«История парламентских выборов и предвыборной борьбы в старые времена»

«Мистер Сеймур произнес смелую речь против многих выборов и потребовал, чтобы те члены (как он утверждал), чье положение было сомнительным, удалились до тех пор, пока они не прояснят вопрос о законности их избрания: но никто его не поддержал. Правда заключается в том, что среди новых членов было много таких, чьи выборы и избрание подвергались всеобщему осуждению, поскольку многие из них были лицами без положения или веса в нации или в местах, от которых они служили, особенно в Девоне, Корнуолле, Норфолке и т. д., и, как говорили, были рекомендованы Двором в результате новых хартий, изменивших состав избирателей, как во время знаменитого западного турне лорда Бата, когда этот нобль, как утверждается, тихонько вписал имена всех офицеров Гвардии в хартии корнуолльских местечков; откуда Сеймур и заявил Палате в своей речи, что если это проглотят, то они смогут ввести любую религию и законы, какие им угодно, и что хотя он никогда прежде не обращал внимания на страхи и опасения народа, теперь он действительно опасается папизма».

«Согласно печатному списку членов, из 505 человек оказалось не более 135 тех, кто заседал в прежних парламентах, особенно в том, что недавно проходил в Оксфорде».

Под той же датой, 1685 год, Бернет упоминает, что со всех концов Англии поступали жалобы на несправедливость и насилие, чинимые на выборах.

Яков II ладил со своими парламентами не лучше своего предшественника; при его отречении во время Революции был созван конвентский парламент, который ратифицировал недавние перемены и предложил верховную власть Вильгельму Оранскому и его супруге Марии. Политические памфлеты на эту тему весьма метки:—

«О СОЗЫВЕ СВОБОДНОГО ПАРЛАМЕНТА. 15 января 1688-9 года.

“A Parliament with one consent

Is all the cry o’ th’ nation,

Which now may be, since Popery

Is growing out of fashion.

The Belgic troops approach to Town,

The Oranges come pouring,

And all the Lords agree as one

To send the papists scouring.”

Виги, совершившие Революцию, которая возвела Вильгельма III на престол, теперь наслаждались должностями и властью, к великой досаде поверженных тори, чье раздражение от положения дел, не сулившего им никаких перспектив возвращения к власти, выразилось в сатирических нападках на их более успешных противников.

«АДРЕС ВИГОВ ЕГО ВЕЛИЧЕСТВУ.

“We who were never yet at quiet,

Lovers of Change, Disorder, Riot,

Old Sticklers for a Common-wealth,

(If you believe us) wish you Health,

A long, a safe, a prosperous Reign.

(The wicked Tories think we feign.)

We, who all Monarchy despise,

Hope to find favour in your eyes;

Think you a Protestant so hearty

As not to disoblige our Party,

And humbly beg, at any rate

To be Chief Ministers of State,

Or else your person we shall hate;

For tho’ Religion bears the name,

It’s GOVERNMENT is all our aim.

We’ll be as faithful and as just

As to Your Uncle, Charles the First;

Grant this request, your Cause we’ll own,

And ease the burden of the Crown;

Make it the easiest e’er was worn,

You’ll scarcely know you’ve any on.

But if (Great Sir) we find you slight us,

Ourselves can tell which way to Right us;

And, let you know, by sad disasters,

Tho’ you are Lord, yet we are Masters.

This truth you cannot choose but know,

We prov’d it sixty years ago;

Yet shall you find us now on Trial,

Your faithful subjects, OR WE LIE ALL!”

Разочарование и долгая опала при Дворе озлобили поэтов-тори и заострили те сатирические стрелы, которые они без стеснения пускали в своих могущественных противников — вигов, находившихся у власти и в парламенте.

«ПАТРИОТЫ. 1700 год.

“Your hours are choicely employ’d,

Your Petitions all lie on the Table.

With Funds insufficient

And Taxes deficient,

And Deponents innumerable.

For shame leave this wicked employment,

Reform both your manners and lives;

You were never sent out

To make such a rout,

Go home, and look after your wives.”

Поэтическое сочинение, один из реликтов парламентских выборов времен правления Вильгельма III, было напечатано в 1701 году. Оно озаглавлено «Выборы, поэма» и явно описывает выборы в Сити Лондона; местом действия является Гилдхолл, где борьба за голоса разворачивалась под покровительством городских стражей — Гога и Магога. Это произведение, пропитанное духом XVII века, представляет интерес как демонстрация природы «предвыборных памфлетов» в их раннем обличье. Поэма открывается кратким представлением главных действующих лиц и упоминанием места проведения борьбы.

“The day was come when all the folks in furs

From sables, ermines, to the skins of curs,

In great Augusta’s Hall each other rub’d

And made it but one common powd’ring tub;

Ne’er was that Hall so throng’d in days of yore,

Ne’er were there seen such numerous crowds before.

From end to end the warm Electors thrust,

And move like ants in heaps of straw and dust.

Each busy mortal does his forces rally,

And from one nook to t’other quarter sally.

So close they prest, with such inhuman twitches;

The Civit Hogo did arise from breeches,

Which thro’ the air increas’d into a breeze

Made e’en the mighty Giants cough and sneeze.

Here a fat spark could scarce his tallow save,

And there a fool was jostled by a knave.

Came to sweat out their venom ’gainst the State,

Old feuds revive, and mischiefs new create.”

Бард описывает «городскую крестную мать» — ушедшую в прошлое даму, чьи традиции были связаны с тори былых времен:—

“She saw the temper of the noisy Hall,

And wept the Churches’ stars that downwards fall.”

Тщетно старинная баба припоминает «дурные старые времена» фанатизма и угнетения (когда в предыдущее царствование городские хартии были отобраны силой) и призывает симпатии толпы отвернуться от вигизма и принять злоупотребления Стюартов:—

“Poor I, the city Sybil of renown,

Am disrespected by the nauseous Town:

Of Innovations daily I complain,

But, like Cassandra, prophesy in vain.”

Далее следует избирательная трибуна:—

“When on the Rostra, as upon a stage,

The Candidates their partizans engage;

You’d think the Hall an Amphitheatre

And these the furious Gladiators were.”

Автор сначала представляет кандидатов, которые были ему неприятны, и он поистине пропесочивает их по полной программе, подавая под весьма острой подливкой. Присо, первый кандидат, появившийся перед фригольдерами, опозорил себя в качестве орудия прежнего Двора и, занимая председательское кресло, подло сдал вольности городской корпорации.

“First Priso mounts the stage, and shows himself;

The crowd unanimous did hiss the elf,

And vow’d no Representative they’d have,

Who to a Tyrant their old Charter gave.”

Кандидат номер два, Чайлд, как намекается, действовал в интересах «принца по ту сторону воды», которого он надеялся обратить из папизма.

“Next him an infant comes, a Babe of Grace,

And steps into his abdicated place,

Where from his throne he, lisping out aloud,

In words like these bespoke the noisy crowd.

‘You’re govern’d, sirs, but by uncommon rules,

If you elect such men as are not fools.

In hopes of this, this doubtful stage I enter,

And at much cost on an election venture.

I hope you’ve read the letter which I sent,

Design’d each silly sot to circumvent.

Tho’ I’m a Child,32 my parts are come to age,

And for my sense the monied men engage:

Both kings and people have esteemed it fit,

That those who have most money have most wit.

