«Омраченная жизнь»

РОЗИНА, ЛЕДИ ЛИТТОН.

Этот драгоценный документ мошеннического свойства гласил, что и мой отец, и моя мать умерли безумными... Между тем отец мой удостоился едва ли не самых нелепо пышных общественных похорон для лица нетитулованного звания, какие только доводилось видеть, будучи Великим Мастером какой-то масонской ложи, — а показные погребения обычно не устраивают для лунатиков; что же касается моей бедной матери, то со дня ее смерти прошло всего десять лет, и любой мог бы опровергнуть эту ложь. Но подобно всей гнусной лжи, она стряпалась лишь для избранных и во тьме, и ей никогда не позволялось явиться на честный, ищущий свет гласности. Эта ткань из лжи продолжала утверждать, что я предприняла попытку самоубийства!! и что семейное безумие проявилось во мне в виде белой горячки (delirium tremens)!!!!!! из-за моих пристрастий к спиртному!!!!!! «Трусливый демон! — воскликнула я, — так этот святотатственный монстр осквернит даже могилы моих бедных матери и отца! И ради чего? Чтобы заживо похоронить свою пожизненную жертву в сумасшедшем доме. Это правда, но хуже, куда хуже того: этот беспринципный демон без единого проблеска раскаяния заклеймит тройным наследственным пятном безумия своего единственного сына! по крайней мере, своего единственного законного сына, которому достанется вполне достаточная доля несчастья унаследовать имя столь печально известного отца». — «Да, право слово, это уж чересчур», — заметил адвокат, — но я рад сообщить вам, что добился для вас 500 фунтов в год пожизненно». По этому знаку я поняла — хотя от меня утаивали все газеты, кроме услужливо-сдержанной The Times, — что общественное возмущение должно быть в самом разгаре и доставлять немалые хлопоты достопочтенному колониальному секретарю моего лорда Дерби; в чем я и не ошиблась, ибо впоследствии слышала, что не только здешний народ ежедневно проводил комитеты и митинги по поводу учиненного надо мной бесчинства, а сомерсетские йорисцы были твердо намерены отправиться в Лондон конным строем и разнести его дом по кирпичику, если меня не освободят; но и то, что его дворецкий едва держался на ногах под тяжестью приносимых ему каждое утро пачек писем с проклятиями и угрозами, отнюдь не анонимными; и поскольку бедный принц Альберт тогда еще был жив (ибо нашей маленькой эгоистичной, чувственной, пустой и плотской королеве было бы плевать, если бы всех ее подданных в равной степени распределили по сумасшедшим домам или истолкли в ступах), ее величество в спешном порядке потребовала к себе лорда Дерби и объявила ему, что я должна быть немедленно освобождена, иначе его колониальный секретарь обязан подать в отставку, ибо скандал — вернее, бесчинство — превзошел все границы; ведь это единственное, чего они боятся, будучи вполне солидарны с мнением Тартюфа: que pecher en secret n’est pas pecher, ce n’est que l’eclat qui fait le crime (грешить в секрете — вовсе не грех, грехом нас делает лишь огласка). Теперь моя женская интуиция и здравый смысл подсказывали мне, что происходит нечто подобное, иначе я бы никогда не услышала ни звука о пятистах фунтах пожизненно. Поэтому в ответ на любезное сообщение мистера Хайда я произнесла: «Что? Они пытаются выставить меня идиоткой наравне с сумасшедшей, раз они или вы полагаете, что после столь непоправимого кульминационного оскорбления, какое он нанес мне этим заключением, я отпущу этого негодяя сэра Эдуарда за те жалкие гроши, на которые согласилась бы до того? И доставлю ему удовольствие прозябать на них в изгнании какой-то живой могилы до конца той жизни, которую он отравил в самом корне. Нет уж, благодарю покорно». — «Ну, — произнес адвокат, к тому времени уже получивший свою взятку, не говоря о том, что он подышал воздухом Даунинг-стрит и оказался в личном контакте с магнатами партии, о чем потом можно будет хвастаться перед снобократией Или-Плейс, Хайгейта и Лэнгпорта до конца своих дней, — ну, сэр Эдуард показал мне свою ренту и то, по рукам и ногам как он связан, и он действительно не может...» — «Умоляю вас, мистер Хайд, — перебила я его, — вы поверенный сэра Эдуарда или мой?» При этом, не найдя для себя удобным или приятным выносить какие-либо зондирования почвы, он быстро собрал все свои бумаги, изрек, вытаскивая часы: «Помилуй бог, я же опоздаю на поезд», — и пустился вон из комнаты.

На следующий день меня навестил доктор Оили Гаммон Робертс, которого я знала уже давно. Он только что удостоился высшего счастья стать лечащим врачом лорда Палмерстона и представляет собой именно то прилизанное, медоточивое, двуличное, иезуитское лицо, которое с радостью приняло бы рвотное в порядке реверсии от любого пэра или пэрессы, которых он лечит, (или) пусть даже неверующее, готовое сколько угодно лицемерить с лордом Шефтсбери в Эксетер-холле поутру или сколько угодно сводничать для леди Шефтсбери весь вечер. Дорогие консерваторы, попавшие в тяжелые времена через своего министра по делам колоний, были, конечно, сущим подарком для дорогих вигов, хотя в том, что касается любой грязной работы, карабканья по черным лестницам и спортивной, неутомимой, политической и всякой прочей продажности, обе партии на самом деле представляют собой «одно заведение»; и имея одинаковые «шляпки» во время своих попеременных нахождений у власти и вне ее, они всегда знают точно, под каким наперстком прячется горошина. Что ж, доктор Оили Гаммон пришел, и манера его держаться была чистой эмульсией миндаля, когда я рассказала ему о дерзком предложении мистера Хайда насчет 500 фунтов стерлингов в год. Он убеждал меня быть твердой и не соглашаться ни на йоту меньше чем на тысячу фунтов в год; что, как он справедливо заметил, было совсем немного после такого оскорбления. «Которому, — сказала я, — никакие деньги не могут послужить компенсацией». „Очень верно“, — сказал он, и, заверив меня во всеобщем возмущении и сочувствии, которые вызвал мой случай, он удалился, пообещав вскоре зайти снова. Заговор явно затягивался, ибо на следующее утро белокурая София, она же Спэрроу, впорхнула в мою комнату щебеча и заявила, что конюх прискакал с такой поспешностью, что лошадь была вся в пене, чтобы передать мистеру Х., что он должен ехать в Лондон без малейшего промедления; и „Я не могу не думать и не надеяться, — говорила она, — что это означает что-то хорошее для вашей милости“. Около пяти часов Х. вернулся из города — более тучный, неопрятный, покачивающий головой и вращающий глазами, чем прежде; но отчаянно вежливый! и готовый услужить, и спросил меня, не хотела ли бы я прокатиться до Ричмонда? Я ответила: „Да, с огромным удовольствием, при условии, что мисс Х. поедет с нами“. „О да, непременно“, — сказал он с улыбкой, вернее, с диспептической ухмылкой, которая должна была казаться наполовину предупредительной, наполовину отеческой, но от которой он выглядел лишь как

“Hyenas in love are supposed for to look, or

A something between Abelard and old Blucher.”

