти ли вверх или вниз; и мы брели дальше, не зная, приближаемся ли к желаемому пункту назначения или удаляемся от него. Каждый, к кому мы обращались, был любезен, но никто не знал, где находится Уоррентон-стрит. Один вагон за другим проезжал мимо, но мы не знали, на какой сесть. Единственными полицейскими, которых нам удалось обнаружить, были те, что находились в вагонах. Мы горестно смеялись, вспоминая наставления родителей «спросить полицейского». Бостонские полицейские не любили ходить под дождем.

Мы брели все дальше и дальше, наши руки ныли от сумок, а большую часть пути мы изнывали от неопределенности. Наконец кто-то подсказал нам, что мы приближаемся к улице, на которой располагалась МХА. Как хорошо было заметить эту вывеску и как похожим на спасительное убежище казалось огромное здание, высившееся перед нами! Улица была узкой и мрачной (даже в солнечный день), а в этот пасмурный день выглядела особенно бесперспективно, но наша цель была достигнута; силы и мужество почти иссякли. Кров, убежище — какой смысл кроется в этих словах, и как быстро мы усвоили потребность в них в этом большом, незнакомом, дождливом Бостоне!

Девушка, открывшая входную дверь, медлительное, бесчувственное создание, в ответ на нашу просьбу повидать Суперинтенданта заявила, что та обедает и нам придется подождать. Было уже за два часа дня. Конечно, мы подождали; о лучшем мы и не просили. Мы вызвались сообщить, что пришли снять комнату и пансион.

«Сожалею, но дом полон», — произнесла она.

Белль рухнула на стул. Она столько пережила! Ее хваленое мужество оказалось ненадежной опорой. Я стояла там в отчаянии, не зная, куда податься. По дороге туда до меня постепенно дошло, что мужество Белль стремительно улетучивается. Мне пришлось поменяться с ней суками и нести ее более тяжелую (хотя она была выше и крупнее меня), так как она заявила, что не может нести ее дальше. Для меня это была необычная роль — быть лидером; но мы молча поменялись местами во время той долгой дождливой прогулки.

Я посмотрела на Белль, представлявшую собой жалкую кучку в кресле. Я видела эту бесчувственную девицу, ждавшую нашего ухода, раз уж она объявила, что мест нет, — ухода под дождь, без каких-либо перспектив на ночлег! Я ощутила унижение нашего положения перед лицом девушки, проявлявшей нетерпение по поводу нашего отправления, но набралась достаточной храбрости, чтобы произнести: «Пожалуйста, скажите Суперинтенданту, что мы бы хотели увидеть ее, когда она освободится».

Бросив напоследок фразу: «Все комнаты в доме заняты», — она удалилась.

Разразившись слезами, Белль заявила, что завтра же поедет домой; она не хочет изучать медицину — никогда не хотела, а делала это только ради угодничества перед близкими, — ей не нравится Бостон, она ненавидит доктора Мэтсон и вообще не хочет быть женщиной-врачом; она вернется и пойдет преподавать в школу. Этот ее эмоциональный всплеск изумил меня. Жалея ее и отчасти разделяя ее мысли, этот ее срыв побудил меня взять себя в руки. Обладая достаточным умом, чтобы понимать: мы обе измотаны физическим и эмоциональным напряжением, и, как бы мрачны ни казались дела, они кажутся еще мрачнее из-за нашей усталости, — я села и, открыв нашу коробочку для ланча, буквально силой впихнула еду в рот Белль, а затем проглотила немного сама. Девочка-посыльная несколько раз проходила мимо двери, с любопытством заглядывая внутрь; ее вид говорил о том, что она собирается сделать нам замечание насчет приема пищи в приемной, но она шла дальше. Должно быть, для нее это было непривычное зрелище. Я сама чувствовала всю неуместность происходящего, но мне было все равно; мы почти умирали с голоду; это было отчаяние самосохранения.

Пока мы ели и разговаривали, Белль немного приободрилась, и вскоре мы заинтересовались снующими туда-сюда за дверью людьми. Счастливые, смеющиеся девушки проходили мимо, спеша на лифт, бросая на нас полупритворные любопытные взгляды и двигаясь дальше. Как завидно нам было видеть их приветствия — в Бостоне все знали всех, за исключением этих двух несчастных девчонок, знавших лишь друг друга.

Мы то и дело поглядывали на часы; пытались шутить, гадая, что же эта женщина ела за обедом, раз ее так долго нет. Мы, должно быть, просидели там целый час в ожиданиях и тревогах. Девочка-посыльная, казалось, пропала окончательно. Наконец, доведенная до отчаяния, я двинулась по незнакомому коридору и встретила ее там:

«Разве Суперинтендант еще не закончила обедать?» — поинтересовалась я.

«О боже, да, уже час назад — я забыла сказать ей, что вы ждете».

Должно быть, во мне отразилась вся моя ярость, так как она быстро скрылась, вскоре вернувшись с высокой, строгой, красивой женщиной — помощницей Суперинтенданта. Эта дама спокойно выслушала наш рассказ, критически осмотрела нас и сообщила, что дом полон; ей жаль, но она даст нам адреса близлежащих пансионов. Белль заявила, что не может ступить ни шагу в поисках жилья. При этой категоричности спокойная дама приподняла брови, но ничего не сказала. Я, должно быть, произнесла самым умоляющим тоном: «Не можете ли вы найти для нас место каким-нибудь образом, хотя бы на сегодня — мы так устали», — потому что она поразмыслила и произнесла: «Мы пойдем и посмотрим, что предложит мисс Диллингем». И она проводила нас в кабинет Суперинтенданта.

Мрачным и угрюмым казался каждый угол этого здания в тот дождливый полдень, но когда дверь открылась, нас окутали приветливый огонь камина и атмосфера тепла, уюта и домашнего очага. За письменным столом сидела плотная женщина с ярким румянцем на щеках и носу и светлыми серыми глазами. Она подняла взгляд, кивнула нам в знак приветствия и выслушала объяснения своей помощницы.

«Я уже сказала им, что не представляю, как мы можем их разместить», — произнесла младшая женщина, не без доброжелательности, но бесстрастно. Я помню, как восхищалась ее величественной грацией, когда она перемещалась по комнате, чувствуя по тому, как она сжимала губы, что надеяться нам на нее особо не приходится.