Men they are pleas’d with great and manly toys,

But baubles are the true delight of boys.

I hate of Barons the renownèd Tales

And recommend you to the Prince of Wales.

Who in the Senate I will move to come

Into our Church from the curst See of Rome;

Where he shall hector like the Son of Priam,

And be as wise a Protestant as I am.’”

Сентименты, вкладываемые в уста кандидатов, проливают свет как на дела Сити, так и на видных горожан как времен правления Вильгельма III, так и его предшественников со времен Реставрации. Другой кандидат тонко замаскирован под прозвищем «Царь». Он обращается к «пестрой голосующей толпе» со следующими откровенными словами:—

“This City fam’d for Aldermen and Mayors,

The best intrusted with the public cares,

In former ages have obtained renown,

Great as the deeds our Ancestors have done.

I, tho’ of mean descent, and void of fame,

My ancestors obscure in birth and name,

By gold ennobl’d, am come here to serve ye

As once I did my master—that’s to starve ye.

E’er I a representative commence,

I’ll make confession here of all my sins;

I Judas first for my just pattern took,

Betray’d my master, and his cause forsook.

This made me rise, as other courtiers do,

T’ attempt high Crimes, and Villainies pursue.

Jemmy a special Banker had in me,

His coin lay safe as in his Treasury:

It was no cheat his money to purloin,

He knew not how, alas, to use his coin.

My breach of promise is so small a fault,

That no wise man can wonder at.

But that you might not of my wit complain,

I’ve been a cheat in every monarch’s reign.

When paper was equivalent to gold,

And paper-skulls their paper-credit sold,

I, by my cunning and my wise designing,

Soon got the modern art of paper-coining.”

Графоман готов осыпать лишь добрыми словами прежних представителей сити Лондона; он призывает свою Музу —

“Tell to Augusta’s sons, the worth disclose

Of those good patriots whom they lately chose.

In front of these the aged Clito place,

A better man did ne’er the City grace:

Generous and brave, and true in former time,

When Honesty was thought the highest crime.

He in the Oxford Senate bravely stood,

Like some tall tree, the Giant of the Wood,

O’ertopping all in courage and address,

Invaded-Rights and Freedoms to redress;

Brought in a Bill t’ exclude a Popish prince,

The want of which we have lamented since.

And when the Chair he did most justly fill,

And tempted was to serve a Tyrant’s will,

Would not his fellow-citizens disarm,

But boldly did withstand th’ impending storm.

He in the Senate sits unbrib’d, and knows

No cause—but where the common interest goes.

He, unconcern’d, the dangerous path doth tread,

Where Faction shakes its dire envenom’d head.”

Другой любимый и патриотический кандидат — «Асто», который —

“early did his country’s cause embrace

And opposed villains even to their face.

The Charter he would not consent to yield,

But did defend it in th’ open field.

Gold never could his interest engage,

The common vice of this polluted age;

Whereby they villains into office vote,

Such as would cut their King’s and country’s throat.”

Другие кандидаты — «все друзья своей страны», по словам барда, — носят имена «Вито», «Хетбан» и «Пастор».

Со смертью Вильгельма III перспективы тори оживились, и их нападки стали смелее. Намекая на несчастный случай, ставший причиной гибели короля, партийные поэты не проявили сострадания к «павшему врагу».

“Let’s ’em mourn on, ’twould lessen much our woe

Had Sorrel stumbled thirteen years ago.”

(Б. Хиггонс, 1702: «Плакальщики».)

Одна из баллад в собрании Бэгфорда относится к выборам, происходившим в царствование королевы Анны (первый парламент был распущен 5 апреля 1705 года); это высокопарное излияние тористской Альма-Матер довольно затянуто, и мы должны ограничиться лишь краткой выдержкой:—

«УНИВЕРСИТЕТСКАЯ БАЛЛАДА, ИЛИ СОВЕТ ЦЕРКВИ ЕЕ ДВУМ ДОЧЕРЯМ, ОКСФОРДУ И КЕМБРИДЖУ.

“I have heard, my dear daughters, a story of late,

Told for truth to the Commons, by a Minister of State,

That the ‘Scotch Act’ was extorted; O England’s hard fate!

“If Whigs at this distance so terrible are,

Such men in our bosom may make us all stare,

And extort what they please, if we do not take care.

“If this be the case, pray what can you think?

But that Church and State are now at the brink

Of ruin, destruction, and ready to sink.

“But we have yet a time to save this poor nation,

From fire and sword, and all desolation,

By choosing such members as hate Decollation!

“And hence I take leave, both my daughters to press

To give good examples, you can do no less,

When the Church and the State are in so great distress.

“The eyes of the nation are fix’d upon you,

Every city and borough will observe what you do,

And if you’ll choose good members they’ll do so too.

“Each member that’s chose, serves for th’ whole nation,

For that end you’re intrusted to vote in your station,

Without any respect to friend or relation.

“The question before you is both plain and short—

Who is the best man, Church and State to support,

From designs of the Whigs, and schemes of the Court?

“And in your next choice lay your hand on your heart,

As if upon Oath, for if you do start

From the rule above-mention’d, your conscience will smart.

“A good man is steady, and with safety may

Be trusted with our Rights; he no tricks will play,

He loves Church, and the Queen, and’s the same every day.

“But if a man be bred up a notorious Whig,

Who because he was neglected begins to look big,

And swears for old Friends he cares not a fig:

“O trust not to such in time of great danger;

Who to mother Church is yet but a stranger,

If Dissenter prevail he may vote for to change her.

“And as to the Tackers33 that have tack’d the right way,

For the Church and the Laws; to such I do say,

I will give them my blessing, and for them I’ll pray.

“You are two great props of the Church and the Crown,

Then be not like buckets, one up, t’other down,

To expose your dear mother all over the Town.

“O no! Pray consider, this is the last squeak,

Then choose we such men, as can both write and speak,

Since all that we have, now lies at the stake.

“And when by your Daughters such patriots are chose,

I may venture to say, that ‘under the Rose,’

You will spoil the new scheme, and wipe the Whig’s nose.”

Одна из сорока девяти строф, из которых состоит «Университетская баллада», содержит намек на важное столкновение между двумя палатами по поводу оспариваемых выборов, которое произошло в царствование королевы Анны:—

“O! how were we blinded with what some do write,

Concerning the story of Ashby and White,

Till Sir H[eneage] laid before us the fallacy, in sight.”

