«Нельзя выиграть»

«Зачем приходишь сюда?» — спросил он на очень хорошем английском.

«Ищу Чу Чи, парень-китаец, мой друг. Мы приехали Ванкувер воскресенье утро в крытый вагон. Перед этим — сидели скукум-хаус. Скукум-хаус не очень „скукум“, когда мы прибыли Ванкувер — очень холодно, очень голодно. Чу Чи велел приходить этот дом. Ладно — я пришел. Теперь иду. Прощай!»

Он молчал, лицо его оставалось непроницаемым. Я знал о недоверии китайцев к белым людям и понимал, что у них на то масса веских причин, поэтому не обиделся и не расстроился. Он защищал своего соотечественника, и я уважал его за это. У самой двери я сделал последнее шпильку. «Мой друг велел идти ваш дом; я пришел. Ты думаешь, я „лук чже“ [полицейский]. Ты очень умный человек. Ты думаешь, я полицейский. Ладно. Прощай!»

С меня было достаточно для этого невозмутимого китайца. Он выскочил за мной и, догнав, тихо произнес: «Ты не „лук чже“; ты хороший человек. Иди „фи фи“ (быстро)».

Я последовал за ним в следующий квартал, затем свернул в узкий темный проход между зданиями и поднялся по шаткой лестнице, где он постучал в дверь. Старик впустил нас и забаррикадировал вход. Помещение представляло собой большой чердак. Туманный воздух был горячим, духота стояла невыносимая, и всё это было пропитано традиционными китайскими запахами — опиума, табака, рыбы и сохнущей сырой одежды. Китайцы стряпали, ели, курили опиум, резались в азартные игры или спали на отгороженных занавесками ярусах нар, тянувшихся вдоль стен. Мой проводник явно был лицом влиятельным. В комнате воцарилась тишина, и многие китайцы застыли в почтительных позах.

Он сбросил паршивую старую кошку со сломанного стула у большой печи посреди комнаты и велел мне садиться. Бросив пару отрывистых гортанных фраз в адрес впустившего нас старика, он растворился в дымной пелене. Азартные игры и болтовня возобновились. Кто-то из китайцев помладше проходил мимо и с любопытством поглядывал на меня.

Я сидел у печки и с интересом наблюдал за происходящим. Старый китаяц — ему должно было быть за шестьдесят — торопливо прошаркал мимо меня с курительными принадлежностями и разложил их на соседних нарах. Его била «йен-йен», опиумная зависимость. Его иссохшие, похожие на когти руки дрожали, пока он лихорадочно скатывал первую «пилюлю», крупную. Его пылающие глаза пожирали ее. Полузапекшуюся, он водрузил ее на место и, повернув трубку к лампе, жадно втянул дым в легкие. И вот с долгим, благодарным выдохом дым выпускается, сведенные судорогой конечности расслабляются и вытягиваются, курильщик испускает вздох облегчения, а руки, уже не дрожащие, с более уверенным мастерством берутся за новую «пилюлю». Эта уже меньше, скатана и сформирована аккуратнее, прожарена лучше и втягивается медленным, «долгим затягом». Каждая следующая пилюля мельче, тщательнее подрумянена над лампой и выкуривается с нарастающим удовольствием. Наконец коробочка из рога, «хоп той», пустеет. Последняя пилюля завершена идеальным движением и росчерком, бамбуковая трубка откладывается с ласкающим касанием, лампа задувается легким дыханием, и поклонник, мягко вздыхая, сворачивается калачиком в ожидании сладких снов.

Я был так увлечен наблюдением за волшебным превращением старика из разбитой развалины в спящего херувима, что возвращение главного китайца ускользнуло от моего внимания. Он тронул меня за плечо, и я последовал за ним в маленькую комнату в заднем углу чердака, где обнаружил Чу Чи. Он неловко пожал мне руку. Свой английский он почти забыл. Всё, что он смог вымолвить, было: «Ты хороший человек, ты хороший человек».

Главный китаец был человеком дела. Он извлек несколько американских золотых монет. «Я платить тебе. Чу Чи вернет мне со временем».

Я объяснил ему, что пришел вовсе не за деньгами; что я здесь ради встречи с Чу Чи и знакомства с его друзьями, и если мне когда-нибудь понадобятся деньги или помощь, я сам попрошу об этом и рассчитываю на нее.

«Ну что ж, — произнес он, пряча золото обратно в карман, — тогда я даю тебе китайское письмо к человеку нашей компании. Придешь в мой магазин завтра вечером».