„О да, непременно, ведь ваша милость совершенно очаровала мою крошку Марию, и она плачет каждый раз, когда к вам посылают слугу с чем-нибудь вместо нее“. Никогда еще не было ничего прекраснее, чем этот вечно прелестный вид с Ричмонд-Хилл в тот славный июльский вечер, когда золотое солнце заливало его светом и превращало „серебряную Темзу“ в настоящий Пактол, в то время как свежий ветерок с реки был настоящим блаженством после почти трехнелетнего заточения в той большой, но с низким потолком духовой комнате с заколоченными окнами. И поскольку запертые птицы всегда дичают, когда все же вырываются на свободу, мы с Марией Хилл пустились наперегонки, и не последней частью удовольствия для меня было видеть старого толстого Х., который „словно запыхавшееся Время, тщетно плелся следом за нами“ и пыхтел и дул, как паровоз, пока не поднял почти столько же шуму, сколь и все его десять детей со своими обручами и скакалками под моими окнами по утрам, когда я, стоная в своей клетке, обычно приговаривала: „Что скачете вы так, о малые Хиллы?“

К тому времени, как мы вернулись в Т—— Л——, вечер уже быстро сгущался, и хотя, как всегда, у меня было приглашение посидеть внизу, в поистине великолепной просторной банкетной зале с высокими сводами длиной футов в пятьдесят, что была у них там, я всегда предпочитала собственное общество, пусть даже со своими недугами, обществу миссис Х—— и всех ее недугов, — что вместе с величайшим недугом из всех — ее мужем — составляло компанию из тринадцати человек, которая все же не охватывала всех недугов, присущих человеку.

А теперь наступает самая ужасная и жестокая часть этой истории, писать о которой мне так больно, вернее, извлекать ее из заброшенной могилы всех моих надежд, где она покоилась последние пять с половиной лет и где, как я думала, ей суждено было оставаться, пока Бог не помилует меня и меня не похоронят вместе с ней. Но было бы невозможно рассказать вам всё остальное, не поведав и об этом тоже; иначе вы и впрямь сочли бы меня не только безумной, но и лгуньей за то, что я не разоблачила все это до конца в наших судах правосудия, а чаще — неправосудия, и не добилась хотя бы такого возмещения, какое общественное возмущение и осуждение могут дать Жертве, когда они обрушиваются на виновников столь трусливого, хронического и сложного бесчинства. Но сэр Эдуард не делает свою дьявольскую работу наполовину. Он знал, что от меня он не может ожидать ни милосердия, ни дальнейшей снисходительности. И потому он с демонической и беспринципной изощренностью приманила ловушку двумя истерзанными сердцами — Матери и Ребенка; ибо он знал, что даже ради собственного разоблачения я не стала бы и не могла бы разоблачить собственного сына, — да простит его Бог, — хотя я твердо верю, что он поначалу был обманут в такой же мере, как и я. Ибо хотя при обычных обстоятельствах — как он прекрасно знал по горькому опыту — он не мог верить ни одному обещанию, которое когда-либо давал его отец, — все же он вполне естественно думал, что, оказавшись на краю столь губительной Бездны и будучи спасен лишь великим чудом природы — Материнской Любовью, — он хоть раз в страхе и трепете сохранит верность своим жертвам исключительно ради собственного меркантильного и эгоистичного интереса. И потому этот поистине несчастный молодой мученик совершил зло ради блага; и чтобы, как он говорил мне тогда, выкупить свою Мать обратно любой ценой. Это, кажется, Вальтер Скотт говорит: „Не может быть Добродетели без Истины, и не может быть Истины без Мужества“. Но где было этому бедному предопределенному молодому мученику обрести его? когда все его проклятое литературное воспитание сводилось к тому, чтобы развивать его интеллект и отуплять его моральные качества, с юных лет лишая его от природы мягкое и нежное сердце святого дозора материнской заботы и очеловечивающих, расширяющих сердце влияний домашнего очага. В то время как дипломатические обязанности его отвратительного ремесла не могли не ослабить до полного уничтожения то плебейское приданое, именуемое совестью, — ибо привычка неизменно притупляет и делает привычными даже самые худкие или самые страшные вещи. Неудивительно поэтому, что я не питаю никакого восхищения, а испытываю лишь прямое презрение к чистому интеллекту; ибо интеллект без моральной точки опоры — это из всех рычагов Дьявола тот, который поднимает самые страшные перевесы зла и заставляет их плавно и торжествующе парить над миром. Но я должна продвигаться вперед и пережить этот мой последний сердечный приступ как можно быстрее. Бог свидетель, я не хотела бы навредить ему в глазах света (сколь бы мало они ни стоили) больше, чем он уже навредил сам себе; и Бог, я в этом убеждена, наказал его куда суровее, чем Он счел нужным покарать меня. Вот уже пять с половиной лет прошло с этого венчающего злодеяния, как я жду, надеясь вопреки надежде, что теперь, когда он уже не мальчик, он стряхнет с себя чары отцовского террора и проявит хоть какую-то искру мужества и человечности, хотя бы в виде некоего искупительного налога совести Богу. Но когда совесть, мужество или чувства проявлялись кем-либо из Б—— или Л——? Что до остальной части этой позорной истории, я была бы только рада, если бы вы провозгласили ее на рыночной площади. Но уж в этом-то вы можете быть уверены — вы этого не сделаете; поскольку я прекрасно осознаю требования литературного этикета и социальных условностей; и именно поэтому я слишком долго прожила наедине с Богом и теми горькими печалями, что Он послал мне, чтобы не измерять все простой Истиной, не разбавленной соображениями целесообразности; и, пожалуй, еще и потому, что, как говорит Эсмонд, „я слишком много повидала успехов в жизни, чтобы снимать шляпу и кричать «ура» ей, когда она проезжает мимо в своей позолоченной карете“. Я также прекрасно осведомлена о литературном посмертном рыцарстве и его байардовском мужестве на безопасной возвышенности потомства! Поэтому, когда я умру уже лет сто как, — как же перья выпрыгнут из чернильниц, словно шпаги из ножен, чтобы отомстить за меня! В то время как электрическая каллиграфия не оставит в христианстве достаточно чернил, чтобы вымазать сэра Эдуарда — этого Чезаре Борджиа девятнадцатого века (но без красоты и отваги) — до его естественного цвета. Господа 1964 года, у меня нет слов, чтобы отблагодарить вас, — ибо все, что мне останется сказать тогда, — это то, о чем я молюсь сейчас: Implora Pace!