Названные первыми имена относятся к участникам спора, в то время как сэр Х—— по всей вероятности является одним из парламентских представителей Университета, сэром Хенеджем Финчем, сыном лорда-хранителя и канцлера Финча. Он избирался в 1678, 1688, 1695 годах, а также в 1701 и 1702 годах. Упомянутый важный спор, представляющий немалый интерес, поскольку он имеет прямое отношение к предвыборной практике, некогда широко распространенной, возник между лордами и общинами по поводу эйлсберийских результатов, и это дело рассматривалось в парламенте в 1703-4 годах. Похоже, тактикой тех лиц, чья партия имела большинство в Палате, было решать все спорные выборы так, чтобы укрепить собственную сторону. «Большинство», подразумевая правительство, вершило законодательство столь пристрастно, удобно игнорируя энергичные протесты против столь вопиющей несправедливости — снисходительного отношения к прямому подкупу и откровенному лжесвидетельству, по утверждениям меньшинства; которое, как говорят, когда колесо фортуны поворачивалось и возносило их к власти, неизменно одобряло политику своих предшественников, повторяя те же порочные практики. Расследование выявило незаконный характер избирательных бюллетеней, доказав, что констаблам и подобным чиновникам уже давно вошло в привычку обеспечивать тем кандидатам, которые достаточно им заплатят, их избрание в парламент путем получения большинства голосов за того человека, который покупал их попустительство: таким образом, после того как место заранее выставлялось на торги тому, кто больше предложит, принимались меры к тому, чтобы выяснить, в пользу какого кандидата будет отдан каждый конкретный голос; тем же бурже, которых нельзя было умаслить или подкупить голосовать за кандидата, принятого констаблами, мешали проголосовать иначе под различными предлогами, лишая их правоспособности или избирательных прав, — угнетение, которое превращало представительное правление в простую фикцию. И все же, хотя эти вопиющие беззакония были очевидны, они представляли столь большой соблазн, что последовательно одобрялись любой партией, находившейся у власти.

В конце концов порочность этой системы привлекла внимание законодателей, поскольку некие бурже из Эйлсбери (Бакс) воспротивились власти продажных чиновников, которая доселе не встречала отпора, и в конце концов возбудили уголовный иск против Уильяма Уайта и других констаблов местечка. Некоему Мэтью Эрби было позволено голосовать на предыдущих выборах, но в этот раз ему отказали в привилегии, поскольку его голос пришелся в пользу кандидата, не заручившегося официальной поддержкой. Суд состоялся и оказался запутанным делом. Констаблы проиграли процесс на ассизах, будучи приговорены к выплате убытков. По предсталении в Суд Королевской скамьи большинство из двух судей поддержало констаблов, хотя третий, главный судья Холт, выступал против них. Палата лордов отменила это решение, подтвердив вердикт ассизов. Общины возмутились угрожающими посягательствами со стороны пэров и проголосовали за то, что Эрби, преследуя свой иск, совершил «нарушение привилегий» — то деликатное преступление, которое столь быстро и сурово карается осуждением. Наконец, лорды обрушили свои цензуры на общины за вопиющую несправедливость; по их приказу лорд-хранитель разослал «копию дела и их резолюций всем шерифам Англии для доведения до сведения всех местечок в их графствах», просвещая всех причастных насчет царящих злоупотреблений и служа предостережением на будущее — процедура, крайне разгневавшая общины, которые были бессильны ей помешать. Они обратили свой гнев на пять эйлсберийских бурже, последовавших примеру Эрби в деле против Уайта: когда их иски против констаблов местечка как должностных лиц, ведающих выборами, за отказ в принятии их голосов дошли до суда, «Палата общин под предлогом нарушения привилегий заточила всех пятерых в Ньюгейт, где те просидели в тюрьме три месяца». По иронии судьбы, когда их дело рассматривалось в Суде Королевской скамьи, главный судья Холт заявил, что они должны быть освобождены, но заключенных вернули под стражу пристава палаты, а общины покрыли себя позором последующими действиями. Из тупика удалось выйти благодаря вмешательству королевы, объявившей пророгацию, за которой последовал роспуск 5 апреля 1705 года, завершивший таким образом последнюю сессию первого парламента королевы Анны.

«Преданным таккерам», столь упорно добивавшимся своего при мягком правлении их «милостивой Анны», временами перепадало от их оппонентов — стойких вигов, чьи перспективы вновь прояснились к концу правления Анны.

«СТАРЫЙ ТАКК И НОВЫЙ.

“The Tack34 of old, was thought as bold

As any Tack could be, Sir;

Nor is the Age yet void of Rage,

As any man may see, Sir.

“The Tack before was Thirty-four,

Besides an even Hundred;

But now, alas! So low it was,

That people greatly wonder’d.

“If Tacks thus lose, It plainly shows,

The Spirit of the Nation;

That we may find, For Time, behind,

They’ll lose their Reputation.

“Before the Jacks35 were said to Tack

Our loyal fine Pretences;

But here folks say, The Humour lay

To bring us to our Senses.

“Religious Laws, was then the Cause,

Occasional Conforming;

Did not agree with true Piety,

And set the Church a storming.

“But now ’tis come, they Tack in fine,

After a great Consumption;

And therefore thought to have it brought

In, by way of Resumption.

“Thus Projects, and thus Patriots chang’d,

The House appear’d so civil;

Both Tacks, which cost such Pains were lost,

And thrown out to the Devil.”

В 1695 году законодательное собрание приняло суровый закон против подкупа и угощения избирателей, ставший первым в череде подобных превентивных мер, которые с течением времени оказывались необходимы вплоть до наших дней.

То, что этот закон был необходим, доказывается свидетельствами о громадных суммах, тратившихся на развращение избирателей. Покровитель Аддисона, Томас, маркиз Уортон, по подсчетам, истратил восемьдесят тысяч фунтов из собственного состояния на предвыборную борьбу. Этот энергичный нобль, бывший одним из самых активных вигов и сыгравший огромную роль в призывании Оранского принца, считался величайшим мастером ведения выборов из всех, каких когда-либо знала Англия, и, по словам Ханнея, «может сойти за патриарха этого искусства в нашей стране». Несомненно, его способности как нельзя лучше подходили для осуществления такого контроля. Его политикой было «продвигать замыслы олигарха с помощью обаяния демагога» — направление высокого искусства, у которого находились подражатели и в нашу эпоху. Ему удавалось проводить от двадцати до тридцати депутатов при затратах в тысячи фунтов, опираясь на счастливый дар убеждения, позволявший ему добиваться своего. Не останавливался он время от времени и перед дуэлями на этом пути. Только на всеобщих выборах 1705 года он истратил двенадцать тысяч фунтов. Но деньги, дерзость, предприимчивость и активность выглядели бы не так ярко, если бы они не подкреплялись тем, что называли «прирожденным гением предвыборной агитации», как доказывают «Мемуары», вышедшие вскоре после его смерти в 1715 году. Биограф Уортона затрагивает тему избирательной борьбы за местечко Уиком в начале правления Анны. Поскольку его милость виг рекомендовал двух кандидатов по собственному выбору, убежденные сторонники Церкви в трепете негодования выставили двух кандидатов от Высоких тори, и деньги с обеих сторон тратились щедро. Друг одного из кандидатов от Высокой церкви, желавший воочию увидеть успехи этого агитатора, был приглашен в Уиком понаблюдать за ходом событий, и именно он поведал эти подробности составителю «Мемуаров». Партия «тантиви» прибыла на место и обнаружила, что лорд Уортон уже опередил их и в сопровождении двух своих протеже ходит по всему городу, обеспечивая голоса в пользу вигов. Кандидаты от тори и весьма немногие последователи шли по одной стороне улицы, кандидаты лорда Уортона и огромная толпа — по другой.