Он удалился, а Чу Чи настоял, чтобы я пошел с ним и познакомился с его «кузенами». Мы пересекли город и направились в прачечную, где меня приняли по-королевски. Чу Чи был единственным китайцем, знавшим пару слов по-английски, но вечер удался на славу. Они выставили свое лучшее спиртное, личи, самые изысканные сладости и лучший чай. Достали приборы для опиума, и Чу Чи скатал и поджарил для меня пилюлю, которую я выкурил просто ради поддержания компании и дружелюбия. Пилюля сморила меня сном. Мне постелили на нарах, и остаток ночи я мирно и безопасно проспал среди своих друзей. Утром я попрощался с Чу Чи и больше его не видел.

В ту ночь, не имея других занятий, я заглянул в китайскую лавку. У босса мое письмо было готово. Поблагодарив его, я сунул его в карман и больше о нем не вспоминал. И тем не менее именно то письмо вытащило меня из лап правосудия в ночь, когда меня застали на краже, скрутили, связали по рукам и ногам и усадили ждать «воронка».

Я до сих пор поражаюсь, почему я не завязал со своим воровством прямо тогда и там. Я оказался в сплошном выигрыше. Мне удалось избежать верного обвинения и приговора. Я мог бы вернуться на «американскую сторону», и канадские власти были бы только рады избавиться от меня. И всё же мысль свернуть на правильный путь, остепениться и начать всё с чистого листа даже не посещала мою голову. Вероятно, юношеское самодовольство, которое есть не что иное, как уверенность от невежества, нашептывало мне, что я смогу обыграть систему, которую сам же знал как порочную и полную опасностей. Поэтому, не останавливаясь для подсчета барышей или подведения итогов, я беззаботно огляделся в поисках новых начинаний. Мои деньги стремительно таяли, нужно было добыть еще; и ночи напролет я рыскал по городу с единственной целью — высмотреть хоть что-нибудь, с чем смог бы справиться в одиночку.

обывателю трудно объяснить гордость профессионального вора. Тем не менее она у него должна быть, иначе он стал бы воровать собственную одежду, зажимать плату за пансион и клянчить в долг без мысли вернуть. Он не занимается этим изо дня в день, но изо дня в день идет на риск и гордится тем, что держится на плаву и сам расплачивается за то, что ему нужно. Всё это неправильно, конечно, но такова реальность. Будь у меня мозгов хоть на грош, я бы взял сотню долларов у главного китайца в истории с Чу Чи, уехал бы куда-нибудь, устроился на работу и попытался поступать по совести по отношению к себе и другим. Но нет, я был законченным ремесленником; я прошел долгий и тщательный ученический путь; профессиональная гордость — не знаю, как еще это назвать — не позволяла мне взять деньги китайца за спасение его от нашего общего врага, закона, и я отправился добывать средства по-своему.

Я был неправ. Я знал, что поступаю неверно, и все равно упорствовал. Если это вообще поддается какому-то объяснению, то вот оно: с того дня, как я ушел от отца, моя судьба была связана — или я сам связал ее — с криминальными людьми. Я не провел ни единого часа в обществе честного человека. Я жил в атмосфере краж, воровства, преступлений. Я мыслил категориями краж. Дома строились для того, чтобы их грабить, граждан — чтобы обчищать, полицию — чтобы избегать и ненавидеть, стукачей — чтобы наказывать, а воров — чтобы заводить с ними дружбу и защищать. Таков был мой кодекс; кодекс моих товарищей. Это была атмосфера, которой я дышал. «С волками жить — по-волчьи выть».

В своих скитаниях по Ванкуверу я встретил знакомого из Солт-Лейка. Он с женой были изгнаны из мормонского города и не могли безопасно вернуться, пока не «уладят кучу неприятностей». Он бросился мне на шею со словами: «Как раз тот парень, которого я ищу! У меня для тебя есть легкое дельце; тут прокола быть не может». Он пригласил меня к себе, в снятый ими коттедж. Оба они оказались «курильщиками», и за трубкой опиума он растолковал суть «легкого» дельца.

Его жена, покупая банку опиума, расплатилась с китайцем-лавочником крупной купюрой. Когда тот ушел в подсобку за сдачей, она заметила, что деньги он хранит в коробке под полом. Позже она сделала еще одну покупку и подтвердила свою догадку.

«Вот и всё, — заявил он. — Тебе нужно только пойти и забрать их».

Я проверил информацию и обнаружил, что его рассказ — не просто розовые фантазии опиумного наркомана. Лавочник, пожилой китаец, действительно держал выручку в коробке под полом, но по ночам спал прямо на ней, а в соседней комнате на нарах ночевало с дюжину китайских прачек. Легкой добычей это мне вовсе не казалось. Я убедился, что деньги там есть и что проникнуть в помещение я сумею, но это было единственное, в чем я мог быть относительно уверен.