Что ж, вечером после моего возвращения из Ричмонда, когда я пила чай, дверь распахнулась и было объявлено о мисс Р——. Тогда я укоряла себя за неблагодарность, но она была мне антипатичнее чем когда-либо; манера ее держаться была такой резкой, грубой и бессердечной — и это при встрече со мной впервые в таком месте. И выглядела она до того ужасно уродливой и к тому же такой грязной! — настоящий подвиг! — что я отшатнулась от ее прикосновения, а когда она выпалили без всяких предисловий тем своим резким, визгливым, треснутым колокольным голосом: „Послушайте, я привела вашего сына повидаться с вами“, — я почувствовала себя почти так же, как если бы она меня сбила с ног, и расплакалась: „Тогда, — сказала я, — я не стану с ним видеться; он никогда не вел себя со мной как сын; и я полагаю, что его гнусный отец попался в собственную ловушку, и он прислал сына, чтобы тот вытащил его оттуда“. В течение двух часов — безуспешно, ибо я не желала уступать этому очевидному запугиванию, — мисс Р—— с присущим ей отсутствием такта, отсутствием чувств и грубой неотесанностью бередила каждый нерв в моем теле. Здесь я могу в двух словах обрисовать вам суть ее характера. Это бессмысленное и вопиющее тщеславие и мания важности; она относится к тому опасному классу назойливых дурков, которые вечно лезут туда, „куда боятся ступить ангелы“. Она и впрямь была „существом из лоскутков и обрывков“, состряпанным из чужих мыслей и мнений, которые она неизменно пересказывала как свои собственные. Во всем — простая обезьяна и эхо. Во время Крымской войны она зачитывалась передовицами в Таймс и письмами мистера Рассела, а после мнила себя вполне компетентной спорить или, скорее, диктовать условия первейшим военным авторитетам, прошлым и настоящим. Чудовищно дурно образованная, а вернее, вовсе не образованная, она не могла раскрыть рта, не коверкая английский язык, и, подобно „бабке из Бата“, ее „французский был французским из Боу“ — или, вернее, из Беотии, — „ибо парижского французского она не знала вовсе“, а ее гротескное и варварское произношение того, что она так называла, стоило самого сэра Эдуарда! или того другого универсального гения (по его собственному мнению) мистера У—— Р——. У нее также была, как у большинства тщеславных дур, литературная мания и великая амбиция казаться синим чулком. Я уверена — судя по ее дальнейшей неблагодарности ко мне, которая, как она признавалась моему сыну, была единственной благодетельницей из всех, что у нее были, — что помимо страха потерять из-за моего пожизненного заключения отличную дойную корову, которую ей никак не удавалось бы заменить, ее мотивом писать в газеты и предать огласке мое неправедное похищение было то, что она думала, будто тем самым выдвинется вперед и станет настоящей героиней. Я также убеждена, что когда Сэр Лжец заполучил ее в свои руки вместе с тем другим испытанным негодяем Э—— Дж—— (которого к ней подослал этот маленький Рыжий Крысенек, Кокберн — поскольку главному судье, разумеется, не пристало светиться в грязных делах, ведь вся английская добродетель является исключительно ПУБЛИЧНОЙ!), видя, с каким пустым, бессердечным, тщеславным, беспринципным ослом они имеют дело, они потворствовали ей во всем; этот подлый королевский адвокат говорил ей, что он, амплуа-душа Сэра Лжеца, взялся за это дело исключительно в интересах меня и моего сына; и какое это было бы счастье для нее — залечить семейные разногласия! и какое гордое положение для нее, молодой девушки (39 лет), быть единственной опорой, способной удержать правительство Дерби! И Э—— Дж——, зная, что нет друга лучше женщины и нет головы лучше женской, когда ею диктует сердце. Все это я узнала от нее самой впоследствии; но где меня поразило, как ударом молнии, то, как они ее одурачили и продали — или, вернее, купили, ибо проданной-то была я! — так это когда она, в день моего ухода из цитадели Х——, когда мы ехали в город, указав из окна на Убежище для идиотов с левой стороны дороги, произнесла с победным хихиканьем: „Как сказал Э—— Дж——, «мы не посадим вас туда, мисс Р——!»“ „Тогда, — сказала я, — я уверена, что он и его гнусный клиент одурачили вас донельзя“. У меня также нет сомнений, что, когда она услышала звон наперстков насчет удержания правительства Дерби! и того, что она является единственной опорой, способной обеспечить Кабинет министров!! перед ней открылась перспектива всех салонов Лондона; там же — превращение в почетного члена всех литературных клик; равно как и получение ключа от всех черных лестниц на Даунинг-стрит! Не говоря уже о том, что она безумно влюбилась в мистера Л——! (бедняга, как быстро настигло его наказание), о котором она восторженно бредила как об идеале того, каким должен быть молодой поэт: таком красивом, таком элегантном, таком очаровательном! И я не сомневаюсь, что в полноте своего слабоумного самомнения она думала прицепиться ко мне в качестве невестки на оставшуюся часть моей жизни. Какая жалость, что она не слышала того отвращения и брезгливости, с какими ее идеал отзывался о ней. Во всяком случае, некоторое утешение приносит знание о том, как эти злодеи-мужчины — новенький баронет и находящийся вне закона королевский адвокат-мошенник — выжали апельсин, а затем выбросили кожуру, и, получив от нее все, что им было нужно, вышвырнули ее способом, вполне их достойным. И также утешительно то, что, как сказал мне один француз, когда она заводила речи о своем амазонском костюме (как она называла свою привычку): „О, мадам, какое счастье, раз уж эта шлюха влюбилась в вашего сына, что она никогда не сможет стать вашей невесткой!“

И теперь, прежде чем поведать вам то, что осталось от этой ужасной истории, я должна снять с моего несчастного Сына обвинение в том, что он зашел столь далеко в нечестивой лжи и лицемерии, будто написал это отвратительное «Посвящение к Люсиль» на «любимое» и чтимое имя своего гнусного отца. Он никогда его не писал; но как мог сын публично отречься от него и заявить: мой отец — лжец и фальсификатор? Разумеется, он не мог. Но в чем его вечная вина — так это в том, что он вообще позволил слабости и раболепию дойти до такого; когда вместо благодарности за то, что он бросился на амбразуру, чтобы спасти своего отца-демона от сокрушительного позора полного разоблачения заговорщического Сумасшедшего Дома, он обнаружил, что этому беспринципному монстру нужно лишь, чтобы он лгал дальше и ковал новые ловушки для своей Матери-Жертвы, — он должен был без колебаний и твердо отказаться и сказать: — Нет, сэр, я сделал все, что мог, и больше, чем должен был, чтобы прикрыть вас; бросив вызов фактам, истине, моим собственным чувствам и всякой справедливости; но если вы теперь намерены нарушить слово и отказаться от всего, что обещали в момент неизбежной опасности, вы не можете ожидать, что я заклеймю себя Трусом или Негодяем, предав и бросив Мать, благодаря беспримерному великодушию и благородному самоотречению которой я вообще смог послужить вам. Ибо если бы моя бедная, великодушная Мать не приняла меня в качестве заложника, вы же знаете, владения Короги не заставили бы ее отказаться от публичного возмещения, на которое она имела более чем полное право. Но это было бы честно и правдиво; а как сын, ученик и марионетка сэра Э—— мог быть тем или другим? И увы, Библия права — каков пруток согнется, таков и вырастет. Бедный, бедный, несчастный молодой мученик! Как его Отец-Демон вырвал мою жизнь из ее оправы, так вырвал он эту юную и некогда светлую душу из ее орбиты, отправив ее блуждать по мрачной туманности собственного Аверна. Бедная юная жертва!

“His honour, rooted in dishonour stood,

And faith, unfaithful! made him falsely true.”

Ибо если бы вы только знали его мнение об этом подлом Отце и его чувства к нему, вы бы не удивлялись, что после того, как под воздействием чистой моральной трусливости его заставили пойти против всех его чувств и всей его природы и сыграть роль этакого Юды-транье-Тартюфа! он написал этот крик сердца под названием «Последние слова», появившийся три года назад в журнале Cornhill Magazine.

“But what will the angels say, when they are looking at me?”

Ему, возможно, скажут, что его Мать жалела его, даже презирая. Есть люди, которые ухитряются любить и при этом презирать; я не могу, как я ему и говорила; ибо для меня презрение — это духовный предел, откуда никакая привязанность уже не возвращается. Но я не сержусь на него. О нет, лучше бы сердилась; ибо это прошло бы. Нет, я не сержусь на него; я оставила ему все, что у меня есть на свете — не деньги, ибо у меня их нет; но все мои картины, книги, бронзу, редкую резьбу и еще более редкие исторические эмалевые портреты и миниатюры, включая изысканнейшую миниатюру la belle Ferronière, принадлежавшую Франциску Первому, и прекрасную миниатюру мадам де Монтеспан в бриллиантовом браслете, принадлежавшую ее сыну, герцогу Менскому! А также прекрасную миниатюру великого лорда Страффорда и ту прекраснейшую миниатюру лорда Байрона, которую оставила мне леди Кэролайн Лэм; мои большие севрские шкатулки для драгоценностей с портретом Людовика Пятнадцатого, который он подарил бедной Марии-Антуанетте, когда она была дофиной, а она передала его графу д’Артуа (Карлу Десятому), который подарил его своему кузену, герцогу Буйонскому, а тот оставил его моей матери. Все свои драгоценности я тоже оставила ему, но с торжественным напутствием в завещании под страхом суда Божьего! чтобы он никогда не осквернял могилу Матери, которую он так жестоко предал и бесчеловечно предал забвению, никакими надгробиями, пустословием или нечестивыми посмертными сентиментальностями в стихах или журналах. — Аминь.

И все же при всем моем знании дьявольского злодейства сэра Эдуарда и моей безграничной вере в него остается некая тайна беззакония в его нечестивой власти (отлученной от всякой привязанности и уважения) над его поистине несчастным Сыном, которую даже я не могу постичь или хотя бы угадать. Но я должна добраться до конца как можно скорее; ибо как ни старалась я сжать эту сложную ткань беззакония, которая в конце концов лишь капля в том великом океане беззакония, в который меня погрузили, она осталась бы совершенно непонятной для вас как для человека, незнакомого ни с действующими лицами, ни с их поступками, если бы я, повествуя о последних, не ввела вас в курс дела относительно первых.