«Джентльмен, незнакомый ни лорду, ни горожанам, присоединился к людям его милости для разведки и присутствовал при том, как лорд, зайдя в сапожную лавку, спросил, „где Дик“. Добрая женщина ответила, что „ее муж ушел за два-или-три мили с парой сапог, но его милости не стоит бояться за него — она держит его в узде“. „Я знаю это, — говорит лорд, — но я хочу видеть Дика и выпить с ним стаканчик“. Жена очень сожалела, что Дика нет на месте. „Ну что ж, — говорит его милость, — как поживают все твои дети? Молли, ручаюсь, к этому времени уже славная девчушка“. „Да, благодарю вас, моя милость“, — отвечает женщина, и его милость продолжает: — „А Джемми еще не носит штанишки?“»

Этот разговор убедил свидетеля в том, что шансы его друга безнадежны в противостоянии с великим пэром, который способен демонстрировать столь близкое знакомство с избирателями и их семьями. Именно маркизу доктор Перси приписывает знаменитую ирландскую балладу «Лилибулеро», которая, как утверждается, оказала более мощное воздействие, чем филиппики Демосфена или речи Цицерона, и внесла поистине немалый вклад в революцию 1688 года.

Во времена королевы Анны прибытие популярного кандидата тористского толка неизменно приветствовалось сторонниками «церковного» дела с большим церемониалом, о чем свидетельствуют «Письма Дайера».

«5 мая. — Из Эксетона мы получаем известие об официальной встрече Джона Снелла, эсквайра, одного из представителей в прошлом парламенте, честного, верного и храброго таккера, прибывшего из Лондона 1-го числа сего месяца; в нескольких милях от города его встретили более 500 всадников и около 1000 пехотинцев, состоявших из окрестных джентльменов, духовенства, олдерменов и видных горожан, которые проводили его в собственный дом под звуки городской музыки, а улицы оглашались криками: „Боже храни верных таккеров и дай трусам побольше чести и мужества“».

По мнению тори, всех противников «таккеров» из их лагеря следовало клеймить перед публикой как «трусов».

Виги были столь же беспринципны в дерзости своих утверждений; губительный эффект ошеломляющей клеветы — сколь бы невероятной она ни была, лишь бы оказалась достаточно смелой, — обрушиваемой на противника неожиданным образом (средство, к которому часто прибегали, когда дела казались отчаянными в эти времена беспощадной борьбы), иллюстрируется в следующем отрывке:—

«15 мая. — Лорд Вудсток, сын графа Портленда, одержал верх в Саутгемптоне над Фредом Тилни, эсквайром, верным и достойным джентльменом, что было сделано с помощью такой уловки: поскольку этот джентльмен расплатился по счету в том городе примерно 70 луидорами, полученными им там, виги немедленно пустили слух, что он является французским пенсионером, и эта клевета достигла своей цели».

«29 мая. — После моего последнего письма мы получили сообщения о нескольких выборах, перечисление которых я оставляю на усмотрение „Газетт“, заметив лишь организацию некоторых из них, в особенности в графстве Вустер, где сир Джон Пакингтон и мистер Бромли с триумфом победили мистера Уолша, выдвинутого диссидентами. Перед сиром Джоном Пакингтоном несли знамя, на котором была нарисована падающая церковь с надписью: „За королеву и Церковь, Пакингтон“. Примечательно, что во время шествия по Форейт-Стрит они встретили карету епископа, в которой ехал проповедник-нонконформист, направлявшийся голосовать за капитана Уолша, но лошади (как полагали, при виде церкви) повернули назад, опрокинули и разломали экипаж, сильно потрепав внешнюю оболочку оратора; и это вызвало немалое удивление — почему епископские лошади испугались церкви».

Сумятицу, царившую во времена королевы Анны на общественных дорогах в выборную пору, мимоходом описывает декан Свифт в своем «Дневнике для Стеллы»:—

«5 октября 1710 года. — Сегодня утром ко мне приходил Делаваль, и мы отправились к Неллеру, который был в городе. По дороге мы встретили избирателей в парламент, и чернь окружила нашу карету с криками: „Кольт! Стэнхоуп! и т. д.“ Мы боялись схлопотать дохлую кошку или лишиться стекол, а потому неизменно были на их стороне».

Среди утраченных иллюстраций к выборным курьезам значится баллада, «полная каламбуров», которую Свифт, по его словам, сочинил во время тех самых выборов в Вестминстере; безуспешно мы искали хоть какие-то ее следы среди политических памфлетов и поэтических летучих листков эпохи королевы Анны.

Именно Свифт рассказывает о злоключениях, поджидавших его друга Ричарда Стила, легкомысленного автора «Татлера», который, решив послужить в последнем парламенте королевы Анны, в июне 1713 года сложил с себя полномочия комиссара Гербового управления и был избран от местечка Стокбридж в Гэмпшире — одного из тех уютных округов, которые столетие спустя смыл Акт о реформе. Декан пишет о приключениях Дика на этом поприще:—

«Ничто не смущало его там, кроме выплаты векселя на 300 фунтов, что уменьшило сумму, привезенную им с собой, и о чем пронюхал какой-то ушлый кредитор, воспользовавшийся этой возможностью для взыскания долга».

Парламентская карьера Стила оказалась недолгой. Не успев надолго задержаться в Палате, он умудрился добиться своего изгнания и смертельно оскорбил королеву написанием сочинений «Англичанин» и «Кризис» против якобитов-тори. С приходом своего «протестантского героя» Георга I Стил добился покровительства, рыцарского звания и места в первом парламенте, где он заседал от ставшего впоследствии печально известным Боробриджа в Йоркшире.

Глубоко продуманный ход предвыборной борьбы приписывают Саре, герцогине Мальборо, превзошедшей в тонкой тактике, столь бесценной в подобных критических ситуациях, что вознесло ее до уровня Уортона в выборной славе и способствовало успеху ее ставленников. Лорд Гримстон случайно выступил против кандидатов ее светлости. Между тем лорд Гримстон, как рассказывает Джонсон, написал занудную пьесу «Любовь в полом дереве», и, устыдившись этого выкидыша, изо всех сил старался уничтожить его:—

“The leaden crown devolved on thee,

Great poet of the hollow tree.”

«Но герцогиня Мальборо сохранила один экземпляр, и когда он выступил против нее на выборах, она велела напечатать новое издание этой пьесы, поместив на фронтисписе изображение танцующего на канате слона, чтобы показать: сочинение его лордством комедий столь же неуклюже, как и танцы слона на канате».

Было настолько в порядке вещей, что любой поступок в жизни человека может обернуться против него, если он имел дерзость баллотироваться в парламент, что Джонсон, когда Босуэлл спросил его, «повредит ли определенная глупость их общему другу на всю жизнь?», ответил: «Это, пожалуй, упомянут на выборах, сэр», — причем на ум Джонсону в тот момент, вероятно, пришел именно подвиг герцогини.

Ханней в своем блестящем эссе о «предвыборной борьбе» также рассказывает следующее: «Мама, — доверительно обратился молодой кандидат к родительнице в один из дней выдвижения, — скажи мне правду, есть ли что-нибудь предосудительное в моем рождении?» — изобретательная предосторожность на случай непредвиденных обстоятельств, которую юноша не без умысла предпринял, чтобы подготовиться к худшему и не быть застигнутым врасплох у избирательной трибуны.

Тори были вынуждены после неудачи с провозглашением Претендента преемником королевы Анны присягнуть в верности при воцарении Георга I. Они сделали это с оговоркой, на что намекали их оппоненты, владевшие теперь всеми благами администрации:

“Your fathers, like men, who had thoughts of a Heaven,

Took the Oaths in the Sense in which they were given;

But you, like your Brethren the Jesuits, can find

A way to evade all the ties of mankind,

So that nothing but Halters your faction can bind.”