Жена моего приятеля оказалась женщиной изобретательной. «Усыпи его хлороформом, это проще простого. Я достану тебе хлороформ», — заявила она.

Насчет этого я сомневался. Я был практиком, в хлороформировании людей не смыслил ничего. Санк за все время ни разу не упоминал хлороформ, хотя в кражах разбирался отлично. Пытаясь отыскать в памяти хоть какие-то ориентиры, я вспомнил болтливого типа из Чикаго в притоне Калифорнии Джека, который с воодушевлением рассказывал мне про свой «эфирный набор» — как он впрыскивал жидкость через замочные скважины, вырубая жертв перед проникновением в их комнаты, как усыплял хлороформом спящих женщин, прижимая к их носам смоченный платком тампон, и как сдергивал с их пальцев кольца, пока они находились в полубессознательном состоянии. Я припомнил, что его речи звучали как-то фальшиво и что в конце он занял у меня два доллара и так не отдал. Я давным-давно списал его со счетов как кабинетного взломщика, читателя и пересказчика криминальных историй, приукрашенных и разукрашенных ежедневной преданностью бамбуковой трубке.

И всё же его рассказ засел у меня в голове. Что-то в этом могло быть. У старого китайца там лежали деньги; они мне были нужны. Я стремился учиться. Хлороформ казался единственным выходом, и я решил рискнуть. Я в последний раз осмотрел место. Это была одноэтажная лачуга между двумя крупными зданиями. Кладовая впереди с длинным прилавком и заставленными товаром полками по обеим сторонам, а прямо за ней — комната поменьше, где лавочник спал на тюфяке. Я убедился в этом наверняка, разбудив его рано утром ради мелкой покупки. Большая задняя комната вмещала китайских рабочих прачечной.

Жена моего приятеля раздобыла хлороформ и чистый платок. Я мысленно проиграл весь процесс от начала до конца и, чувствуя себя относительно уверенно, перешел к делу. Незапертое окно позволило мне проникнуть в комнату с нарами, где я отпер черную дверь на случай отступления.

На длинном столе посреди комнаты тускло горела металлическая лампа в плошке. Уставшие прачки громко храпели и тяжело дышали. То тут, то там из-под занавески свисала мускулистая смуглая рука или торчали ноги. Дверь в комнату старика была открыта, и я простоял там добрый отрезок времени, пока не научился вычленять его спокойное, ровное дыхание из общего хора хрипов, стонов и храпа в дортуаре. Я надеялся застать его лежащим на спине. Сам не знаю почему, но в моих мысленных репетициях он лежал именно так. И точно, он оказался в том же положении, посапывая как младенец.

Держа носовой платок на вытянутой руке, я обильно смочил его хлороформом и вернул бутылочку в карман. Затем я опустился на колени рядом с ним и поднес платок к его ноздрям. От первого же вдоха он беспокойно зашевелился и медленно перевернулся лицом к стене. Такого поворота я не ожидал. Я был уверен, что дозы недостаточно; он снова задышал ровно. Надо дать ему еще. Протянув руку над ним, я поднес состав к его носу, как и в первый раз. Едва уловив запах, он отпрянул, перевернувшись лицом ко мне, но все еще спал.

Я встревожился. Эта возня из стороны в сторону вот-вот разбудит его. Я подумывал бросить все это и тихо уйти. Мое сердце колотилось от напряжения. Казалось, оно росло и расширялось, пока не заполнило всю грудь и чуть не остановило дыхание. Я должен довести дело до конца. На сей раз осторожно, обеими руками я поднес платок к его лицу. Теперь его тело нервно задергалось. Дыхание стало тяжелым. Я был уверен в успехе и поднес платок ближе.

С криком, разбудившим каждого китайца в спальном помещении, он сел на постели и, вскинув руки, вцепился когтистыми пальцами в мою одежду.

Полагая, что его собираются убить, старик отчаянно и с воплями сопротивлялся в паническом страхе. Предчувствуя неминуемый арест с поличным, я отчаянно пытался его придушить. Шум нашей борьбы разбудил спящих в задней комнате, и я услышал их испуганные крики, когда они выскакивали из нар. О деньгах я уже не думал; речь шла о том, как убраться отсюда. Как только старик выбился из сил и я уже почти вырвался из его лап, несколько самых дерзких китайцев из задней комнаты ворвались внутрь. Мне врезали по голове так, что я наполовину отключился, и они набросились на меня стаей волков, обрушив град пинков, пощечин, тычков и царапин. Все произошло быстрее, чем я это описываю. Я лежал на спине на полу: двое китайцев прижимали к земле каждую из моих рук, двое сидели на каждой ноге, а еще один зарылся обеими руками в мои волосы. Все они галдели наперебой. Затем кто-то принес лампу, и меня стали с любопытством разглядывать, как какого-то странного, страшного монстра, угодившего в ловушку.