«Зачем вы приехали в Бостон?» — поинтересовалась Суперинтендант, поднимаясь и направляясь к нам.

«Мы приехали изучать медицину», — сказала я и попыталась продолжить объяснения, но мой голос сорвался, и я утратила самообладание, которое сохраняла весь день вопреки таким трудностям. Я повернулась к Белль, и та подхватила рассказ, но тоже расплакалась. Тогда эта добрая душа заключила нас обеих в объятия, прижала к своей широкой груди и позволила выплакать горе, которое больше отказывалось подчиняться какому-либо сдерживанию.

Затем, посовещавшись с помощницей и отдав распоряжения насчет перемен, она позвонила в звонок для дежурной и велела немедленно подготовить для нас комнату № 60; они сумеют приютить нас на эту ночь, а завтра помогут найти пансион. После этого она назвала нам часы ужина и вечерней молитвы и, посоветовав немного вздремнуть, добавила, что к вечеру мы будем чувствовать себя как новенькие.

Чистенькая маленькая комнатка с двумя узкими кроватями и скудной мебелью — каким же приютом она оказалась! Исследовав обстановку и стряхнув дорожную пыль, мы улеглась в наши маленькие белые кровати и быстро погрузились в крепкий, хотя и не совсем спокойный сон. Мы, должно быть, проспали несколько часов. Первое, что я осознала, было пение гимна в отдаленной части здания. Было темно. Я гадала, где нахожусь. Тихие всхлипывания с другого конца комнаты вернули меня к реальности. Пение вызвало тоску по дому, в горле запершило, брызнули собственные слезы, и, выбравшись из постели, я направилась к Белль, и там мы выплакали свое горе, пока те молодые голоса этажом выше пели:

“Jesus, Saviour, pilot me

Over Life’s tempestuous sea;

Unknown waves before me roll,

Hiding rock and treacherous shoal.

Wondrous Sovereign of the sea,

Jesus, Saviour, pilot me.”

Выплакавшись, мы почувствовали себя лучше. Белль поэкспериментировала с газом, в конце концов преуспев в его зажигании. (Прошло около недели или больше, прежде чем я почувствовала себя в безопасности при этом занятии — мне не нравился этот внезапный звук при самом воспламенении, он заставлял меня вздрагивать; и меня всегда терзали сомнения, выключила ли я его тоже, так что приходилось звать Белль проверить, нет ли утечки).

Поскольку час ужина давно миновал, мы съели остатки нашего ланча, посмотрели на незнакомую улицу с спешащими прохожими, обследовали ванную комнату и после долгих исследований сантехники приняли свои первые ванны в настоящей ванне, после чего легли спать в почти бодром расположении духа. Мы долго беседовали в темноте, узнавая друг друга лучше, чем за все совместные школьные годы. Никогда особо не ладившие в детстве, соперничавшие за превосходство наших убеждений — республиканство и методизм против демократии и баптистской веры, — по этим поводам мы вели войны в прежние годы; но там, в темноте, мы искренне и дружелюбно обсудили наши индивидуальные веры (или сомнения, в моем случае), наши надежды, наши идеалы, придя к лучшему взаимопониманию, чем когда-либо прежде.

Утром ярко светило солнце. В большой столовой сидело около сотни девушек. Без сомнения, мы демонстрировали своей неловкостью, что это наш первый опыт городской жизни; но мы держали себя в руках и чувствовали себя готовыми к испытаниям этого дня; они уж точно не могли быть хуже вчерашних, и, как я ликующе ощущала, мы пережили те. Выходя из столовой, Суперинтендант приветливо кивнула нам, а позже прислала за нами вызов в контору. Там она сообщила, что нам удастся остаться на неделю или до тех пор, пока для нас не удастся раздобыть комнату в филиале Ассоциации на Беркли-стрит — более новом и благоустроенном здании, расположенном гораздо ближе к Колледжу. Это действительно были хорошие новости, и мы отправились в Колледж с почти радостным предвкушением — так ярко светило солнце, так бодр был октябрьский воздух и так жаждали мы увидеть уготованное нам будущее.

Я хорошо помню те первые прогулки до Колледжа и обратно; наши восприятия были обострены, все казалось таким непривычным: обычные уличные сценки, повадки людей, своеобразный проговор прохожих, даже разносчиков газет — все служило пищей для удивления, забавы или насмешек для двух деревенских девушек: почему они не строили свои тротуары на одном уровне, а заставляли пешехода спускаться на каждом перекрестке, а затем снова подниматься? Постепенно мы поняли, что это обозначало границы кварталов. Нам не нравились дома, построенные сплошной стеной, они выглядели странными и мрачными. Мы дивились огромным ломовым лошадям и смеялись над странными кэбами, громыхавшими по мостовой; мы ломали голову над уличными выкриками; мы с интересом смотрели на парней из «Теха», когда они проходили мимо по пути в Массачусетский технологический институт, и чувствовали общность интересов с ними, а также со студентами Консерватории, когда, пересекая небольшой сквер, видели, как они вереницей входят в Консерваторию музыки Новой Англии. Приближаясь к Колледжу, мы видели бодро шагавших со всех сторон студентов-медиков, почти каждый из которых нес то, что казалось неотъемлемой частью их снаряжения — вездесущую коричневую кожаную бостонскую сумку.

Трепет предвкушения охватил меня, когда, свернув на Конкорд-стрит, мы почувствовали себя частью этой жизни. Здание показалось вполне знакомым при виде его во второй раз, и, несмотря на удручающие впечатления предыдущего дня, я с нетерпением поднялась по ступеням в полусдержанном волнении.

Прошло несколько дней, прежде чем Белл перестала грозить уездом домой, да и вообще она была более или менее недовольной. Сожалею, но мы не были особенно дружными соседями по комнате, хотя никогда открыто не ссорились. Если я получала более высокие оценки, чем она, на наших пробных «экзаменах», она обычно делала несчастной и себя, и меня; если я встречала особую сердечность и дружелюбие, ее недоброжелательные замечания часто отбивали всякий вкус к тому, что могло бы стать для меня приятным опытом. Я то и дело обнаруживала, что виновато пытаюсь скрыть вещи, которым обычно была бы искренне рада, лишь бы избежать скандала. Нельзя отрицать, что она была чрезмерно ревнива, и с таким складом характера я раньше не сталкивалась. Хотя мы редко выносили разногласия на обсуждение, во мне, я знаю, зрело немало невысказанного раздражения. Иногда я заходила в стенной шкаф и грозила кулаком ее халату — одежде, которая казалась мне воплощением ее натуры. Это немного меня успокаивало.