Не без основательных подозрений в отношении партии якобитов министры Георга I сочли за благо сохранить имеющуюся у них Палату общин, вместо того чтобы идти на новые выборы, поскольку в обществе царило всеобщее недоверие. Судя по стихотворному произведению о колокольном звоне в 1716 году в годовщину коронации королевы Анны, эта дань уважения памяти покойной государыни рассматривалась как манифест тори:

“’Tis Nancy’s Coronation Day

By whom ye hop’d to bring in play

Young George, the Chevalier.

But Fate, who best disposes things,

And pulls down Queens and sets up Kings,

A better George sent here.”

По словам поэта, паписты устали молиться о скорой кончине Уолпола; но в финале проявляется царившее тогда настроение — оправдавшееся впоследствии, — что продленные сессии парламента по новому Септенниальному акту служили некоторой защитой от замыслов их противников; по сути, ситуация перевернулась, и виги этого парламента страшились махинаций тори точно так же, как абхорреры и придворные ненавидели и боялись вигов при Карле II.

“But now they utter loud complaints,

And curse all male and female saints,

Walpole still lives, their curb;

And four long years, at least, must come,

Ere French pistoles, and friends to Rome,

Our Liberties disturb.”

К Претенденту, чье дело выглядело многообещающим во времена кончины его «дорогой сестры», вигские сатирики относились со всей насмешкой, на которую только были способны их перья:

«ПОЛНОЕ И ИСЧЕРПЫВАЮЩЕЕ ОБЪЯСНЕНИЕ ДЕКЛАРАЦИИ КОРОЛЯ ЯКОВА.

“Had my dear Sister still been living,

I might have hop’d for (the Crown) of her giving;

But she, alas, is gone, and all

Her latest servants—I should call

My friends—disgrac’d and out of power,

Nay some committed to the Tower,

Impeach’d! Who then but must resent,

To see a British parliament,

With all the power of Arms and Laws,

So zealously oppose my Cause,

Pay Dutch, raise English troops and seamen,

And may, perhaps, bring more from Bremen.

Can my good subjects bear this still,

And thus be sav’d against their will?

However, if you’ll still consent,

To damn that thing call’d Parliament,

Burn Magna Charta, bring confusion

On all things since the Revolution,

Be governed by no other measure,

But our own sovereign will and pleasure,

I’ll pardon all, and what I’ve promis’d, grant ye,

All ‘Oaths of Coronation’ non obstante.”

Каковы бы ни были надежды, которые лелеяли Претендент и его добрые друзья тори при воцарении Георга I, они были безвозвратно развеяны после неудачного восстания 1715 года; эта безрассудная попытка и последствия ее полного краха остроумно изложены в балладе:

«ПРАВДИВАЯ И ПОДЛИННАЯ ИСТОРИЯ ПЕРКИНА.

“Ye Whigs, and eke you Tories, give ear to what I sing;

For it is about the Chevalier, that silly would-be King!

He boasts of his nobility, and when his race began,

Though his arms they are two trowels and his Crest a warming-pan.

When first he came to Scotland, in ‘Our Dear Sister’s’ reign,

He look’d, but did not like the Land, and so went home again.

Soon after, ‘Our Dear Sister’ did make a peace with France,

And then the Perkinites did laugh to see the Devil dance.

And then to please the growling Whigs, who Perkin could not brook,

That slim young man was sent to graze as far as Bar-le-Duc.

But yet when D’Aumont hither came, to tie the League full close,

Young Perkin tarry’d in Lorrain, or came to Som’set House.

The Lords then did Address the Queen to do what she deny’d,

Until Sir Patrick and the Prigg were safe on t’other side.

Then came a proclamation out, to give five thousand pound

To any one who Perkin took upon the English ground.

Soon after Semper Eadem38 this Mortal life departs

Which thing almost broke Chevalier’s, and Bona Fides’s hearts.

Then Royal George of Hanover to happy Britain comes,

With joyful noise upon the Thames, of trumpets, and of drums.

The trait’rous Tory Tools then did cringe to seek for grace,

And swore to be most loyal lads, if they were kept in place.

But when the leaders found the King their Treason did espy,

Away with speed they fled to France, the traitor’s sanctuary.

This made the High-priest cry aloud,—the Danger of the Church,

Because those pillars from her slipt, and left her in the lurch.

Then Bungay39 and his gang, harangu’d the senseless mob to win ’em;

And rous’d ’em up to serve the Lord; as tho’ the De’il was in ’em.

They ‘listed thieves, and jail birds, and rogues of ev’ry town,

The Ladies chaste of Drury Lane, and the w—— of Babylon.

Depending on this pious crew of ‘Non-Resisting’ Saints,

They thought by plund’ring of the Whigs to make up all their wants.

Then to begin the show,—Lord Mar,—that never was upright,

To summon all his Bag-pipe-men, to Scotland took his flight.

He sent his baillie Jockey round to summon all his clans,

With a concert of Bag-pipes—it should been Warming-pans!

He told ’em they might all for mighty Honours look,

For he that was before a Lord, was now become a Duke.

They all (he said) should great men be, which was the way to win ’em.

So he got an army of captains all, and scarce a soldier in ’em.

And finding of his numbers great, he sent a brigadier,

To join a band of Fox-Hunters, that were near Lancashire.

These march’d into Preston town, the women for to frighten,

And there they show’d their talent lay, in marching, not in fighting.

They challeng’d Gen’ral Carpenter to run with them a race,

And troth they beat him out and out, he could not keep ’em pace.

But Wills with expeditious march these foot-pads did surround,

And then they look’d like harmless sheep coop’d up within a pound.

Then Forster got a posset, and gave his priest the Tythe,

But posset could not make the priest nor general look blithe.

Then Forster and his perjur’d crew surrender prisoners,

And show’d they were no Whigs, for they did not delight in wars.

Then as they march’d to London, Oh! ’twas a gallant show,

The Whigs bid the music play ‘Traitors all a-row.’

About this time the said Lord Mar (depending on his number)

March’d up against the brave Argyle, and thought to bring him under.

But tho’ he had full four to one (which you may say is odds)

Of Highland Loons dress’d dreadfully, with Bonnets, Dirks, and plads.

Yet bold Argyle, with Britons brave, engag’d him near Dunblane,

And soon with loss made him retire much faster than he came.

Then Mar sent to the Chevalier, to hasten o’er to Scoon,

And said, ‘He should not want a crown, tho’ the Ale-wives pawn’d their spoon.’

But Mar’s design was plainly, when next they went to fight,

Only to show a dismal thing which would like Death’s-head fright.

At length the pale-fac’d Hero came, and like an Owler lands,

Indeed he had much reason, for the goods were contrabands.

As soon as he arrived, a Scottish ague took him,

And tho’ he swallow’d Jesuit’s Bark, Good Lady! how it shook him.

The non-resisting Damsels believ’d the omen bad,

When at first speech the Baby cried, which made his Council mad.

But when he heard Argyle approach’d with army in array,

As Perkin came in like a thief, so again he stole away.

So there’s an end of Perkin, and thus I end my Lays,

With God preserve our Glorious George, and all his royal race!”

ГЛАВА IV. ПРЕДВЫБОРНАЯ БОРЬБА И ПАРТИЙНАЯ ТАКТИКА ПРИ ИХ ВЕЛИЧЕСТВАХ ГЕОРГЕ I И II.