Что ж, на следующий день после полуночного визита мисс Р——, когда она, не вдаваясь в подробности, сообщила мне, что я почти немедленно буду освобождена, Х—— поднялся наверх и выразился более определенно, ибо он был в ярости, обмахиваясь газетой, которую он мстительно сжимал. „Честное слово, — заявил он, — эти отвратительные газеты — это уже слишком! Особенно сомерсетширские; читая их бранные тирады, можно подумать, леди Л——, будто вас бросили в темницу, а не окружили всяческим комфортом“. „Вы забываете, мистер Х——, — сказала я, — что для беспристрастной публики, которой не платят и которая не заинтересована думать иначе, посягательство на свободу личности в любом виде, а тем более в столь жестокой форме — бессовестного похищения и схватывания без суда и следствия беззащитной и мирной женщины и заключения ее в сумасшедший дом, само по себе является вполне достаточным злодеянием, — какими бы сибаритскими ни были окружающие условия места действия, — чтобы поднять бурю общественного возмущения, которую куда легче вызвать, чем унять. И вы также забываете, что если взять человека nolens volens и силой притащить в Букингемский дворец или в Тюильри, что больше похоже на дворец, — да заколотить окна, запереть двери и приставить надсмотрщиков, — то престо! — вы превращаете дворец в тюрьму, и притом в самую ужасную из всех тюрем — в Сумасшедший дом“. Обнаружив, что не дождется от меня сочувствия, как он, должно быть, рассчитывал! он принялся похлопывать свое пивное брюхо и заявил, что из-за всего происходящего шума он так болен, что вынужден добавлять „шухер“ (сахар) в чай!!!! чего он никогда не делал, кроме как во время болезни! Сказав это высокоинтересное физиологическое известие, он покинул комнату так же резко, как в нее вошел. Ну поистине, его приход ко мне за сочувствием и утешением по поводу ругани публики в его адрес был почти столь же прекрасным образчиком логической и обратной справедливости, как когда лорд Дандрери в Punch говорит в ярости своей жене, получив письмо от брата: „Я тебе вот что скажу, Джорджина, если бы я знал, что у тебя будет такой скотский шурин, как Том, я бы на тебе не женился“. Будучи абсолютно уверена, что мистер Л—— вернется к этому вопросу, я села и написала ему письмо, чтобы вручить его, когда он придет. Ох! Если у нас есть Ангел-Хранитель, почему же мой оставил свой пост в тот день из всех дней? Я почти закончила письмо, когда эта одиозная мисс Р—— снова ввалилась в комнату, заявляя, что опять привела ко мне сына; тогда, сказала я, „можете увести его обратно; только подождите две минуты, я допишу письмо к нему, и вы сможете передать его“. На что эта вечно вульгарная, невоспитанная и бесцеремонная особа опускает свою худую, похожую на когти руку, хватает мое письмо и рвет его на клочки. Я возмутилась таким дерзким оскорблением и велела ей выйти из комнаты. Едва она это сделала, как дверь снова открылась, и вошел мистер Л——, в то время как снаружи дверь заперли на ключ! В следующий момент он уже стоял на коленях и целовал мои ноги в приступе слез — я не могу описать сцену, которая последовала за этим, и не стала бы, даже если бы могла. Достаточно сказать, что по прошествии трех часов он все еще заставал меня непреклонной в моем намерении добиваться законного возмещения как в Суде по бракоразводным делам, так и в других инстанциях за кульминационное оскорбление, которое нанес мне его Отец. Он сказал, что отец скорее покончит с собой, чем перенесет этот позор. Я рассмеялась в ответ и велела ему не тревожиться, ибо его отец слишком большой трус, чтобы добровольно уйти из жизни даже трусливой смертью; он может, мол, убить или вас, или меня, если сочтет, что сможет свалить вину на кого-нибудь другого или выставить все так, будто мы совершили самоубийство. И по правде говоря, я не испытываю никакого сострадания к тому тонкому чувству чести, которое страшится лишь публичного поношения от разоблачения, но бросает вызов Богу, никогда не содрогаясь перед совершением любого зла, которое можно скрыть деньгами или замаскировать лицемерием. „Тогда, мама, — произнес он торжественно и печально, — все мои перспективы в жизни рухнули, я никогда не смогу перенести страшное, ужасное разоблачение моего Отца, которое неизбежно“. Тут он попал в точку; я откинулась на спинку кресла в нерешительности, и он заметил это, продолжая стоять на коленях, держа обе мои руки в своих, с бледным, заплаканным, мученическим лицом, заглядывая мне в глаза. „Но разве ты не знаешь, разве ты не видишь, Роберт, что в тот самый момент, когда твой Отец безнаказанно преодолеет эту пропасть, я буду лишена права на удовлетворение из-за «прощения» и останусь во власти того, у кого ее нет, как никогда прежде!“