Как ни ново все это было, я с самого начала почувствовала себя в Бостоне как дома и была склонна любить все вокруг. Счастливая и увлеченная учебой, я также наслаждалась хорошей общей библиотекой в Молодежной христианской женской ассоциации (Y. W. C. A.), церквями, лекциями, Музеем изящных искусств, концертами симфонической музыки, живописными старыми районами Бостона, Комоном, Общественным садом — все это была жизнь, и она оказалась богаче, чем я мечтала ее обрести. И люди любили меня. Одно из моих слабых мест в более поздние годы — эта потребность быть любимой — тогда было лишь невинным удовольствием ощущать, как я обычно интуитивно чувствовала, что меня в целом любят.

Как курс мы находились в дружеских отношениях; возраст варьировался от девушек-подростков до женщин лет тридцати пяти; мужчины были в основном в возрасте около двадцати лет; немногие были старше. Двое молодых людей постоянно уговаривали Белл между лекциями бросить учебу на женщин-медиков. Она пересказывала мне их аргументы, особенно ближе к концу года, рассказывая, как они убеждали ее бросить медицину; что это лишает женщину женственности; что им наплевать на большинство женщин в группе, но они терпеть не могут видеть таких «милых девушек», как она и я, продолжающих обучение, которые в итоге превратятся в доктора Мэтсон и некоторых из мужеподобных старшекурсниц.

Тогда я думала, и по сей день думаю, что в изучении или практике медицины нет ничего такого, что могло бы сделать женщину менее женственной. Это должно скорее делать ее более женственной. В силу того, что она женщина, ей может не хватать некоторых качеств, необходимых для идеального врача, но если это так, то это ограничивает ее как врача, однако не должно умалять ее качеств как женщины. Но лишь немногие женщины и далеко не все мужчины-врачи обладают механическими навыками и другими качествами, которые делают хорошего хирурга; однако общая врачебная практика, я считаю, вполне подвластна уму и силам многих женщин. Если способная женщина с хорошо тренированным умом и самообладанием берется за изучение и практику медицины и терпит неудачу, то это происходит, на мой взгляд, скорее потому, что ее привлекают более сильные интересы, а не потому, что она не может освоить это дело. А что касается мужеподобности, которую замечают в женщинах-врачах, так те самые женщины, как я бывало указывала Белл, были мужеподобными еще до того, как начали изучать медицину — они проявили бы это в любой сфере жизни. Мы время от времени видели около Колледжа доктора Анну Шоу — она окончила его несколькими годами ранее — яркого представителя мужеподобного типа. Многие женщины из числа преподавателей были очаровательно женственны; и, что еще лучше, некоторые из тех, кто не отличался особой привлекательностью, были сильными и женственными личностями и заслужили уважение коллег как в качестве женщин, так и в качестве врачей.

Прошло немало месяцев, прежде чем мы с Белл перестали содрогаться при виде стальных глаз «доктора Кэролайн», устремленных на нас. Поскольку она была профессором анатомии, в первый год мы часто с ней сталкивались. Ее лекции были основательными, кропотливыми и интересными. Но, хотя она была отличным преподавателем, она пугала нас до смерти на коллоквиумах. Она называла каждого студента по имени, затем делала паузу — время для того, чтобы все взгляды устремились на одного, — затем следовал пронизывающий взгляд в глаза, и задавался вопрос. Я никогда не отвечала удовлетворительно, даже когда прекрасно знала ответ, до того сильно она меня смущала, заставляя дрожать до мозга костей — тех самых костей, которые она знала так хорошо! У нее была система оценок на коллоквиумах: за правильные ответы она ставила студенту плюс, десять таких плюсов шли в зачет финального экзамена. Парни называли ее «Наша Кэдди». Со временем мы и сами стали так ее называть. Комичность «и-е» окончания, примененного к НЕЙ, особенно забавляла нас с Белл. Но мы научились уважать ее, как и все студенты. Ходили слухи, что она никогда ни с кем из студентов не была приветлива до тех пор, пока тот не сдаст ее кафедру анатомии; также поговаривали, что сдать этот предмет было сложнее всего. Иногда мы замечали ее дружелюбное отношение к кому-нибудь из старшекурсников и прямо-таки упивались ее редкими улыбками, когда они доставались какому-нибудь счастливчику-старшекурснику. Когда она улыбалась, она преображалась. И несмотря на ее мужеподобную поступь и резкие, грубоватые манеры, в ней были определенные женственные черты, которым мы радовались: она прелестно краснела и обладала красивыми пухлыми ручками с розоватыми кончиками пальцев — бывало, я замечала их, когда она передавала подносы с анатомическими препаратами, и видела ее изящную манеру пользоваться полотенцем после работы с ними. Я уже говорила, что она была женщиной средних лет, но мне интересно, не была ли она моложе: в те дни я считала всех, кому перевалило за двадцать, людьми средних лет или стариками.

«Доктор Кэролайн» вела у нас в тот первый год и курс микроскопии, причем была чрезвычайно требовательна. У меня не было особой склонности к этому занятию, и я боялась совершить ошибки. Она была так ловка, а я так неловка при подготовке препаратов, часто ломала хрупкие покровные стекла и портила кусочки тканей, которые она выдавала нам порциями, как драгоценные крупицы. Как же запах гвоздичного масла, которым мы пользовались в работе, оживляет в памяти те занятия по микроскопии — студенты сидят за длинными столами, «препарируя» свои образцы тонкими иглами, монтируя и подписывая крошечные обрывки тканей!