Наглядное изображение сцены торжественного шествия в кресле приводится в качестве второй из серии восьми гравюр, которые под названием «Путь Робина» сатирически изображают карьеру сира Роберта Уолпола. Новоизбранный депутат восседает вполне спокойно в просторном кресле, поднятом высоко над головами его сторонников; среди его последователей заметно несколько человек с дубинками. Шляпы летят в воздух, и повсюду царит атмосфера общего удовлетворения. Один из сторонников, явно влиятельное лицо, восклицает: «Никакого подкупа, никакой коррупции!» На переднем плане запечатлена группа более недоверчивых граждан; один избиратель замечает: «Как бы нам не остаться в дураках», пока его подельник заявляет: «Чую неладное!» Какое бы «незаконное влияние» ни подразумевалось по этому случаю, Уолпол в ту раннюю пору (1701 год) еще не выработал искусство коррупции и выборов, которые тогда были синонимами; его мастерство в этих областях развилось позже. Хотя эта гравюра не является строго современным изображением события, она представляет собой самое раннее из наших изображений выборов по дате запечатленного инцидента и представляет шествие с сиром Робертом Уолполом после его избрания в Касл-Райзинге, Норфолк, в 1701 году. Уолпол, сменив отца, заседал от Касл-Райзинга в двух последних коротких парламентах, предшествовавших смерти Вильгельма III, и сразу зарекомендовал себя как активный и способный соратник партии вигов, обладавшей тогда исполнительной властью. В 1702 году он был избран депутатом от Кингс-Линна и представлял это местечко в нескольких парламентах подряд. После того как он по протекции Георга, принца датского, занимал посты военного секретаря в 1708 году и казначея военно-морского флота в 1709 году, тористские советники конца царствования королевы Анны отстранили Уолпола от всех должностей. Когда в 1711 году Палата общин объявила его виновным в грубом злоупотреблении доверием и вопиющей коррупции на посту военного секретаря, было решено изгнать его из Палаты и заключить в Тауэр. Подвергаясь этому мстительному преследованию, он воспринимался своей партией как мученик за дело, и достаточных доказательств для оправдания столь суровой меры не прослеживается. Воодушевленный энергичной тактикой Уолпола, его электорат остался непреклонным, и в 1713–1714 годах он был переизбран бурже Линна; хотя Палата объявила результаты недействительными, избиратели упорствовали в своем выборе, и Уолпол занял решительную позицию против тористского министерства королевы — вплоть до «поворота колеса», который возвел курфюрста Ганноверского на английский престол в качестве преемника королевы Анны, вернул исполнительную власть Уолполу и вигам и вновь заставил тори изливать свое раздражение в беспринципных нападках и искажениях, в то время как сами они прилагали все усилия для свержения Ганноверской династии и реставрации изгнанных Стюартов. Горечь партийной борьбы ярче всего проявлялась во время выборов. В «Флаинг Пост» (от 27 января 1715 г.) был напечатан бурлескный «Счет за расходы» «на недавних выборах тори на Западе», в каковой части страны позиции тори были сильны как нигде:—

УОЛПОЛ В КРЕСЛЕ. 1701. (Из «Прогресса Робина».) (Собрание доктора Ньютона.)

£ s. d.

Imprimis, for bespeaking and collecting a mob 20 0 0

Item, for many suits of knots for their heads 30 0 0

For scores of huzza-men 40 0 0

For roarers of the word “Church” 40 0 0

For a set of “No Roundhead” roarers 40 0 0

For several gallons of Tory punch on church tombstones 30 0 0

For a majority of clubs and brandy-bottles 20 0 0

For bell-ringers, fiddlers, and porters 10 0 0

For a set of coffee-house praters 40 0 0

For extraordinary expense for cloths and lac’d hats on show days, to dazzle the mob 50 0 0

For Dissenters’ damners 40 0 0

For demolishing two houses 200 0 0

For committing two riots 200 0 0

For secret encouragement to the rioters 40 0 0

For a dozen of perjury men 100 0 0

For packing and carriage paid to Gloucester 50 0 0

For breaking windows 20 0 0

For a gang of alderman-abusers 40 0 0

For a set of notorious lyars 50 0 0

For pot-ale 100 0 0

For law, and charges in the King’s Bench 300 0 0

£1460 0 0

Из этого «законопроекта» можно заметить, что взяточничество еще не рассматривалось как главная особенность выборов в этот период; насилие тогда считалось более эффективным средством, чем продажность.

В марте 1721 года, когда был распущен первый из череды трехгодичных парламентов, страна уже находилась в состоянии брожения в преддверии грядущей борьбы. Насилие теперь применялось в новых формах: например, избирателей кандидатов от оппозиции избивали, враждебно настроенных выборщиков окружали нанятые для этой цели толпы и отрезали им путь к избирательным участкам; а в некоторых случаях избирателей увозили силой и запирали до окончания выборов.

В провинциальных местечках наблюдалось сильное волнение, а в ряде мест, таких как Ковентри, произошли масштабные беспорядки.

Столица разделила общее возбуждение. Именно тогда вестминстерские выборы начали восприниматься как событие первостепенной важности, поскольку для враждующих партий было вопросом престижа провести своих кандидатов по этому избирательному округу, а результаты этого столкновения должны были, как ожидалось, повлиять и на другие места. Выборы в этом городе начались шумно в 1721 году, и, как покажут эти предвыборные записки, такая атмосфера сохранялась на протяжении всей его истории, даже когда в других местах выборы проходили спокойно и без происшествий.

Тори не позволили Уолполу одержать победу без борьбы за преобладание, хотя благодаря своей дальновидности и щедрому применению своего универсального средства — золота — ему удалось уменьшить влияние как своих противников, так и охлократии; и в новом парламенте правительство обеспечило себе прочное большинство, предоставив органам печати тори под конец выборов, когда результаты уже не вызывали сомнений, возможность излить свою желчь в политических памфлетах и карикатурах. Так, 31 марта газета «Пост Бой» сообщает о двух сатирических гравюрах: одна — «Британия, раздетая злодеем, с прибавлением подлинной физиономии покойного депутата», которая, по-видимому, исчезла бесследно; а другая — «Преуспевающий кандидат, или Выборы, выигранные посредством взяточничества и Ч—та», которая, по всем отзывам, является самой ранней из дошедших до нас современных карикатур на тему предвыборной борьбы и, кроме того, одним из лучших образцов подобных произведений, изданных в царствование Георга I.

ПРЕУСПЕВАЮЩИЙ КАНДИДАТ, ИЛИ ВЫБОРЫ, ВЫИГРАННЫЕ ПОСРЕДСТВОМ ВЗЯТОЧНИЧЕСТВА И Ч—ТА. (Собрание доктора Ньютона.)

Подразумевается, что кандидат — ставленник Двора; ширма используется для сокрытия истинных кукловодов, стоящих за агитатором; их отражение видно в зеркале позади, над консольным столом, на котором мешки с деньгами приготовлены к использованию для подкупа. Деревянные башмаки символизируют угрозу возвращения к рабству. Ширма призвана олицетворять семь лет работы прошлого парламента — первого из семилетних парламентов; 1716 год отмечен как «Акт о семилетнем парламенте» — «Часть Акта о престолонаследии отменена;»; 1720 год фиксирует «Акт о Компаниях Южного моря», — «Акт об амнистии злодеев Южного моря;»; а 1721 год — «Акт о карантине, со множеством прочих»; остальные годы оставлены пустыми. Сопровождающие стихи объясняют смысл, который хотели вложить главные фигуры. Подкупаемое лицо — мэр города. Эти должностные лица долгое время держали выборы в своих руках и были податливы к коррупции; по сути, от них ожидали заключения наиболее выгодной сделки для корпорации ливрейных компаний или олдерменов, в руках которых обычно сосредоточивались голоса. Отсюда старая поговорка: «Деньги заставляют мэрское колесо крутиться».