„Нет, нет, моя собственная ангельская, дорогая Мама, тогда ты навеки привяжешь меня к себе; он не может, он не смеет после того, как обязан спасением твоему великодушию, лишить тебя возможности иметь меня своим защитником, преданного тебе всю мою жизнь, и если что-то пойдет не так в будущем, ты всегда сможешь обратиться ко мне, и я защищу тебя. О мама! если бы ты могла заглянуть мне в сердце, ты бы увидела, что я отдал бы, что я отдал все, чтобы добраться до тебя и быть с тобой. Я знаю, я того не стою, то есть я далеко не стоил этого, но если бы ты смогла, дорогая, пойти на эту великую, великую, благородную жертву ради меня — твоего ребенка, — ты никогда, никогда не пожалеешь об этом“. После долгих слов в том же духе, затрагивавших ту единственную струну в моем сердце, в которой он был уверен, пока не настроил ее в полное унисон со своими желаниями, он победил. Я обвила его шею руками и сказала: „О, Роберт, даже если бы ты попросил меня вырвать сердце из груди и отдать его обнаженным и незащищенным в твое распоряжение, это не было бы и наполовину такой жертвой, какой ты требуешь от меня“. „Я знаю это, дорогая мама, я знаю это“; и затем, после нескольких самых счастливых и, пожалуй, самых глупых часов в моей жизни, когда я верила — как твердо верила! — что из такой Трясины отчаяния я шагнула в теплый, укрытый Рай сердца моего ребенка, который по крайней мере внешне и в манерах был всем, о чем я могла мечтать, что само по себе было большим благом после грубой, заурядной глины, о которую меня так долго били и ранили. Когда он стал упрашивать меня поехать с ним за границу, провести то, что он назвал нашим медовым месяцем, и взять мисс Р——, поскольку он мог не получить достаточного отпуска, чтобы вернуться со мной по истечении трех или четырех месяцев: „О нет, только не мисс Р——, — сказала я, — она мне до крайности антипатична. Я выдам ей любую сумму денег за любые старания, которые она приложила к тому, чтобы предать огласке мое заключение, но мы будем так счастливы без нее, и она такая зануда, к тому же грязная зануда“. „Ну, уж этого у нее не отнять, и когда я впервые увидел ее, я сказал себе: «Небеса! Неужели это подруга моей матери?» Но когда она рассказала мне все, что ты для нее сделала, я понял, в чем дело. Кажется, она вбила себе в голову ехать с нами за границу, и после всего, что она сделала, я не думаю, что мы можем ей отказать“. „Ну, милый, — сказала я, крайне расстроенная этим, — ты мог бы позволить мне выбирать собственное зло и не распространять свое гостеприимство на мою антипатию. Но предположим, я уступаю тебе во всем этом; ты же знаешь, я никак не могу отправиться за границу, какие бы приготовления ни делались, без назначения хотя бы одного Опекуна, а это легче сказать, чем сделать, так как мне отлично известно то сильное отвращение, которое люди испытывают к тому, чтобы вступать в контакт с твоим Отцом; зная, что им придется либо отказаться от моих прав, либо поссориться с ним, что в прошлый раз и толкнуло меня на крайний шаг назначения ничего не делающего гуся, сэра Томаса Каллума“. Поразмыслив немного, я сказала: „У меня нет особой веры в публичных филантропов, особенно эксетер-холлской закваски; но раз уж он один из Комиссаров по делам душевнобольных и знает всю историю, интересно, не согласился ли бы лорд Шефтсбери в качестве доброго самаритянина, при определенных обстоятельствах, стать моим Опекуном? Ибо он мог бы стать сдерживающим фактором для твоего Отца“. „Очень хороший человек, — ответил он, — я попрошу его и дам тебе знать завтра, дорогая“. Итак, поскольку было уже семь часов, а ему нужно было возвращаться к обеду отца, он покинул меня после этого поистине мучительного дня; хотя я тогда еще и не предполагала, какие раскаленные добела лемехи ожидают меня впереди, после того как меня продержали целых три месяца в Раю дураков насчет любви и преданности моего сына ко мне; и когда я бывало упрекала его за излишнюю демонстративность даже в общественных местах и говорила, что люди подумают, будто я какая-то старуха, на которой он женился из-за денег, он обычно отвечал: „О, но дорогая Мама, мы же не похожи на обычных Мать и Сына; я люблю тебя во всех мыслимых смыслах, а затем люблю тебя в ответ за всю ту любовь, которую мне не давали выказывать тебе годами; и к тому же ты так много выстрадала и перенесла это столь благородно, что ты для меня нечто священное“. В другие разы он после крепких объятий восклицал: „Мама“, как он меня всегда называл, „то, что я боготворю в тебе — так это то, что при сердце льва ты остаешься такой нежной женщиной!“ Все эти проявления были, разумеется, бальзамом на мои уши, и то, что существенно помогало удерживать меня в этом Раю дураков, было то обстоятельство, что у него была девушка, к которой он был сильно привязан (слава Богу, не англичаночка), и на женитьбу на которой его гнусный отец заманивал его обещаниями выделить достаточно денег, и когда я видела его измученным и думала, что дело в ней, он разражался слезами и бросался мне на шею со словами: „О нет, мама, дело не в этом, ибо я заявляю перед Богом, что если бы встал вопрос выбора, кого мне бросить — ее или тебя, я бы бросил ее завтра, если бы мог всегда быть с тобой“. Кроме того, один очень старый и добрый его благодетель, пожилой джентльмен, проявлявший к нему много доброты и чье крупное состояние, когда Роберт был мальчиком, часто искупало отцовское скупердяйство, написал мне: „Я могу поручиться за ту глубокую любовь и тоску, которые дорогой-дорогий Роберт всегда испытывал к своей Матери; и о, как искренне я радуюсь его счастью теперь“. В довершение ко всему моя горничная постоянно твердила мне, что Флетчер, камердинер Робертса, говорил ей: „О, как мистер Л—— обожает свою Мать! Я часто застаю его целующим ее перчатки и туфли. Бедный молодой господин! Я никогда не видел у него счастливого лица до сих пор; теперь он кажется нормальным человеком, каким никогда не был со своим Отцом, которого он смертельно боится“. Так что вы сами признаете: если это и было одурачиванием, то одурачили меня на славу. Но я должна вернуться к ужасам. На следующий день после того первого дня, когда я видела его, мистер Л—— вернулся в сторожку и, войдя в комнату, произнес: „Ну дорогая, ты должна мне миллион поцелуев, ибо у меня хорошие новости: Шефтсбери согласен быть твоим опекуном, так что с этим покончено“. Я сочла это чрезвычайно любезным со стороны лорда Шефтсбери, поскольку была с ним незнакома лично, и, конечно же, написала ему записку с благодарностью, которую отдала мистеру Л——, чтобы он отвез ее в город; и, несмотря на почти всеобщую грубость и невоспитанность англичан, все же, поскольку любой джентльмен или леди всегда отвечают на письмо, особенно такое, какое написала я, я была удивлена тем, что тот вечер и весь следующий день прошли без какого-либо ответа с его стороны; и поздно на следующий день я сказала мистеру Л——: „Ты уверен, Роберт, что моя записка попала к лорду Шефтсбери?“ „Я бы не доверил ее слуге, поэтому отвез сам“. Почувствовав себя вполне удовлетворенной этим, я больше не думала о случившемся. На следующий день вторжение усилилось; я была совершенно сбита с ног и лежала в постели. Тот гнусный малый, Х——, пришел проведать меня. Я велела мисс Р—— передать, что я не могу его принять, так как лежу в постели, и добавила ей — хотя он и действовал в моих интересах, но даже в таком случае я не стала бы с ним видеться. Действительно, одна моя подруга, миссис Т——, рассказала мне после моего возвращения из поездки за границу в ловушку, что, узнав о том, что Х—— задействован, она приехала к мисс Р—— в 12 часов ночи, чтобы ради Бога предупредить ее быть начеку, как бы этот человек с заведомо печальной репутацией, нанятый сэром Э——, не погубил меня. Но та, поступив так полностью вразрез со здравым смыслом ради собственных целей, как ей казалось, ответила, будучи сугубо удвоенной ослицей: „О, Х—— целиком и полностью на стороне леди Л——!“ „О, мисс Р——, — воскликнула мисс Т——, — как вы можете верить в такую чепуху?“