Старик, уже оправившийся от схватки, отдал резкий приказ. Невысокий, мускулистый китаец с узловатыми ногами ушел в заднюю комнату и вернулся с веревкой. Меня аккуратно приподняли, посадили и прижали руки к бокам, пока парень делал пару полуузлов вокруг моего туловища, надежно меня опутывая. Затем веревку протянули к моим щиколоткам, где он ловко завязал еще какие-то диковинные и замысловатые китайские узлы, и я оказался полностью обездвижен — исцарапанный, в синяках, кровоточащий и задающий себе вопрос: отправят ли они за полицией или прикончат меня на месте.

По очередному приказу босса они подняли меня на ноги и усадили на ящик в углу небольшой комнаты. Теперь они стояли рядом, молча разглядывая меня. Старик сидел на своем топчане. В комнате пахло хлороформом, но он, казалось, ничуть не пострадал от того, что успел вдохнуть. Наша борьба, вероятно, выветрила из него всю дурь. Он поднял с пола упавший платок и понюхал его.

Протянув его в мою сторону, он спросил на сносном английском:

Что-то подсказало мне, что шанс у меня еще есть. Я решил сказать старику правду. «Лекарство», — ответил я.

«Зачем лекарство?»

«Усыпить тебя».

«Зачем усыплять?»

«Думаю, может, забрать твои деньги».

«Откуда ты знаешь про мои деньги?»

«Я приходил в твою лавку; присматривался».

Он встал, скатал свои одеяла и, приподняв небольшой люк в полу, открыл свой ящик и убедился, что к нему не прикасались. Все снова заговорили. Я услышал роковые слова «лук чхе», «лук чхе», что означает «полицейский».

В отчаянии я закричал: «Нет, нет, нет лук чхе. Он нехороший. У меня много хороших китайских друзей. Я хороший друг Чу Чхи, китайца. Раньше — Чу Чхи сидел в тюрьме («скукум-хаус»), я привез его в Ванкувер. Я хороший человек». Я вспомнил про свое китайское письмо и отчаянно закричал: «Посмотри мой карман; увидишь китайское письмо; оно хорошее письмо. Посмотри мой карман».

Имя Чу Чхи подействовало на них как заклинание. Они умолкли и внимательно прислушались к моим словам. Я был связан так, что не мог добраться до нагрудного кармана, где лежало письмо, но умудрился коснуться его пальцем. «Посмотри мой карман», — безумно кричал я старику.

Он подошел туда, где я сидел на ящике, и осторожно запустил пальцы в карман, вытащив письмо. При свете лампы он долго и внимательно изучал его. Затем его читали другие, и перепалка началась снова, а я сидел, прислушиваясь к роковому «лук чхе» и представляя себя обратно в той тюрьме, откуда я так недавно сбежал. Босс тем временем раздобыл ящик и уселся напротив меня с письмом в руке и задумчивым, озадаченным выражением на своем кожистом, морщинистом старом лице. Остальные китайцы стояли позади него, снова притихнув. Я понял, что меня будут судить или допрашивать, и, надеясь на благополучный исход, начал придумывать хоть какое-то оправдание.

Его обличительные слова впились в меня, как кислота. Они были полны презрения. Меня бросило в жар от стыда и растерянности. Постучав длинным костлявым пальцем по письму, он произнес: «В письме говорится, что ты хороший человек. С какой стати ты хороший человек?»

Это были короткие, простые слова, требовавшие прямого ответа. Бесполезно пытаться обмануть этого старика после того, как пытался его ограбить. Бесполезно разводить сопли и вымаливать пощаду. Я видел, что он презирает меня как грабителя, ночного вора, и решил не навлекать на себя еще большего презрения жалким и испуганным хныканьем. Я ответил ему так, как, по моему мнению, ответил бы он мне, окажись мы в случае чего на противоположных местах.

«Может, я хороший человек, — сказал я. — Может, плохой, я не знаю. Долгое время полицейский доставлял мне много хлопот. Долгое время я сидел в тюрьме. Потом я приехал в Ванкувер. Денег нет, есть нечего. Я увидел твои деньги, я пришел в твой дом украсть твои деньги. Не получилось; ты меня поймал. Ты отправишь меня в тюрьму, я долго не вернусь домой. Лучше убей меня сейчас. Полицейский говорит, что я плохой человек; много китайцев говорят, что я хороший. Может, хороший человек, может, плохой; я не знаю».