“Here’s a minion sent down to a corporate town,

In hopes to be newly elected;

By his prodigal show, you may easily know

To the Court he is truly affected.

“He ’as a knave by the hand, who has power to command

All the votes in the corporation;

Shoves a sum in his pocket, the D——l cries ‘Take it,

’Tis all for the good of the nation!’

“The wife, standing by, looks a little awry

At the candidate’s way of addressing;

But a priest stepping in avers bribery no sin,

Since money’s a family blessing.

“Say the boys, ‘Ye sad rogues, here are French wooden brogues,

To reward your vile treacherous knavery;

For such traitors as you are the rascally crew

That betray the whole kingdom to slavery.’”

Выборы 1727 года, несмотря на старания Болингброка и Путни на страницах «Крафтсмена» и интриги последнего с герцогиней Кендальской, фавориткой Георга I, стали разочарованием для тори и «патриотов», то есть якобитов. После смерти Георга I их перспективы выглядели еще менее обнадеживающими. Королева Каролина, супруга Георга II, была неизменной сторонницей Уолпола, и хотя клика Болингброка увивалась вокруг фаворитки нового короля, как поступала в прошлое царствование с фавориткой его предшественника, они ничего не добились своими ухищрениями, поскольку в политических вопросах Георг II находился под влиянием жены. Надежды, возлагавшиеся тори на выборы, потерпели полный крах; в парламенте, избранном в 1727 году, правительственное большинство оказалось больше прежнего, а их оппонентам оставалось лишь выплескивать свое досаду в нападках на взяточничество, коррупцию, незаконное влияние и те тайные интриги, в которых они сами были такими мастерами.

Из немногих карикатур, порожденных этим соперничеством, наиболее известна та, что озаглавлена «Живые деньги — преуспевающий кандидат, или Нравы выборов»; но даже в ней сатирические аллюзии носят скорее общий, чем частный характер. Эта картинка, как и большинство карикатур того времени, слегка аллегорична; действие очевидно разворачивается на окраине города; по обе стороны видны колоссальные статуи «Безумия» и «Правосудия». Как следует из названия, движущей силой всего действия является взяточничество. В центре изображена фигура спиной к зрителям; задняя часть сюртука этого человека сплошь покрыта карманами, куда лица, заинтересованные в скупке голосов, опускают деньги; получатель заявляет: «Никакого подкупа, но карманы свободны». Другой джентльмен, подняв шляпу в воздух, кричит: «Не продавайте свою страну». Целая толпа избирателей за этими благовидными особами стоит наготове в ожидании покупки; агент агитирует эту группу за голоса, держа кошелек для удовлетворения их запросов. Справа человек опустился на колени, чтобы завладеть грудой монет, которые щедро разбросаны вокруг, в то время как другой наклоняется, чтобы навязать ему туго набитый кошелек с деньгами в качестве «небольшого знака признательности». Один из кандидатов, богато одетый и в шляпе с пером, восседает на паланкине, который несут четыре носильщика, очень похоже на «Торжественное шествие в кресле депутата»; в обеих руках у него мешки с деньгами, и его шествие сопровождается золотым дождем «на благо отечества». У дверей трактира стоит фигура, у которой к голове добавлены оленьи рога: «Он поцеловал мою жену, он получит мой голос!» «Безумие» олицетворяет мужское чучело, также опустошающее кошельки перед своими почитателями: перед его алтарем на коленях стоит кандидат среди своих предвыборных билетов; он восклицает: «Помоги мне, Безумие, иначе мое дело проиграно». На переднем плане фигура античного философа, которому приписаны слова: «Пусть твоя правая рука не знает, что делает левая»; его левая рука услужливо заведена за спину, и агент наполняет ее монетами. Человек, одетый как ковенантр, кричит: «Смотрите сюда, смотрите сюда!» Аллегорическая фигура «Правосудия» с завязанными глазами и ее атрибутами — мечом и весами — оставлена у заброшенного алтаря. Один мужчина увещевает соседа: «Почитай Правосудие»; другой, с мешком незаконных сокровищ на плече, отвечает: «Мы рассорились: я потерял на ней деньги». Модно одетый кандидат со шляпой в руке навязывает кошелек с деньгами другому человеку, который, судя по всему, уже подкуплен, но не прочь получить дополнительное вознаграждение: «Этого едва хватит, сделай еще двадцать».

O Cives! Cives! quærenda Pecunia primum est Virtus post Nummos.

ЖИВЫЕ ДЕНЬГИ — ПРЕУСПЕВАЮЩИЙ КАНДИДАТ, ИЛИ НРАВЫ ВЫБОРОВ. (Собрание доктора Ньютона.)

[ Страница 84.

Мораль этой гравюры излагается в стихотворении:

“The Laws against Bribery provision may make,

Yet means will be found both to give and to take;

While charms are in flattery, and power in gold,

Men will be corrupted and Liberty sold.

When a candidate interest is making for votes,

How cringing he seems to the arrantest sots!

‘Dear Sir, how d’ye do? I am joyful to see ye!

How fares your good spouse? and how goes the world wi’ ye?

Can I serve you in anything? Faith, Sir, I’ll do’t

If you’ll be so kind as to give me your vote.

Pray do me the honour an evening to pass

In smoking a pipe and in taking a glass!’

Away to the tavern they quickly retire,

The ploughman’s ‘Hail-fellow-well-met’ with the Squire;

Of his company proud, he ‘huzzas’ and he drinks,

And himself a great man of importance he thinks:

He struts with the gold newly put in his breeches,

And dreams of vast favours and mountains of riches.

But as soon as the day of Election is over,

His woeful mistake he begins to discover;

The Squire is a Member—the rustic who chose him

Is now quite neglected—he no longer knows him.

Then Britons! betray not a sordid vile spirit

Contemn gilded baits, and elect men of merit.”

КЕНТЬХИЕ ВЫБОРЫ, 1734 ГОД.

Реалистичная версия избирательной трибуны появилась под названием «Кентские выборы, 1734 год». Местом изображенного здесь собрания является, вероятно, Мейдстон в Кенте. Сценой действия служит большая открытая площадка на окраине города. Кандидаты и их многочисленные сторонники возвышаются над толпой, стоя на избирательной трибуне. Вокруг этого помога толпится огромная масса избирателей, многие из которых верхом на лошадях.