Мы устраивали между собой частные кружки для подготовки к коллоквиумам: четверо из нас, девушек, собирались по вечерам для занятий — я говорю «девушек», но две другие уже не были девочками; одной было, вероятно, двадцать пять, другой — пожалуй, около тридцати. Младшая из них, мисс Торндайк, тоже была родом из Имперского штата, яркий, способный человек, привыкший к городской жизни, с поразительной, притягательной индивидуальностью и умением полностью контролировать себя. У нее были некоторые мужские замашки, которые она упорно пыталась преодолеть. Казалось, она знала все ходы и выходы студенческой жизни; она была искушенной, в отличие от нас, и, осознавая нашу неопытность, она опекала нас с таким тактом, что мы поняли это лишь годы спустя. Мисс Уилкинс была типичной неутомимой новоанглийской женщиной, чопорной и чувствительной, которая взяла на себя роль нашей официальной компаньонки: она руководила нами, отчитывала нас и нянчилась с нами, мирила нас и диктовала нам свою волю тогда, когда нам куда больше хотелось плыть по течению самим. Хотя мы любили ее, мы часто поддразнивали ее, порой нарочно делая то, что могло ее шокировать (как же легко она краснела!), но всегда завершали это с раскаянием: «но мисс Уилкинс такая добрая женщина!» И она действительно была таковой, а заодно очень человечной и терпимой к нашим необузданным, недисциплинированным выходкам. Теперь я понимаю, как много мы были обязаны доброй и мудрой опеке ее и мисс Торндайк.

В первый год мы брали кости напрокат для занятий. Я помню то забавное чувство, которое испытала в вечер, когда несла домой коробку с костями: пересекая парк и встречая прохожих, я думала: «Уж вытаращили бы они глаза, если бы узнали, что лежит в этой коробке!» Здесь, как и всегда, меня привлекала парадоксальность, скрытая реальность.

Однажды в здании Молодежной христианской женской ассоциации, когда в моей комнате было слишком холодно для занятий, взяв учебник анатомии Грея и взятую напрокат бедренную кость, я вышла и села у радиатора в нашем конце коридора; хождения туда-сюда почти не было, и я вскоре погрузилась в чтение Грея, выискивая различные грани и отверстия на огромной кости ноги.

«Молодая женщина, это человеческая кость?» — строго окликнул меня чей-то голос с другого конца длинного коридора.

«Да, хотите посмотреть?» — ответила я — не могу сказать, насколько наивно. У меня осталось впечатление, что я даже поначалу распознала ее ужас и сделала это озорно, но с видом невинности, протягивая кость ей навстречу.

«Какая же вы гадость!» — ахнула она и скрылась в своей комнате. Это меня смутило: она была старшей прачкой заведения, и они со сверхъедой были большими друзьями. Я прекрасно понимала, что она сердится, но я и сама немного разозлилась. Мне не нравилось, когда меня обзывали, и у меня были высокие представления о респектабельности моего занятия; я знала, что изучать анатомию вовсе не мерзко и не постыдно, что бы там ни думала она в своей чопорной и ханжеской манере. Все больше и больше сердясь, я уже не могла продолжать учебу.

В тот вечер дорогая, чувствительная мисс Уилкинс пришла ко мне встревоженная: я обидела мисс Тайлер; она могла пожаловаться на меня суперюенданту. Я встала на высочайшие ходули собственного достоинства: мисс Тайлер обидела меня; я сидела в своем конце коридора и занималась своими делами, когда она пристала ко мне; а когда я вежливо ответила ей, даже предложив показать то, чем я интересуюсь и к чему она проявила такой интерес, она оскорбила меня, грубо обозвала и хлопнула дверью, и этот эпизод испортил мне всю учебу после обеда; разве сама мисс Уилкинс не считает, что причина для жалобы на моей стороне?

Тогда-то мисс Уилкинс и провела со мной воспитательную беседу. Сначала я была непреклонна и даже в конце концов не во всем с ней согласилась; но она была столь убедительна, что я пообещала больше не изучать кости в коридоре и не оскорблять мисс Тайлер или кого бы то ни было еще тем, что казалось им несомненно отвратительным зрелищем. Она напомнила мне, что мы не должны ожидать от каждого взгляда на эти вещи с научной точки зрения; что мы должны уважать предрассудки других; что мы определенно не хотим привлекать к себе излишнего внимания или вызывать раздражение и навлекать позор на женщин-студенток-медиков. Она затронула нужную струну, зная, как меня коробили мужеподобные манеры доктора Мэтсон, и помня о моих словах, что я предпочла бы вообще не быть врачом, если бы ради этого пришлось стать грубой и мужеподобной. Показывая, насколько мисс Тайлер робкая и консервативная, она заставила меня почувствовать своим долгом воздерживаться от дальнейшего ранения ее чувств.

Как же мы наблюдали и бессознательно оценивали наших разнообразных преподавателей! Наш профессор физиологии был робким, ученым человеком, прямым как палка; сухим и тяжеловесным лектором. Профессор химии нам нравился, и лабораторная работа тоже, однако химия была для меня самым сложным предметом первого года. В нынешние времена, когда я вижу определенные химикаты, которые мы использовали в опытах, передо мной внезапно встает картина моего стола в лаборатории — с пробирками, газовыми горелками, ретортами, фильтровальной бумагой и всем прочим; я даже могу разглядеть лица разных студентов, стоящих за своими столами и нагревающих растворы; держащих другие на свету — вот кто-то наклонился, чтобы записать что-то в таблицу, вот раздается грохот разбитого стекла, шорох и возня, быть может, хихиканье, когда какой-нибудь неудачливый студент совершает ошибку в опыте. Как все это оживает при виде склянки с надписью «Сульфат меди» или «H2SO4»! Какой остроумный лектор был у нас по истории и методологии медицины — невысокий, суетливый мужчина с большими голубыми глазами и благожелательным лицом. У него была забавная привычка дергать себя за воротничок и манжеты во время лекции, словно они душили его и ему хотелось их снять.

Когда в начале первого года начались наши занятия по препарированию, я была охвачена рвением — все неизведанное всегда обладало для меня притягательной силой. Поскольку моя фамилия стояла в начале алфавита, мне выпало оказаться в числе первых шести студентов, работавших над первым трупом. Я купила набор для вскрытия у кого-то из «середняков»; мой фартук с длинными рукавами был готов; и я с нетерпением ждала этого дня, еще не представляя, к чему именно я так стремлюсь.

Собравшиеся в анатомичке в тот первый день посмотреть на наше начало студенты-середняки и старшекурсники, а также около шестидесяти человек из нашего собственного потока. Каждый «объект», как называют трупы, делится на шесть «частей», причем на «части» тянут жребий, и шестеро студентов работают над телом одновременно. Мне досталась половина брюшной полости и правая нижняя конечность. Моей напарницей с другой стороны была молодая женщина, старше меня, но очень застенчивая и скрытная. Другим студентам достались голова и шея, грудная клетка и верхние конечности.