Я говорил твердо, прямо глядя ему в глаза, и завершил свою защитную речь с такой силой и чувством, с какими никакой адвокат никогда не выступал в защиту жизни клиента. Лицо его было бесстрастным, как доска. Его маленькие коричневато-черные глазки впились в мои, но я не видел в них никакой надежды. Я даже не мог понять, понял ли он то, что я сказал. Долго изучая меня, он повернулся и бросил что-то одному из своих парней. Тек ушел в спальное помещение и вернулся с тяжелым тесаком для разделки мяса, каким китайцы рубить свинину и птицу. Еще один приказ — и меня вместе с ящиком подняли из угла и перенесли на середину комнаты. Китаец с тесаком встал у меня за спиной.

Внутри у меня все словно оборвалось. Я попытался что-то сказать старому боссу, но слова не шли; они просто перекатывались в горле. Старик буравил меня взглядом, как черный уж «завораживает» птицу. Внезапно он издал короткое, резкое восклицание, похожее на «Чут». Я отвел глаза от его взгляда и зажмурился, приготовившись к роковому удару, который, как подсказывал мой виноватый разум, вот-вот обрушится на мою голову сзади. Удар не последовал, но я и так был едва жив и качался на ящике до тех пор, пока китайцы не поддержали меня. Я почувствовал возню у своих щиколоток и открыл глаза: узлоногий парень стоял на коленях у моих ног и развязывал узлы. Когда веревку сняли, я повернул голову и увидел парня, стоявшего за моей спиной с тесаком наготове — он был готов зарубить меня только в том случае, если я затею что-то неладное. Кто-то протянул мне шляпу. Я надел ее и встал, медленно и с трудом. Старик махнул рукой в сторону задней комнаты.

«Уходи», — строго приказал он.

«А мое письмо?» — робко и уважительно спросил я.

«Больше никакого письма», — ответил он, скомкав его в руке.

Китайцы расступились, когда я направился в спальное помещение, чтобы выйти через заднюю дверь. Мне было стыдно, униженно, я весь горел от растерянности. Вернувшись, я снял шляпу и, повернувшись к старику, поднял правую руку.

«Если я еще хоть раз ограблю какого-нибудь чайнамена, пусть я сгнию в канаве». Я был так увлечен выражением своей благодарности, что забыл свое китайское наречие.

Он не понял ни слова из этого, я уверен, но снова указал назад. «Уходи».

Я вышел, приниженный и пристыженный. В переулке я швырнул бутылочку с хлороформом о стену здания, и ее звонкий удар несколько облегчил мои чувства. Это был мой первый и последний опыт использования хлороформа в качестве подспорья при взломе. Как средство для усыпления спящего человека без его пробуждения, утверждаю я, вопреки мнениям писателей-романистов и бахвалящихся воров, «это невозможно сделать». Добрался до домика моих друзей из Солт-Лейк-Сити, которые меня пристроили, и доложил о своем катастрофическом и унизительном провале. Если бы они были склонны испытывать хоть какие-то сомнения по поводу моего рассказа, мой внешний вид рассеял бы их окончательно. Я был исцарапан, исцарапан когтями, в синяках, а на голове красовалась огромная шишка.

Они отнеслись ко мне с большим сочувствием. Меня пригласили «побыть здесь несколько дней», пока они не подыщут мне что-нибудь еще. Я извинился как можно тактичнее, решив впредь искать работу самостоятельно. Я отправился в свою комнату, лег в постель и пролежал там несколько дней из-за страшных побоев, которые мне нанесли китайцы. И все же, несмотря на все это, я не мог не уважать их за то, что они отпустили меня на свободу, тем самым сыпля горячие уголья на мою виновную голову. Я вспомнил Смайлера и нашу решимость никогда больше не донимать ни одного мормона после того, как нас поймали во дворе Храма и отпустили. Я поклялся никогда больше не обижать ни единого китайца, и с тех пор ни разу не злоупотреблял их терпением, за исключением одного раза, и то по великой нужде.

Годы спустя я вылез из поезда в Шайенне, изнуренный опиумной зависимостью, после целого дня дороги, проведенного в попытках оторваться от денверской полиции. Бегло осмотрев игорные дома и притоны, я не нашел ни единого знакомого, который мог бы подсказать мне местечко, где можно «покурить». Было почти полночь, холодно и бушевала метель, и я отправился на поиски прачечной. Поблизости оказалась одна, прачки отдыхали после дневных трудов, и через стеклянную дверь я увидел одного из них, лежащего на нарах и курящего свою дневную порцию зелья. Дверь была заперта, и открывать мне отказались.