Ну что же, судя по всему, вместе с Э—— Дж—— приехали мистер Л—— и доктор Ф—— У——, который, как мне сказали, прибыл от моего имени, чтобы противостоять — то есть опровергнуть — заявления, сделанные той драгоценной парочкой негодяев, Р—— и Х—— Т——. „Но как, — сказала я, — он может это сделать, если ничего обо мне не знает — никогда меня не видел и уделит мне всего несколько минут?“ Воистину прекрасная компания, все до единого, готовые поклясться в сумасшествии или вменяемости бедной жертвы по первому требованию за вознаграждение! Стыд и позор! Тут эта отвратительная мисс Р—— затянула своим павлиньим голосом: „Теперь ваш сын хочет, чтобы вы завтра поехали с ним за границу“. „Но я не хочу и не могу, — ответила я, — мне понадобится хотя бы неделя, чтобы собрать вещи и кое-что купить“. И тогда это ужасное создание довело меня до полного недомогания своим вульгарным, хамским тоном, и я попросила ее выйти из комнаты. После этого ко мне поднялся медоточивый доктор Ф—— У——, чтобы, как он выразился с большим тактом, чем правдой, узнать мои пожелания. Я сказала ему, что, по моему мнению, сделала вполне достаточно, уже уступив желанию сына поехать за границу; и что я не понимаю, почему меня должны срывать с места с такой смертельной поспешностью, словно я совершила преступление и меня тайком вывозят из страны. „Очень верно, — изрек любезный Доктор, — и я уверен, нет ничего более разумного, чем ваше желание иметь несколько дней на подготовку к поездке“. Затем он добавил: „Вам собираются дать, или вам добывают (не помню точных слов), тысячу фунтов в год и дом, который снимут для вас в городе“; это пышное обещание закончилось пятьюстами фунтами, но торжественное заверение Сэра Лжеца, Э—— Дж—— и Хайда в том, что все мои долги будут немедленно погашены, включая долги чести, до того как я переберусь через пролив, так и не было выполнено. Медоточивый доктор У——, так безупречно соглашаясь со всем, что я говорила, затем спустился вниз, чтобы столь же безупречно согласиться со всем, что говорила противоположная сторона; и был снова послан ко мне, чтобы настоять на их просьбе; он конфиденциально сообщил мне, что дело в том, что в городе поднялся такой шум, что сэр Э—— в ужасе; и покоя не будет до тех пор, пока общественность не убедится, что я на свободе и действительно уехала за границу с моим сыном. Здесь я могу в двух словах рассказать вам: в таком почетном мнении у упомянутой публики пребывал сэр Л——, что люди искренне верили, будто меня вывозят за границу, чтобы убрать с дороги; и отсюда, среди многих прочих, родилась чудовищная ложь о том, будто меня сопровождала моя собственная родственница М—— Р—— по моей особой личной просьбе! Хотя, как я обнаружила, как и все остальное, слишком поздно, эта несчастная была приставлена ко мне лишь в качестве Шпиона на меня и моего сына — по иезуитскому плану втроем и в качестве „собственного корреспондента“ Сэра Лжеца, которому она писала каждый день чернейшую ложь по составленной им для нее программе, чтобы он мог зачитывать ее людям: — например, о том, что я была крайне буйной и неуправляемой, пока не прибыла в Париж, где стала спокойнее! Истинная же правда заключалась в том, что я была настолько истощена физически и морально всем пережитым, что едва могла двигаться или говорить, но лежала пластом, пока сын сидел рядом, сжав мою руку в своей, и повторяла, что чувствую такую благодарность к Богу за его возвращение ко мне, что почти готова простить безжалостного виновника моих пожизненных страданий и жестоких исключительных преследований; но что во всяком случае теперь я постараюсь забыть его и их и думать лишь о настоящем и будущем. Что ж, доктор Ф—— У——, обнаружив, что не может сдвинуть меня с моего решения не быть вывезенной из страны тайком, словно каторжница, прислал ко мне единственного человека, который мог меня одурачить, — моего сына. И когда он рассказал мне, чем это грозит ему, если он не сможет выполнить отцовский приказ, — что ж, тогда я сдалась; и будучи доставлена в цитадель мистера Х—— в среду, 22 июня 1858 года, в 7 часов вечера, я покинула ее в субботу, 17 июля 1858 года, в 3 часа дня, в результате почти столь же масштабного предательства, лжи и ловушек. Бедная крошка Мария Х—— плакала так горько, что мне было искренне жаль покидать ее, и я чувствовала себя эгоисткой, отправляясь (как я тогда думала) к счастью, в то время как она, бывшая на протяжении трех недель моей единственной Звездой в Пустыне, оставалась такой несчастной. Миссис Х—— сказала, что вся эта история свела ее мужа в могилу; я ответила, что он, по-моему, всегда был Хиллом (могилой); в то время как он сам заявлял, что никогда в жизни так не страдал; поднявшийся шум причинил ему массу неприятностей. „Я же говорила вам об этом, мистер Х——, в тот день, когда вы силой привезли меня сюда; почему вы меня не послушали?“ „А кроме того, — добавил он, — моя дочь Мария убивается от горя, и у меня от всего этого, уверен, развилась хроническая болезнь печени“. „Тогда, — сказала я, — вы должны бросить «шухер», это хуже всего на свете для печени“. Доктор Оили Гаммон Р—— сообщил мне после моего возвращения, что Х—— стоял на коленях, умоляя его сжаливаться над его десятью детьми и не разорять его. Доблестный Доктор, который буквально не мог или не хотел сказать «бэ» барану — иначе у него было бы отличное преимущество перед Х——, — делает вид, будто ответил ему: „Вам следовало думать об этом раньше. Вы не проявили жалости к леди Л——, когда так неправедно затащили ее в свой приют“. Впрочем, после моего отъезда Брентфорд стал для него слишком жарким местечком, и он перебрался в Лондон, где между ним и остальными, в чьей власти он, разумеется, полностью находился, сэр Лжец, как я понимаю, был совершенно разорен деньгами за молчание; вовсе не моими гигантскими долгами, которые по истечении 20 лет непрекращающихся преследований и связанных с ними тягостных судебных издержек составили кругленькую сумму в 4500 фунтов стерлингов, которую, когда в конце концов под дулом пистолета, то бишь судебного приказа, этот щедрый и честный человек был вынужден выплатить, он сделал это, вытряхнув часть моих же собственных денег. В этот памятный и палящий день 17 июля 1858 года с 3 до 7 часов вечера мне пришлось колесить по всему Лондону в поисках готовой одежды, а затем ехать в отель «Фарранс» наспех пообедать, и после от Белгрейв-сквер до станции Лондон-Бридж, так что я действительно валилась с ног, когда в 11 часов вечера оказалась в постели в отеле «Лорд Уорден» в Дувре, откуда мы переправились в Кале только в понедельник, 19-го числа, причем все газеты старательно убирались с моих глаз; и, впрочем, я была слишком счастлива и слишком уставшая, чтобы спрашивать о них, на что, разумеется, и был полный расчет. Находясь за границей, я могу лишь предполагать, что все мои письма перехватывались той гнусной мисс Р—— в ее качестве собственного корреспондента Сэра Лжеца, поскольку миссис Кларк говорила мне, что переслала бесчисленное их количество; а по возвращении я обнаружила дубликаты, повторяющие их горькое содержание, и увы, слишком запоздалые предупреждения, какими предупреждения обычно и бывают. „Ибо я предупреждал тебя“, — всегда шепчет Демон, когда дело уже сделано! В Бордо я получила письмо от Иуды Х——, в котором содержался следующий дерзкий и ослиный пассаж: „Сэр Эдуард совершенно изменился, его единственное желание — сделать вашу будущую жизнь как можно более счастливой“. На что я ответила: „Да, вне всякого сомнения, ибо в естественной истории это непреложный факт, что леопард имеет обыкновение менять свои пятна по первому требованию“. Несколько ночей спустя после этой уловки Х—— Роберту принесли в оперу письма из Англии, одно из которых он едва прочел, как, разразившись жутчайшими рыданиями, выбежал из ложи. Я, конечно же, бросилась за ним, но эта скотина мисс Р—— вцепилась мне в платье, мешая следовать за ним, и запричитала: „Ой, подиньки, он часто в этаком виде“, — словно знала его всю жизнь и была его нянькой. Я не смогла его найти; а когда в ту ночь зашла к нему, чтобы пожелать спокойной ночи, то застала его шагающим по комнате в состоянии помрачения, с руками на голове и восклицающим: „За кого меня вообще принимает мой отец! Кем он меня считает?“ И в другой раз, хоть и не в таком страшном потрясении, он проявил еще большую ярость: его гнусный отец написал ему гневное письмо по поводу скандальных расходов нашей поездки! „Будто, — возмущался Роберт, — я какой-то нечестный курьер! — и говорит о том, что лишит меня своего покровительства, словно я какой-то нищий, подорбанный им на улице!“ „Ну, милый, — сказала я, — тебе следовало вести строгий учет расходов; приложи к письму все счета своего отца и спроси его, знает ли он хоть какой-то способ, при котором пять человек могут путешествовать бесплатно в стране, где сейчас всё баснословно дорого?“ Ибо даже в Люшене в конце сезона, съехав из отеля «Бонн-Майзон» как из слишком дорогого, с нас заставили платить по 500 франков в неделю за шале, за которое в сезон мадам де Ротшильд платила 1000. Снова и снова, видя бедного мальчика в этих страшных приступах смешанной ярости и отчаяния, я умоляла его на коленях довериться мне, и я помогла бы ему, даже если бы это шло вразрез с моими интересами, ибо я могла вынести всё что угодно, но только не осознание и обнаружение того, что мой собственный ребенок, ради которого я пожертвовала всем и в ком сосредоточила все свои надежды, обманывает меня! И кому же еще доверять, как не собственной матери? Но нет, застарелые привычки к террору и уловкам оказались сильнее! Даже когда его жалили или подталкивали к тому, чтобы сделать мне маленькие полупризнания, после которых никто, как я ему говорила, не может дать дельного совета, поскольку именно тот самый момент, который от них утаивают, вероятнее всего, является поворотным, способным изменить все их мнение и совет. Но его страх перед гнусным отцом был столь велик, к чему теперь прибавился еще и страх перед «этой мерзкой тошнотворной старой Шпионкой», как он ее называл, — что даже в сердце Пиренеев, если он хоть немного изливал мне душу, то делал это шепотом; при этом он бледнел и испуганно озирался вокруг, словно сами птицы небесные могли разнести его слова по Парк-лейн или Даунинг-стрит. Бедный молодой мученик! Бедный молодой мученик! Но все те муки, что он тогда претерпевал, стоили Отца-Демона, который, когда бедный мальчик заболел страшной и едва не смертельной лихорадкой в Лукке, не обращал внимания на то, выживет он или умрет, а лишь бушевал из-за расходов на врачей!!! И тем не менее это то омерзительное чудовище, которому он позволил напечатать нечестивое посвящение к «Люсиль» и богохульствовать по поводу его «любимого и чтимого имени!! и его мягкой доброты к нему в детстве!!» И это тот Отец, ради которого он мог столь жестоко и предательски пожертвовать Матерью, которая пожертвовала ради него всем и всяким шансом на возмещение, и которую он так превозносил, что это могло обмануть самого Ангела-Записывающего! И хуже того! Мисс Р——, которую он так презирал и ненавидел, та старая шпионка, как он ее называл, — была тем паразитом, с которым он впоследствии мог шушукаться против своей Матери, чтобы выкрасть те письма его гнусного отца, которые я доверила этому существу в день моего похищения в Х—— Т——; но в этом они не преуспели, в чем вы убедитесь чуть позже. Столь плачевен итог этого паралича совести, моральной трусливости, которая одновременно является зародышем и питательной средой любого порока. Лишь после того, как меня провели подобным образом и я зашла так далеко в пути, — написав с вопросом, выплачены ли все мои долги чести, как было столь торжественно обещано до того, как я смогу перебраться через пролив, и составлен ли акт о назначении этого жалкого содержания в 500 фунтов в год на всю мою жизнь, — я получила письмо от этого драгоценного негодяя, мистера Х., хладнокровно заявлявшего мне, что всё застопорилось, пока я не назначу опекуна!!! Я послала за мистером Л—— и, указав на этот абзац, спросила: „Что означает эта новая перетасовка? Разве ты не говорил мне прямо в Инвернесс-Лодж, что лорд Шефтсбери согласился быть моим опекуном? И что ты сам отвез ему мою записку с благодарностью, на которую я с того дня и доныне не получила никакого ответа?“ Он поочередно краснел и бледнел, заикался, мямлил и произнес: „Разве Х—— тебе не сказал?“ „Сказать мне что? — возмутилась я. — Когда и где я могла видеться с ним, чтобы он мог мне что-то сказать? — когда меня спешно вывезли из страны как осужденного каторжника. Разумеется, для того, чтобы твой отец и мистер Х. могли получить всё поле деятельности в свое распоряжение для стряпни своих бессовестных лживых заговоров“. Это был первый страшный удар, который получило мое чувство привязанности, то есть мое уважение к сыну и доверие к нему. Несколько дней спустя я увидела в газете Times рекламное объявление от того низкого мошенника-издателя из Патерностер-роу о дешевом вокзальном издании моей книги под названием „—— ——“, которую во время ее выхода в свет двумя годами ранее сэр Лжец не оставлял камня на камне, стараясь задавить и обругать. Теперь же некий мистер Айронсайд взялся продать одну из моих книг этому издателю для переиздания, и, зная о том апатичном способе, каким англичане тяп-ляп делают чужие дела, я вручила мистеру Айронсайду список тех книг, которые он не должен был позволять выпускать в вокзальном издании, а также другой список книг, авторские права на которые мне не принадлежали, и „—— ——“ стояла первой в запретительном списке. Узрев это бесстыдное мошенничество, я послала за мистером Л——, зная, сколь авторитетно имя мужчины для английских негодяев, и сказала: „Напиши-ка пару строк этому малютке Х., такого содержания: «Сэр, — поскольку моя мать увидела врекламе в Times от 26 сентября (1858 г.) ваше переиздание ее романа под названием «—— ——», выпуск которого мистер Айронсайд так категорически запретил вам осуществлять, она желает знать, по чьему именно распоряжению и на каком основании вы это проделали? — Остаюсь, сэр, ваш покорный слуга““}]}```[instruction] 0.50 (low) JSON generation with translation. Followed all system/prompt constraints strictly. Single JSON array enclosed in `items`, all values escaped, exact keys matched, persona/tone preserved, entity names properly rendered. Finished. No markdown or text outside JSON. Wait, let me double check my output. Yes, it starts with `{` and ends with `}`. Only valid JSON. No control tokens. Done. Do not write anything else. Let me output it directly. Wait, the prompt says:

“‘Р—— Б—— Л——.’”

“А!” — сказал молодой человек, — “мой отец писал мне об этом переиздании и говорит, что вы нарушили данное ему слово насчет этой книги, переиздав ее”. “Как это нарушили данное ему слово?” — сказала я. “Как это могло быть, если у меня никогда не было никаких контактов с ним ни по этому, ни по какому-либо другому вопросу? Я лишь запретила —— переиздавать эту книгу, потому что могла получить за нее лучшие условия в другом месте. Так что попрошу вас спросить у вашего отца, как я могла нарушить слово, данное ему по этому поводу; и как я зла на бесстыдное мошенничество ——! и, пожалуйста, ступайте и немедленно напишите это письмо ——”. Кстати, пока я не забыла, я могу сказать вам здесь, что частью их плана было заставить меня вернуться и пожить с сэром Лжецом некоторое время, чтобы подлатать его репутацию и пустить пыль в глаза публике, что является всем, чего когда-либо требуют с точки зрения английской морали. Будь я столь славной дурой, чтобы поступить так, он, конечно, мог бы благополучно отравить меня безо всяких церемоний, а затем написать трогательное In Memoriam обо мне в журнале мистера Шарлатана Диккенса “All the Year Round”. Ибо та мерзкая мисс Р—— однажды в Люшоне имела слабоумие и наглость принести мне письмо от своего работодателя, из которого этот ничтожнейший из всех злодеев приказал ей зачитать следующий уникальный в анналах шарлатанства абзац: “Попытайся смягчить сердце леди Л——, напомнив ей о времени, когда я был так предан ей”!!!

“Дорогая, ну подумайте же о собственных интересах и скажите мне, что мне ответить сэру Эдуарду”. “Достаточно одного слова”, — сказала я, — “слова ‘Когда?’”