В тот первый день, когда мы вошли в анатомичку, на наклонном столе, покрытом цинком, лежало тело, мужское тело — жесткое и окоченевшее. Артерии были инъецированы красным воском, и много этого отслоившегося воска и прочих посторонних веществ прилипло к коже нашего объекта. Видеть обнаженное тело было ужасно. Я об этом не думала. Не знаю, о чем я думала, уж точно не об этом — да еще эта комната, полная зевающих студентов!

Демонстратор по анатомии произнес серьезную речь, призывая нас к усердию, предостерегая от беспечности, легкомыслия или иного неподобающего поведения, после чего велел нам приступать к работе. Первым делом, по его словам, следовало омыть губкой доставшуюся нам часть, затем сделать разрезы, как нас учили ранее, и приступить к препарированию.

Я никогда не забуду отвращение и смущение, которые испытала, начиная наше задание. Молодые люди в нашей группе, такие же новички во всем этом, были поражены не меньше нашего, но эти ужасные середняки и старшекурсники глазели со смешком! Я чувствовала, как мое лицо становится все краснее и краснее, а щеки мисс Бигелоу казались готовыми лопнуть; но с опущенными глазами мы продолжали работать, вероятно, проявляя гораздо больше усердия, чем требовалось. Я живо вижу, сколь осторожно мы держали губки; воск пристал намертво; нам казалось, что нужно счистить каждую пылинку. Затем мисс Бигелоу, не поднимая глаз, прошептала: «Что нам делать с ведром?»

«Опорожнить, надо полагать», — отрезала я; и, набравшись храбрости оглядеть комнату, заметила раковину. Нагнувшись, я подняла мерзкое ведро и с пылающими щеками направилась через комнату, чувствуя, что приходится терпеть великое унижение — уже то, что это вообще нужно делать, было достаточно плохо (я до сих пор считаю, что это работа уборщика), но делать это на глазах у тех праздных середняков было просто невыносимо.

Не успела я сделать и нескольких шагов, как к нам подошел парень из нашей группы, забрал у меня ведро и успокаивающим тоном сказал: «Пожалуйста, позвольте мне — теперь самое страшное позади, мисс Арнольд». От его доброты на глаза навернулись слезы. Другим молодым людям, должно быть, стало стыдно, поскольку они вскоре столпились вокруг стола, показывая нам, как делать первые разрезы, как держать скальпели и анатомические пинцеты, словом, давая нам множество полезных советов. У нас была теория, но сделать реальные разрезы, приподнять кожу и ловко отделить ее от лежащих под ней тканей — все это оказалось совсем не тем, что мы себе воображали.

Переходя от одного студента к другому, Демонстратор по очереди наставлял и ободрял каждого. Вскоре комната, освободившись от зевак, приобрела иной вид: новички склонились над работой с интересом и увлечением. Мучительное чувство, испытанное мной при виде тех тел, обнаженных и отданных на милость наших маленьких ножичков и пинцетов, вскоре сменилось неподдельным энтузиазмом. Я страшилась прикосновения холодной кожи, но стоило ее удалить, как во мне проснулся жгучий интерес; тогда перестаешь замечать человеческую сторону и видишь лишь прекрасный механизм. Как удивительно все выглядело, когда я обнажила наружную мышцу живота, обнаружив ее строение, и когда открылись взору эта и другие мышцы с их приспособлениями! Несколько дней спустя, когда одна из девушек, работавших над рукой, обнажила дельтовидную мышцу, я удивилась, услышав, как одна из помощниц демонстратора (женщина) говорит ей: «Красивая мышца, правда?» Слово «красивая» показалось здесь столь неуместным, но вскоре я научилась восхищаться хорошо препарированными мышцами, хотя вместо «красивой» я назвала бы их «прекрасными».

Преподаватели демонстрировали внутренние органы, которые вместе с мышцами и другими «мягкими частями» извлекались по частям и ежедневно утилизировались. Поразительно реалистичная строка Уитмена: «То, что извлечено, с ужасом падает в ведро», — всегда возвращает меня в анатомичку с ее отталкивающими запахами и печальными зрелищами. Но наш возрастающий интерес во многом сглаживал эти неприятные стороны.

Само препарирование было для меня интересным и легким, но демонстрировать мышцы и группы мышц оказалось непросто, поскольку всегда было трудно понять их работу. Никогда не умея разбираться в рычагах, блоках и механических устройствах, я не могла умозаключениями доходить до того, что было столь очевидно для остальных. Было нелепо, имея прекрасно препарированные мышцы с точками их начала и прикрепления прямо перед глазами, оказаться не в состоянии вывести их функции. У меня не было «смекалки». Эта моя неспособность озадачивала Демонстратора и его помощников — старшекурсников, которые переходили от стола к столу, выслушивая наши ответы, стоило нам обнажить группу мышц для демонстрации. Один солидный старшекурсник, который обычно оказывался рядом, чтобы выслушать мой ответ, старательно пытался заставить меня понять их механику: «Ну неужели вы не видите?» — спрашивал он; затем, убедившись, что я не вижу, пытался вдолбить это мне в голову. Его солидный вид внушал мне немалый трепет, и я держалась с ним скромно и уважительно, неизменно называя его «доктором», поскольку в свежести первокурсного благоговения перед ними мы полагали, что обязаны величать старшекурсников именно так. Но однажды в читальном зале я увидела, как он попытался поцеловать одну из старшекурсниц, и весь мой трепет испарился; после этого я стала чуточку дерзкой и независимой. Забавно, как резко изменилось тогда мое отношение к нему. Я вдруг разглядела всю ту показную важность, с которой он держался в анатомичке. Напрасно он пытался впечатлить меня своей серьезностью, я лишь смеялась ему в лицо. Так что вскоре мы установили довольно дружеские отношения, насколько это было возможно между скромной младшекурсницей и «серьезным и почтенным старшекурсником». Иногда я ловила на себе его наскешливый, полушутливый взгляд, который сменялся хмурым выражением и попыткой принять важный вид, стоило ему заметить, что я наблюбаю за ним. Полагаю, ему весьма нравилось почтение моего прежнего тона и он был немало уязвлен открытием, которое меня разочаровало.