Разум наркомана никогда не подводит, когда наступает «ломка». В отчаянии я поспешил в один из игорных домов и, зайдя в заднюю комнату, снял жилет и завернул его в газету. Поторопившись наружу, я нанял посыльного и дал ему пятьдесят центов, чтобы он отнес сверток в китайскую прачечную. Я шел по его следам. Китайцы, приняв это за сверток с бельем, открыли дверь, и я протиснулся вслед за мальчишкой. Оказавшись внутри, я забрал у него свой жилет и, направившись прямо к топчану, где лежал курильщик, бросил немного серебра, объясняя, что мне нужно. Курильщик оказался главным прачкой. Вид моих денег несколько смягчил его, и после долгих протестов и возражений он позволил мне лечь на его топчан и вдоволь покурить. Через час мы уже были друзьями. Он объяснил, что отказался открывать дверь, потому что принял меня за «кетчум-мани мен» — грабителя.

Во времена моих печальных приключений в китайской лавке Ванкувер был гораздо меньшим городом, чем сейчас. Подходящих возможностей подзаработать почти не было, и я решил уехать. К тому же каждая китайская лавка, прачечная и торговая точка напоминали мне о той злополучной ночи. Я боялся столкнуться с Чу Чхи или главным китайцем, который дал мне письмо. Я был уверен, что они слышали об этом, и не хотел встречаться с ними лицом к лицу. У меня снова почти не было денег, и нужно было шевелиться.

Американская сторона казалась единственным местом, куда стоило податься, а поскольку денег на билет не было, я отправился на железнодорожные пути, чтобы сесть на поезд. Запасной тормозная площадка вагона, или «штормовой конец», как называют его бродяги, при отправлении поезда была забита до такой степени, что стало ясно: на первой же остановке их всех посбрасывают. Лезть под вагон на оси и портить одежду ради короткого броска в пятьдесят миль до узловой станции мне не хотелось, поэтому я забрался на крышу пассажирского вагона. С паровозом, должно быть, что-то было не так, потому что на меня непрерывным потоком сыпались раскаленные добела угольки, прожигавшие дыры в моей одежде, портя ее и оставляя волдыри на коже.

На первой остановке я слез, намереваясь пройти в вагон и сорвать багажную бирку или забраться под сиденье с глаз долой. Оглядевшись, я заметил, что последний вагон погружен в темноту, и, решив, что это неотапливаемый, пустой вагон, дождался, пока он поравняется со мной, и запрыгнул с передней площадки в надежде найти незапертую дверь. Дверь поддалась от прикосновения, но, оказавшись внутри, вместо пустого вагона я очутился в роскошно обставленном литерном вагоне.

Бывает всего три степени полосы неудач — плохая, хуже и хуже некуда. Когда достигаешь худшего, у тебя есть утешение в виде осознания того, что если удача и повернется к тебе лицом, то только в лучшую сторону. Свое Ватерлоо в китайской лавке я считал наивысшей степенью невезения. Мало того что я лишился крупной суммы денег; меня уязвили и в другом отношении.

Тогда я думал, что пострадала моя профессиональная гордость из-за неудачи. Теперь я знаю, что мне было больно оттого, что старый китаец показал себя намного выше меня. Отправь он меня в тюрьму, я бы отсидел свой срок и забыл его, но по сей день мысли о нем и воспоминания о нем вызывают у меня душевное беспокойство. Интересно, что бы я сделал, заставь он меня пообещать завязать с воровством?

Но я находился в этом личном вагоне, чувствуя, что моя удача вот-вот должна повернуться к лучшему, и с возможностью залечить свою ущемленную гордость. Воздух внутри вагона был теплым, живым, вибрирующим. Я ощутил присутствие человека. Продвигаясь по проходу к купе в самом конце, я внимательно оглядывался в поисках проводника, но никого не было видно. Дверь купе была приоткрыта, а у нее стоял стул, вероятно, для лучшей вентиляции. Горела лампа под густым абажуром, и в ее мягком свете я разглядел фигуру крупного мужчины, завернутого в одеяла на широкой полке. Он лежал спиной к двери, и из-под покрывал виднелась лишь копна жестких седых волос. Первый же взгляд подсказал мне, что я нахожусь рядом с властью, богатством, влиянием. У меня не нашлось бы денег даже на завтрак этого человека.

На маленьком столике в изголовье спального места стояли большой серебряный кувшин, стакан, две книги, пухлый кожаный бумажник, толстая пачка банкнот, кармовый кошелек и тяжелые золотые часы на узкой черной ленточке-темляке. Я забрал все вещи, кроме кувшина, стакана и книг, и направился к двери, через которую вошел, моля Бога, чтобы проводник не появился. Я его так и не увидел и решил, что он где-то в передней части состава сплетничает или играет в кости с проводниками.