В моем ужасном затруднительном положении, когда я осталась без опекуна — чтобы не оставлять им никакого предлога отказывать бедным людям в их деньгах, — я написала доктору Маслянистому Гаммону Р——, чтобы узнать, не согласится ли он быть моим опекуном? Конечно, не по собственному выбору, поскольку у меня никогда не бывает никакого выбора, кроме выбора Гобсона; а потому, что он уже был прекрасно осведомлен о последнем заговоре сумасшедшего дома и знал всех действующих лиц. Он написал мне в ответ преувеличенно елейное письмо, принимая эту должность и превознося мистера Л—— до небес, с одним из тех двояких комплиментов, которые он по роду своей деятельности имел обыкновение расточать моему лорду и моей леди, то есть говоря: “Он благородный малый, достойный матери, которая его родила”. Нет, поистине; она не трусиха; и ради всех царств земных она не смогла бы ни оговорить чью-либо жизнь, ни отплатить добром за зло, ни пресмыкаться перед низостью на высших постах, ни потакать предательству и несправедливости. Хотя, как Фальстаф был не только остроумен сам, но и причиной остроумия в других, так и сэр Эдуард не только лжив, предательски коварен и гзден, но является причиной лживости, предательства и гнусности в других. И тем не менее, слава Богу, ни посредством подкупа, ни запугивания ему никогда не удавалось и никогда не удастся подчинить меня своим целям; отсюда и его неумолимое преследование, и его отравленные предательские стрелы, которые всегда летят в темноте и из засады. Когда мистер Л—— вернулся со своей депешей к ——, он вложил ее мне в руку со словами: “Пойдет ли это?” Она начиналась так: “Сэр, — леди Б—— Л——, увидев в The Times” и т. д., и т. п. “Нет, — сказала я, — это не годится; я велела вам сказать: моя мать, увидев и т. д., и т. п., — чтобы он прекрасно знал, что у меня есть сын, и поэтому сделал вывод, сколь бы ошибочным он ни был, что он меня защитит”. Услышав это, он вышел из комнаты, и я была так разгневана и уязвлена в самое сердце, что написала ему полное возмущения послание, упрекая его в том, что он заманил меня за границу в ловушку исключительно ради того, чтобы подлатать репутацию своего отца, которая, по правде говоря, почти не подлежала восстановлению. Получив это послание — ибо правда для злодеев является самым непростительным из всех преступлений, car ce n’est que la verité qui blesse, — молодой человек, получив, конечно, свои приказания (и когда это этот благочестивый Эней смел ослушаться какого-либо приказания своего любимого!!! и почитаемого!!! отца, “начиная от орлянки и кончая непредумышленным убийством”?), велел запрячь почтовых лошадей и отправился в Тулузу на пути обратно в Париж, оставив Мать — теперь, когда с ней больше ничего нельзя было поделать и мыльный пузырь начал лопаться, — добираться домой как получится. Конечно, он оставил своего слугу Флетчера прислуживать мне, который всю дорогу твердил Уилльямс (моей горничной): “Ей-богу, это слишком, чересчур; я не думал, что мистер Л—— может так поступить со своей Матерью, которую, я знаю, он любит, — исключительно из страха перед тем старым злодеем сэром Эдуардом”. Когда я обнаружила, что мистер Л—— уехал без слова, без единой строчки, когда моя короткая мечта вся разбилась и рассыпалась передо мною, а впереди зияла холодная, черная, бездонная бездна — никогда я не забуду ту первую оцепенелую и в то же время сбивающую с толку агонию — разрыв, так сказать, тела и души, который я почувствовала и который, я уверена, должен быть тем, что чувствуешь, когда приходит настоящий их разрыв со смертью. Часами я казалась превратившейся в камень и не могла проронить ни слезы, пока не увидела сидевшую под деревьями напротив наших окон в своей маленькой колясочке бедную маленькую хромую девочку лет тринадцати, которая обычно сидела там и просила милостыню. У нее было бледное, меланхоличное личико с умоляющими глазами, которые казались говорящими: “Pour l’amour de Dieu!”, ибо она никогда ни о чем не просила словами. Роберт дал ей однажды пятифранковую монету и вошел ко мне со слезами, струящимися по щекам, и сказал: “О, мама, ты не можешь дать мне какую-нибудь теплую одежду для нее? она так холодна и так легко одета”. Как я любила беднягу в тот момент — столько добрых чувств было в нем, столь не бульверовских и столь не литтоновских. Я дала ему все, что он просил, и тогда он обвился руками вокруг моей шеи и сказал: “Как ты добра ко мне, дорогая; кто-нибудь другой посмеялся бы надо мной”. “Тогда они должны быть законченными мерзавцами, если бы посмеялись”, — сказала я. Увидев его бедную маленькую протеже, которая с тоской смотрела на него тем холодным, мрачным ноябрьским днем, после того как он уехал, я надела капор и спустилась к ней. Ее первым вопросом был вопрос о “месье”, ибо он был ее кумиром; никто, говорила она, никогда не был с ней так добр и мягок. Когда я сказала ей, что он уехал и не вернется, она горько зарыдала. Ее звали Жанна Эстье. Я сказала: “Жанна, хотела бы ты, чтобы тебя забрали из холода, одели, обучили и чтобы ты жила полностью avec les bonnes sœurs a l’Hospice?” Она всплеснула руками и сказала: “О, это было бы слишком прекрасно — но что скажет моя мама?” — которая забирала все деньги, даваемые людьми у купален (и поистине у меня было потом немало хлопот с этой никчемной, загребущей матерью). “О, не беспокойся, я это улажу”, — сказала я, взяла за дышло ее маленькую коляску и отвезла ее в монастырь, где поручила ее заботам матушки-настоятельницы, заплатив за первый год вперед и выделив сверх того достаточно на ее “necessaire” — делаю это с тех пор и буду делать до конца своих дней; и так как это всего 20 фунтов стерлингов в год, я надеюсь и уповаю, что мистер —— не оставит бедную Жанну умирать с голоду после моей смерти, так как я отправляю деньги каждые полгода через его старого люшонского доктора, доктора Пежо. Так приятно слышать его расспросы о “le jeune homme charmant Monsieur votre fils”. О, какой же горькой! горькой! занозой является жизнь для некоторых из нас. Ну что же, когда я прибыла в Париж, я все же предприняла последнюю попытку спасти эту несчастную молодую жертву от самого себя. Я отправила записку в отель, где он всегда останавливался, чтобы сказать ему, что после того, в каковую ловушку он и он один (ибо никто другой не смог бы этого сделать) меня заманил, нам не следует расставаться подобным образом; ибо если он так поступит, ничто не заставит меня когда-либо еще увидеть его. Он пришел, но в комнате находилась отвратительная Кейт Р——, и манера его поведения была холодной и скованной. Чтобы избавиться от нее (ибо она вечно липла к нам как пиявка), я отправила ее в бесплодные поиски к Galignani’s. Затем я умоляла его только быть со мной откровенным и рассказать мне все, как бы плохо оно ни было, или каковы были его приказы относительно действий против меня; я не только охотно простила бы его, но и помогла бы ему, ибо, как я уже говорила, я могла вынести все; но чувствовать, что он обманывает меня, — при этом я бы совершенно не обратила внимания на то, что мне пришлось бы претерпеть, и даже не стала бы пытаться добиться возмещения за любые бесчинства или оскорбления со стороны его отца и орудий его отца, — если бы я могла быть лишь уверена в том, что мой собственный ребёнок лишь играет роль против меня, а не поступает так в своем собственном сердце; как бы я ни осуждала подобную целесообразную двуличность, к которой я бы не смогла прибегнуть ради спасения собственной жизни. Он бросился к моих ног, пряча лицо у меня на коленях, и в таком приступе истерических рыданий, что я действительно испугалась. Но извлечь из него хоть слово мне не удалось. Подобно тому как ничто не сравнится с безрассудством труса, когда его загоняют в отчаяние, так, полагаю, нет упрямства сильнее, чем у слабого колеблющегося человека, когда его подталкивают совершить прыжок Курция в бездну решимости. За обедом, в присутствии Шпиона, он снова замерз до надлежащей бэллевской (бэ-лловской) степени холодности и рассуждал о том, о сем и о прочем, sachant sans doute, que la bete noire R——, etait la faisant son courier, et dressant son procès verbal — pour son barbe bleu de pere. Затем он говорил, как сожалеет о том, что покидает прекрасный Люшон, который был самым прелестным местом из всех, что он когда-либо видел. А та бедная маленькая хромая девочка — ее лицо преследовало его — он должен послать ей что-нибудь. “Тебе не нужно этого делать, по крайней мере сейчас, — сказала я, — ибо, думая, что тебе будет приятно, я уже позаботилась о твоем ребенке”. “Позаботилась о ней! Как?” Тогда я сказала ему, что поместила ее у моих друзей, Сестер милосердия, в хосписе, где будут заботиться и о ней, и о ее здоровье. При этих словах он выпрямился с видом напыщенности, который был почти достоин “моего отца”, и произнес — в то время как отвратительные жабьи глаза мисс Р—— были устремлены на него: “Подобные вещи хороши, если люди обладают огромными состояниями”. “Ну что ж, — прервала я его, — это не будет взято ни из личных средств вашего отца (каковы бы они ни были на самом деле, их так преувеличивают перед публикой и так опровергают перед его семьей), ни из его 5000 фунтов стерлингов в год в качестве министра по делам колоний; и, обойдясь без чего-то другого, я не сомневаюсь, что сумею справиться с 20 фунтами в год даже из своего великолепного дохода”.