Спустя несколько недель после того, как я увидела, как он пытался украсть тот поцелуй, когда я однажды работала над головой и лицом, он подошел, чтобы послушать, как я демонстрирую лицевые мышцы. Работа этих мышц стала для нас своего рода шуткой, однако он неизменно делал на этом особый упор, упорствуя до тех пор, пока я не пойму, и при возможности обычно требуя, чтобы я проиллюстрировала их действие. В тот день я препарировала круговую мышцу рта — Orbicularis Oris. После того как я описала ее и ее связи, он с улыбкой спросил: «А каково действие?» Я ответила, что она используется для вытягивания рта трубочкой, как при свисте, и — и (озорно) при поцелуе — если сможете. Он яростно покраснел, поняв тогда наверняка, что я видела в тот раз, как девушка ускользнула из его объятий. Приняв шутливый важный вид, он сказал: «Мне так и хочется потребовать, чтобы вы проиллюстрировали это действие — в конце концов, это входит в мои обязанности». Тут уж я почувствовала себя неуверенно и тоже яростно покраснела. Позже днем сам Демонстратор заглянул к нам и лукаво поинтересовался, готова ли я уже продемонстрировать действие Orbicularis Oris, так что я поняла: старший ассистент рассказал ему об этом.

Нам говорили, что никакие части наших объектов нельзя выносить из анатомички — запрет необходимый, поскольку Колледж давал обязательство хоронить скелеты целиком. (Парни говаривали, будто это делается для того, чтобы в Утро Воскресения не было путаницы.) Тем не менее студенты каждый год норовили стащить руку, ногу или какую-нибудь деталь на память. Поскольку это было запрещено, у меня, конечно, тоже возникла эта глупая амбиция. (Мы давали честное слово, иначе все было бы просто.) Я призадумалась, как обойти это ограничение: в нашем учебнике анатомии говорилось, что сесамовидные кости — это мелкие, маловажные косточки, иногда встречающиеся в сухожилиях и не входящие в состав скелета по строгим правилам. Демонстратор настоятельно призывал нас всех искать сесамовидные кости, подразумевая, разумеется, те мелкие добавочные косточки, которые являлись редкостью. В этом я усмотрела свой шанс: однажды, работая в области колена, пока Демонстратор наблюдал за мной, я спросила:

«Доктор С., находили ли в этом году сесамовидные кости?»

«Нет, я ничего об этом не слышал».

«Они ведь не являются полноценной частью скелета, верно?» (Невинно)

«О, нет-нет, это совершенно пустяковые вещицы — интересные лишь как аномалии», — напыщенно ответил он.

«Тогда (скромно), полагаю, я могу оставить себе все сесамовидные кости, которые найду в своем объекте, не так ли?»

Он рассмеялся и сказал: «Да, можете забрать все сесамовидные кости, какие найдете», — и направился прочь.

«Благодарю Вас, доктор С., — произнесла я с плохо скрытым торжеством, — я заберу эту коленную чашечку, когда пойду сегодня домой».

Он вздрогнул, покраснел, выглядел расстроенным, а затем забавным. Он попался в ловушку, поскольку коленная чашечка, хотя и является, разумеется, законной частью скелета, формируется в сухожилии четырехглавой мышцы бедра (Quadriceps Extensor) и в силу особенностей своего развития описывается Греем как разновидность сесамовидной кости — факт, который почему-то застрял у меня в памяти, как это бывает с маловажными вещами, в то время как более значимые просеиваются сквозь сито. Демонстратор отошел, выглядя несколько уязвленным, но позже я видела, как он тайком смеялся со старшекурсниками, а перед уходом вернулся и сказал: «Можете забрать свою „сесамовидную кость“, мисс Арнольд; вы ее заслужили».

Я еще не придумала, как мне ухитриться добыть сувенир из следующей «части», но этот самый Демонстратор невольно помог мне. Я работала над запястьем, и, когда он стоял рядом, наблюдая за процессом, он спросил: «Вы не нашли еще каких-нибудь „сесамовидных“ костей?» Я ответила, что нет, но как раз в этот момент крошечная гороховидная кость, размером не больше горошины, так отчетливо выделилась, что, видя, как легко отделить ее от других мелких косточек, я нарочно сделала небрежный надрез, и малютка покатилась по столу.

«О боже! — ну, вы же наверняка не заставите меня бросить эту крошку в ведро — да она теперь и не удержится на запястье».

Он знал, и я знала, что он знает, и он знал, что я знаю, что он знает, что я сделала это нарочно — его вопрос, заметность крошечной косточки с ее тонюсеньким креплением навели меня на эту мысль: «Случай делает вором». Так что он позволил мне забрать гороховидную кость, но покачал головой, словно считая меня неисправимой; а после этого поддразнивал меня насчет того, к какой уловке я прибегну со своей следующей «частью», ведь голову или какие-нибудь позвонки унести было вряд ли возможно. Эти кости хранятся у меня где-то до сих пор. Мне пришлось повозиться, чтобы их вычистить, и какая от них земная польза? И все же, пожалуй, не меньше, чем от многих вещей, ради которых мы строим планы и трудимся. Важно само стремление, а перехитрить Демонстратора было забавно. Так нам удавалось находить некоторое развлечение среди сухих костей, хотя мы и радовались, когда долгие недели подходили к концу и после лекций можно было выйти на солнечный свет вместо работы в том неприглядном помещении на верхнем этаже.

Одним из памятных событий того первого года стал день, проведенный с Лорой Бриджмен. Достижения Хелен Келлер познакомили нас с тем, каких чудес можно добиться в обучении человека глухого, немого и слепого, но когда доктор Сэмюэл Г. Хау попытался обучать маленькую Лору, это была новаторская работа, и трудности оказались практически непреодолимыми.

Мисс Уилкинс и меня пригласила встретиться с мисс Бриджмен миссис Ламсон, которая под руководством доктора Хау была одной из первых, кто учил Лору общаться с другими с помощью жестового языка. Миссис Ламсон рассказала нам о тех ранних трудностях, о том, как были счастливы ребенок и учителя в тот день, когда им удалось дать ей понять, что определенные знаки, изображаемые на ее открытой ладони, обозначают дверной ключ, который они вложили ей в руку. Когда смысл этой единственной вещи, над которой они долго трудились, дошел до ее запертой души, она стала свободным существом; она принялась с жаром трогать другие объекты, в своей молчаливой манере требуя показать ей «знак» и для них. Медленными, бесконечно утомительными были те первые шаги в ее образовании, но после определенного рубежа прогресс шел поразительно быстро. У нее не было тех отвлекающих факторов, которые есть у других учащихся; ее жажда знаний была неистовой, а память — феноменальной: однажды усвоенное становилось частью ее; она изнуряла всех своих учителей неутолимым стремлением к учебе.