На переднем плане конный священник возглавляет процессию своей паствы; все они носят в шляпах кокарды и называют себя сторонниками «протестантских интересов», то есть вигами; двое из них несут посохи и книги; находящиеся в их руках «уровнемеры» (gauges), по-видимому, указывают на то, что они являются замерщиками или акцизными чиновниками, то есть людьми на госслужбе: следует отметить, что главным предметом недовольства Уолполом и его администрацией в то время была попытка обложить налогом табак и вино. Оппозиционный лозунг звучит как «Долой акциз» с именами «Вейна и Деринга», победивших кандидатов, в честь которых, а также в честь «интересов страны», то есть тори, поддержать которые они поклялись, сторонники их партии носят в шляпах веточки дуба — как память о Реставрации Стюартов. Партийный клич их противников призывает за «Короля и Страну», а также за «Мидлсекса и Оксендена». Сэр Джордж Оксенден голосовал за правительство и в поддержку законопроекта об акцизах; он заседал от Мейдстона до роспуска парламента в апреле 1734 года. Граф Мидлскен не был членом прежнего парламента. Эти джентльмены в конце концов сняли свои кандидатуры, когда победа их оппонентов стала очевидной, 16 мая 1734 года. Из победивших кандидатов, виконта Вейна и сэра Эдварда Деринга, первый голосовал против законопроекта об акцизах, а второй отсутствовал при голосовании. Нечто вроде масштабного влияния на волеизъявление избирателей, судя по всему, предпринял виконт Вейн. Две бочки французского бренди были отправлены в его имение в Кенте (согласно газете «Дейли Пост»), вместе с шестьюдесятью дюжинами ножей и вилок в рамках подготовки к приему, который его лордство устроил фригольдерам. «Граб-стрит джорнал» уделяет некоторое внимание угощениям, которыми успешные кандидаты потчевали своих избирателей на раннем этапе предвыборной кампании, причем это гостеприимство не оставалось без ответа.

«На недавней встрече в таверне „Суон“ на Корнхилле около ста солидных, почтенных лондонских граждан, фригольдеров графства Кент, достопочтенный лорд Вейн и сэр Эдвард Деринг, баронет, кандидаты от партии интересов страны, были изысканно приняты фригольдерами» и т. д. Далее сообщается, что «эти кандидаты были встречены примерно в двух милях от Вестерхема в Кенте тремястами фригольдерами на лошадях и обедали в таверне „Джордж“, где провозглашались тосты за славную 205-ю» — это число депутатов, чьи голоса обеспечили правительству меньшинство при голосовании по законопроекту об акцизах. Не обошлось и без того, что более поздние государственные деятели назвали «славным старым английским институтом» — ношения министра на руках в виде чучела.

«Народ, дабы выказать свое рвение по случаю, нарядил фигуру некоего акцизного господина (а именно сэра Роберта Уолпола) с синей бумагой вокруг плеч (изображающей ленту Ордена Подвязки, о которой всегда с издевкой упоминали противники премьер-министра), трубкой во рту (Билль о табаке) и несколькими флорентийскими флягами на шее (намек на предлагаемый налог на вино), после чего водрузил его на мула и провел процессией по всему городу». («Граб-стрит джорнал»)

В том же издании (№ 230) от среды, 23 мая 1734 года, сообщается о внезапной кончине ведущего кандидата: «В понедельник около пяти часов пополудни достопочтенный лорд виконт Вейн замер заживо от апоплексического удара прямо во время прощания с джентльменом в своем имении Фэйрлон в Кенте» («Дейли Пост»).

Ранний эскиз на тему подкупа на выборах приписывают Хогарту. Эта гравюра появилась во время предвыборной кампании 1734 года, ровно за двадцать лет до начала знаменитой серии «Выборы» того же художника. Гравюра представляет собой небольшое офортное изображение и показывает старого баронета сэра Роберта Фагга, сидящего верхом на лошади, который держит в одной руке кошелек и предлагает денежную взятку молодой женщине, стоящей у головы его коня; на ее руке висит корзина с яйцами, она смеется над агитатором. Сэр Роберт Фагг был депутатом от Стейнинга в Сассексе. Об этом баронете написано в «Искусстве политики» —

“Leave you of mighty Interest to brag,

And poll two voices like Sir Robert Fagg.”

«Нравы провинциальных выборов», первая версия которых появилась в 1734 году, помимо того света, который она проливает на рассматриваемый предмет, любопытна и интересна тем, что мистер Ф. Г. Стивенс склонен предполагать40, будто Хогарт позаимствовал идею иллюстрации главных событий выборов из описанных там «Нравов». Гравюра состоит из трех частей и служит фронтисписом к сборнику песен, изданному под названием «Нравы провинциальных выборов» в 1734 году, когда проходили всеобщие выборы; она была переиздана в 1741 году41 при схожих обстоятельствах. Гравюра достаточно полно описана в оригинальном рекламном объявлении, помещенном во время ее выхода в «Граб-стрит джорнал» (№ 233) 13 июня 1734 года. «Сего дня издано (цена один шиллинг), аккуратно отпечатанное и сшитое в синюю бумагу, „Нравы провинциальных выборов“».

“Being mounted in their best array,

Upon a steed, and who but they?

And follow’d by a world of tall lads

That merry ditties, frolics and ballads,

Did ride with many a Good-morrow,

Crying, Hey for our Town, thro’ the Borough.”

(«Хьюдибрас».)

“A motley mixture! in long wigs, in bags,

In silks, in crapes, in Garters, and in rags;

From Drawing-rooms, from Colleges, from Garrets,

On horse, on foot, in Hacks, in gilded Chariots.”

(«Граб-стрит джорнал», № 268. Также в издании поэтических произведений.)

«С любопытным фронтисписом, поясняющим оное в следующих подробностях:—

«I. Кандидат, приветствуемый в городе музыкой и избирателями на лошадях, в сопровождении толпы мужчин, женщин и детей. Кандидаты приветствуют женщин, и среди них жену бедного сапожника, чьему ребенку они весьма учтиво предлагают стать крестными. II. Кандидаты весьма любезны с деревенским увальнем и предлагают подарки (суму с пометкой 50 фунтов) жене и детям. Кандидаты устраивают угощение для избирателей и их жен, выказывая им глубокое уважение; в верхнем сидит приходской священник, рядом с ним стоит его клерк. III. Место выборов и голосования в сопровождении толпы. Избранные депутаты шествуют в креслах на плечах мужчин под играющую музыку; их сопровождает толпа мужчин, женщин и детей, приветствующих их криками „ура“. К чему добавляется характеристика приспособленца в стихах и т. д.»

«Новогодний подарок (на 1741 год) избирателям Великобритании» содержит информацию о том, что «присяга, налагаемая на избирателей — единственная защита общественной свободы от тайных и смертоносных посягательств взяточничества и коррупции», выглядела следующим образом:—

«„Я, —— ——, клянусь, что не получал сам и что ни одно лицо от моего имени или для моего блага, прямо или косвенно, не получало никакой суммы или сумм денег, должности, места или службы, дара или вознаграждения, либо какого-либо обещания или гарантии денег, должности, службы или дара с целью дать мой голос на этих выборах, и что я ранее не голосовал на этих выборах,

„Да поможет мне Бог“.

«Пусть каждый здравомыслящий человек рассудит, может ли столь мудро составленная и строго сформулированная присяга допускать хоть малейшую двусмысленность, призванную прикрыть гнусное злодеяние получения взятки, ведущей страну к гибели; и что нам думать о тех людях, которые осмеливаются искушать других к нарушению столь священного долга! Не следует ли побивать их камнями или с позором изгонять из общества как разрушителей общественной веры, добродетели, религии и свободы? Разве подобные агенты дьявола не достигают его целей самым эффективным образом, совращая людей с неизбежных обязанностей, кои они должны исполнять перед Богом и своей страной, перед самими собой и своим потомством?