Пара минут ушла на то, чтобы забраться обратно на крышу вагона, где я и улегся, позволив уголькам делать свое грязное дело. Следующей остановкой был узел, где я собирался сойти и перейти границу штата Вашингтон. Единственным поездом в поле зрения был следовавший на запад пассажирский, ожидаввший на запасном пути. Околачиваться там я боялся, и когда он тронулся, я залез под вагон на оси и спустя пять часов вернулся в Ванкувер. Часы я спрятал на железнодорожных путях и больше их не видел.

По дороге в город за номером я выпотрошил бумажник и кошелек и выбросил их. В номере я пересчитал деньги и обнаружил, что их хватит на полгода жизни, если не приближаться к столам для фараона.

Толстый бумажник не содержал денег, но ломился от ценных личных документов. Просмотрев их, я понял, что их владелец — один из высших чинов Канадской тихоокеанской железной дороги. Я сообразил, что утром поднимется страшный шум, и уже собирался сжечь бумаги и уничтожить бумажник, как мне пришла в голову мысль, что от этого я ничего не выиграю, а вот владельцу доставлю колоссальные убытки и массу хлопот. Я спрятал бумажник в глубине гостиницы и лег спать, пытаясь придумать какой-нибудь безопасный способ вернуть его хозяину. Нет смысла наносить ему бесполезный ущерб; а его возврат мог бы смягчить остроту его гнева.

ГЛАВА XVIII

Сменив на следующий день пропахшую гарью одежду на новый костюм, я купил билет до Виктории, Британская Колумбия. По дороге к пароходу тем вечером я опустил толстый бумажник в почтовый ящик, где, как я знал, его найдут, изучат и вернут владельцу.

Когда я только начинал воровать, у меня было лишь смутное представление о том, что это плохо. Я воспринимал это как должное, поскольку так поступали люди, с которыми я общался; к тому же это было связано с приключениями и острыми ощущениями. Позже это превратилось в будничный, хладнокровный бизнес, и хотя я действовал методично, принимая опасности и лишения, сопряженные с этим, я прекрасно осознавал всю тяжесть своих преступлений. Каждый раз, когда я крал доллар, я знал, что преступаю закон и причиняю страдания тому, у кого украл. И все же годами я продолжал этим заниматься. Интересно, сколько из нас перестают вредить другим по самой веской причине — потому что это плохо, и мы это понимаем. Любой вор, который не может или не хочет поставить себя на место своей жертвы, на место легавого, который его берет, или на место судьи, который его судит, не состоялся как вор. Его узколобость помешает ему работать в полную силу, а также закроет ему возможности помочь и защитить себя, когда его прижмут к ногтю.

Никто не хочет жить и умирать преступником. Все надеются завязать когда-нибудь, обычно тогда, когда уже почти слишком поздно. Скажу прямо любому вору, подумывающему о том, чтобы бросить это дело: если он способен поставить себя на место другого парня, у него есть прочная база для начала; а если он не способен на это, он никогда ни к чему не придет.

Я всегда считал, что если я забрал чьи-то деньги или ценности, то этот человек уже достаточно пострадал. Какой смысл уничтожать его личные документы, или хранить семейные реликвии, не представляющие никакой ценности ни для кого, кроме него, или подвергать его любым убыткам, которые не принесут мне никакой польщи? В случае с этим спящим в его личном вагоне я видел, что деньги и часы для него мало что значили. Документы значили многое. Вдобавок ко всему, его душевное спокойствие было нарушено, а чувство безопасности и защищенности развеяно. Вероятно, он запирал двери и до конца своих дней спал в духоте — еще одно тяжкое испытание. Я завладел его ценностями и собирался их оставить. Я не мог вернуть ему душевное спокойствие или чувство безопасности и защищенности. Но я мог вернуть его бумаги и, рискуя совсем чуть-чуть, сделал это. Если бы меня преследовали или я попал под подозрение, я бы без раздумий выбросил их или бросил в огонь. Я забрал его имущество хладнокровно, безлично, как щипальщицы ощипывают жирного гуся. Я вернул его бумаги как финальный штрих к качественной работе, как краснодеревщик легким движением наносит последний удар молоточком по последнему гвоздю.

Любому вору, который читает это и критикует меня за излишнюю заботу о «простаке», я отвечу, что он, вероятно, из тех типов, которые избивают свою жертву после ограбления; которые бьют женщин и детей, если те путаются у них под ногами; которые бессмысленно уничтожают картины, вазы, гобелены и одежду, а в конце концов позволяют какой-нибудь домохозяйке загонять себя под кровать, где она держит его черенком от метлы, пока не прибудут легавые. Он не вор, а «психический больной», и ему самое место в психиатрическом отделении.