Среди прочего доктор Хау горячо желал проверить, способно ли человеческое умысло без подсказок извне в своем развитии выработать идею о Высшем Существе. Это была беспрецедентная возможность проверить данную гипотезу, поскольку в своей изоляции Лора не имела никаких способов узнать что-либо, кроме как через учителей. Это стало бы ценным вкладом в психологию — доподлинно узнать, дойдет ли ее разум без посторонней помощи до идеи божества. И вот на протяжении многих лет они планировали и трудились, неизменно держа эту задачу в поле зрения. Помощникам давались строжайшие инструкции исключать любые намеки или поучения, которые могли бы навести на мысль о поклонении или религии — все, что могло бы хотя бы отдаленно дать ей смутное представление о подобных вещах. Лора демонстрировала удивительный прогресс в развитии. Усилия доктора Хау казались близкими к успеху в этом важном эксперименте, когда одна из его учительниц была вынуждена уехать в то время, как сам он находился в Европе. Замена, хотя ей и было строго наказано соблюдать столь ревностно практиковавшиеся меры предосторожности, движимая несвоевременным усердием и считая своим долгом помешать доктору Хау в его эксперименте, намеренно просветила Лору насчет основных ортодоксальных догм: она поведала ей, что у нее есть душа, которую нужно спасти от вечного проклятия; что праведный Бог готов простить ее многочисленные грехи, и так далее. Кропотливо она вкладывала в воспринимающие пальцы Лоры сложные православные наставления, о которых та доселе пребывала в блаженном неведении.

Можно представить себе все трудности, с которыми столкнулись при разъяснении этой глухой, немой, слепой и растерянной девочке (единственным религиозным воспитанием которой были ежедневные примеры человеколюбия) запутанных доктрин, выдававшихся тогда за религиозное учение. Но в этом, как и во всем остальном, Лора оказалась способной ученицей, и по возвращении из Европы доктор Хау обнаружил, что тщательная предусмотрительность и годы труда разрушены той фанатичной учительницей. Он был близок к исступлению от гнева и разочарования. Я сама не могу думать об этом фанатичном вмешательстве без того, чтобы у самой не перехватывало дыхание от гнева.

Когда мы увидели ее, мисс Бриджмен была высокой, сухощавой женщиной, которой было, пожалуй, не больше пятидесяти, хотя мне она казалась гораздо старше, чем пятидесятилетние кажутся теперь. Бледная (на слепые глаза она надела синие очки); ее темно-каштановые волосы были разделены пробором на утонченном лице, имевшем нетелесный вид, очень подвижном, очень чувствительном — трепещущем, меняющемся лице с душой, проступающей совсем близко к поверхности; губы ее были тонкими и очень красными. Ее длинные белые руки поражали быстротой, восприимчивостью и выразительностью.

Миссис Ламсон беседовала с ней быстрыми прикосновениями к ладони, а молниеносные пальцы Лоры отвечали на руке ее подруги — поистине поразительное зрелище: эти двое безмолвно общались при помощи одного лишь осязания обо всех тех сложных вещах, которые преподавательница переводила для нас.

Единственным словом, которое эта немая женщина могла произнести внятно, было «доктор». В юности она случайно издала эти слоги и, узнав, на что это похоже, с жаром тренировалась до тех пор, пока не научилась выговаривать слово. Хотя это звучало понятно, слушать ее было тяжело, и я обрадовалась, когда она возобновила беседу на своих безмолвных, жутковатых пальцах.

«Я считаю, что женщинам нехорошо быть врачами», — произнесла она, узнав, что мы студентки-медики. Когда подруга сказала ей, что так говорить не следует, она поинтересовалась: «Почему же нет, если я так думаю?» Им так и не удалось убедить ее в том, что вежливость порой вынуждает нас скрывать свои мысли. Она даже добавила: «Скажите им, что я не думаю, будто женщины могут быть такими же искусными, как мужчины». Но вскоре она попросила нас осмотреть ее глаза и выписать лекарство, пояснив, что веки порой болят. Нам показалось необычным получить просьбу назначить лечение для глаз Лоры Бриджмен. Ее подруга сказала ей, что мы всего лишь студентки и еще не научились выписывать рецепты, но добавила: «Я могу подсказать тебе средство, которое принесет облегчение — если ты раздобудешь у кузнеца немного железистой воды и омоешь ею глаза, это поможет снять боль».

«А кто такой кузнец? — спросила Лора. — Это тот, кто красит вещи в черный цвет?»

Всю свою жизнь она изучала вещи гораздо более сложные, чем эта, и в то же время столь привычное занятие оставалось ей неизвестным! Было радостно видеть, как ее учительница передает ей эти знания; видеть ее жадный, детский восторг по мере того, как знание становилось ее собственным. Мы поняли, почему это стареющее лицо производило впечатление неувядаемой юности; почему мы тогда считали ее и до сих пор считаем ребенком: в ней сохранились свежесть и любознательность ребенка; каждое соприкосновение с окружающими открывало ее разуму новые горизонты; каждое объяснение рождало новые вопросы; она неутомимо стремилась познавать. Человеческие силы не могли поспеть за тем рвением, которое она постоянно выказывала.

Уходя, она сказала: «Пожалуйста, спросите их, могу ли я потрогать их лица, тогда я узнаю их, когда увижу снова».

Эти белые пальцы вспорхнули на каждую часть моего лица — «бегущая строка» пальцев читала, казалось, с жутковатым мастерством. Мне было не по себе, если бы не то, с какой деликатностью это делалось — поспешно, но задерживаясь. Казалось, она зондирует мою душу, чтобы понять, что я за существо. Она ощупала мои волосы, плечи, руки. Я не могу припомнить сейчас, высказывала ли она какие-то замечания. Затем она проделала то же самое с мисс Уилкинс, на щеках которой вспыхнул готовый румянец, пока та с беспокойством покорялась этим ищущим пальцам.

Лора замолчала и принялась разговаривать с миссис Ламсон. Последняя рассмеялась, покачала головой, ответила на пальцах Лоры, по всей видимости, споря о чем-то.

«Что она говорит?» — настаивала мисс Уилкинс.

«Она говорит, что вы старая, а когда я возразила, она заупрямилась. Я сказала ей, что вы не старая, но старше своей подруги, и тогда она прижала меня к стенке, заявив: „Спроси у нее, в каком году она родилась“. Она всегда была упряма, когда от нее увиливали».

Мисс Уилкинс покраснела еще сильнее, но оценила находчивость Лоры, хотя и воздержалась от удовлетворения ее любопытства насчет выдающего возраст года.

Хотя мы относились к делу со всей серьезностью, не учебой единой жили мы в те дни; впрочем, времени и денег на развлечения у нас оставалось мало. Но в Бостоне есть на что посмотреть и чему поучиться за небольшие деньги. Сами церкви служат образованием, и я была завзятой прихожанкой, чаще всего слушая Филлипса Брукса, но также нередко Минота Сэвиджа, временами маленького старенького Сайруса Бартола (которого кто-то назвал «молью изъеденным ангелом»), Эдварда Эверетта Хейла, Джеймса Фримена Кларка, Филлипа Моксома, Джорджа Гордона и других.

Когда мы провели в Бостоне всего около двух недель, меня навестил студент-медик из Гарварда, которого представила моя кузина из Мичигана. Это был смышленый, солидный молодой человек. Знакомство оказалось приятным и стимулирующим на протяжении всего курса обучения. Было приятно иметь гостя в незнакомом городе, причем человека, знавшего кузину Этту, и мы быстро установили самые лучшие отношения. Внезапно я вспомнила о сидевшей наверху в одиночестве Белл и побежала за ней, и мы втроем прекрасно провели время, сравнивая — как подобает «жителям Запада» — восточные обычаи с нашими. Мы хихикали, болтали и высмеивали странности, с которыми столкнулись; пародировали новоанглийское произношение и рассказывали ему о «Нашей Кэдди»; он же в свою очередь делился с нами крупицами своего опыта, рассказывал о различных интересных местах и о том, как до них добраться. Белл в тот день была особенно оживленной и занимательной. Но вскоре у них с ним возникло несколько точек расхождения, и разногласия, начавшиеся в шутку, быстро переросли в жаркий спор. Оба они были баптистами, но он — либеральным, а она — ханжой; и если поначалу наблюдать за их словесной перепалкой было весело, то я занервничала, заметив, как правое ухо Белл покраснело — ее сигнал опасности. Когда она спросила его, в какую баптистскую церковь он ходит, он вместо благопристойного ответа торжественно заявил: «В церковь Святых Дудочников», имея в виду четыре фигуры на ее шпиле с длинными позолоченными трубами, прижатыми к ртам. Когда Белл стала возражать, он с деланной серьезностью объявил, что они непременно дуют бобами по всему Бостону и завтра утром они будут у каждого на завтрак.

Уходя, мистер Сержант сообщил, что на следующий день в Троицкой церкви будет проповедовать канон Фаррар, и что, если я позволю, он хотел бы зайти и составить мне компанию. Была ли я уже в Троицкой церкви? И слышала ли Филлипса Брукса? Там, вероятно, соберется огромная толпа, поэтому, если я не возражаю, он зайдет пораньше, чтобы мы оказались у дверей к их открытию.

Нет, я — мы — еще не были в Троицкой церкви, ответила я, но я — мы — (с вопросительным взглядом на Белл) с удовольствием пойдем. (Я понятия не имела, кто такой канон Фаррар, но спрашивать не стала.) Назвав ранний час и не включив в планы Белл, хотя я этого хотела, он распрощался. Белл пришла в ярость, заявила, что не пойдет, однако на следующий день, когда подошло время, все же пошла.

Возле закрытых дверей Троицкой церкви толпилась огромная масса людей. Белл, будучи высокой, пришлось самой справляться с толпой в одиночку. Я помню, как приятно было — совершенно новое ощущение — чувствовать себя весомо опекаемой, защищаемой и мягко продвигаемой вперед в этой воспитанной толпе моим новым знакомым. Возвышаясь надо мной, он снисходительно улыбался, пока нас толкали из стороны в сторону. Вскоре меня оторвали от земли и прижали так плотно, что толпа сама понесла меня вперед; мистер Сержант неподалеку уверял меня, что опасности нет; что это лишь рвение бостонцев посетить службу. Вскоре массивные двери отворились; хлынувшая масса людей пронесла меня вперед; в вестибуле я обрела опору, и вскоре мы уже сидели в большой, темной, священной Троицкой церкви.

Мы услышали английского богослова, чью «Жизнь Христа» я прочитала впоследствии. Его голос оказался недостаточно мощным, чтобы заполнить церковь. Я не могла разобрать его слов и не была впечатлена вовсе, но день запомнился по другим причинам. Сама церковь странным образом тронула меня. Возвращаясь в Бостон теперь, я неизменно стремлюсь пройти по тому небольшому переулку, по которому приближалась тогда, и неожиданно выйти к Троицкой церкви точно такой, какой увидела ее в тот первый день. Плющ на ее серых стенах, голуби вокруг ее башни, сами камни этой громады обладают для меня необъяснимым очарованием; а внутри — она успокоила и удовлетворила меня; это казалось самим покровом богослужения — тот полумрачный интерьер, детали которого постепенно проступали перед моими неискусными глазами. Сомневаюсь, что какой-либо старосветский собор мог бы произвести на меня столь глубокое впечатление, какое произвела Троица на ту девушку, только что из провинции, которая видела лишь скромные церквушки в родном городке да изредка более претенциозную, но заурядную церковь в небольшом городке. Те великолепные витражи! И орган! Церковь и музыка взволновали меня, пусть даже английский богослов этого и не сделал.

(Несколько лет назад, летним днем, я зашла в Троицкую церковь и долго сидела в полумраке — одиночество, тишина и обволакивающий мир неизъяснимо успокаивали. Мне казалось, что я снова ощущаю тот подъем, который всегда возникал при звуках голоса Филлипса Брукса. Я думала обо всем, что произошло со мной с тех пор, как я, будучи девочкой, бывало, слушала его быстрые, вдохновенные речи. Как же прямо они всегда доходили до меня! Терзаемая сомнениями, я никогда не слушала его без того, чтобы не получить помощи. Годами он оказывал возвышающее влияние на мою жизнь, и хотя я никогда не разговаривала с ним, его смерть (когда я вела практику в У——) стала для меня настоящей потерей — что-то драгоценное ушло тогда из моей жизни.)