В Виктории я провел несколько очень приятных месяцев. Я примкнул к сообществу китайцев и контрабандистов опиума, которые по ночам перевозили свой груз на быстрых маленьких лодках через границу в Порт-Таунсенд, Анакортс или Сиэтл, штат Вашингтон. Производство курительного опиума тогда было легализованным бизнесом в Канаде, и контрабандистов приветствовали и укрывали, поскольку они привозили на канадскую сторону много американского золота. Находясь в компании этих персонажей, я был принят полицией за одного из них и преспокойно занимался своими делами.

В один роковой вечер, когда я стоял и наблюдал за игрой в фараон, мысленно делая ставки и выигрывая каждую из них, меня посетило дьявольское озарение, что я удачлив и должен сделать ставку. Мое сопротивление упало до нуля. Я сделал ставку, проиграл, влип и в лихорадке поставил свой последний доллар.

Эта пагубная страсть к азартным играм — проклятие воровской жизни. Он проигрывает последний грош и вынужден сломя голову отправляться на поиски новых денег. Подобно оставшемуся без гроша и работы механику, он берется за первую попавшуюся работу. У него нет времени выбирать и перебирать или тщательно просчитывать свои действия; ему нужно есть, а в ту же секунду, как он остается на мели, у него просыпается голод. Игры оставляют его на мели, заставляя в спешке красть по мелочи и идти на неоправданный, противоестественный риск.

Я мог бы занять столько денег, чтобы хватило доехать до Ванкувера, где у меня были спрятаны ценные часы, но в газетах поднялся такой шум по поводу кражи в вагоне, потерпевший был столь могуществен и влиятелен, а риск попытаться их продать был столь велик, что я решил пока оставить их там, а переправить уже на американскую сторону.

Во время пребывания в Виктории я прогуливался по жилому району и приметил несколько домов, которые выглядели зажиточными и доступными для проникновения. Кражи со взломом там тогда были практически неизвестны; полицейской охраны почти не было, да она и не требовалась. Обитатели домов оставляли окна открытыми и двери незапертыми.

В час ночи я оказался в одном из самых фешенебельных особняков из своего списка, но вместо того, чтобы собирать по мелочи направо и налево, как я рассчитывал, обнаружил, что обитаема лишь одна комната. Позже я узнал, что семья, за исключением хозяина дома, уехала на лето. Спал он крепко. Я не взял ничего, кроме денег, да и тех немного — меньше пятидесяти долларов серебром и купюрами, оставив его часы и кое-какую мелочевку из ювелирных изделий, посчитав, что они не стоят того риска, на который придется пойти при попытке сбыть их в незнакомом городе.

Я отправился прямо в центр города в единственный круглосуточный бар с закусочной, чтобы поесть перед сном. Не успел я закончить трапезу, как вошли двое полицейских и двое штатских и заговорили сосонным барменом. Тот кивнул в мою сторону, и все они направились туда, где я сидел и ел. Один из штатских присмотрелся ко мне и сказал другому: «Очень похож на того парня; та же одежда, та же шляпа, то же телосложение, тот же рост».

«Что вы имеете в виду?» — спросил я.

«Вот что, — выпалил другой. — Если я ошибаюсь, примите мои извинения заранее; если я прав, вы влипли. Меня ограбили меньше часа назад в моей спальне в моем собственном доме. Этот человек, мой слуга, встал с постели и, стоя у окна в своей комнате, увидел, как лазутчик скрывается через задний выход. Заподозрив неладное, он разбудил меня, и я обнаружил пропажу. Я привел этих офицеров сюда лишь на тот малый шанс, что грабитель может оказаться здесь. Вы единственный, кто заходил сюда, кроме нас, за последний час. Я не обвиняю вас. Я прошу вас позволить офицерам обыскать вас. Если вы честный человек, вы не оскорбитесь».

Это был тот самый человек, которого я ограбил; он был адвокатом; он был умным парнем. Я попал в переплет. Если бы я возражал против обыска, это выглядело бы подозрительно, да они бы все равно обыскали. «Конечно. Давайте, обыскивайте меня», — сказал я, стараясь извлечь максимум из скверного положения. Когда офицеры закончили обыск, они пересчитали деньги.

«Заприте его», — приказал адвокат. «У него ровно та сумма денег, которую я потерял. Бумажки совпадают, и серебро тоже».

На меня надели наручники. «Вы арестованы именем Короны, и все, что вы скажете, будет использовано против вас».

Меня доставили в городскую тюрьму, где я выдал дежурному офицеру очень краткую и вводящую в заблуждение биографическую справку. Тюрьма, из которой я сбежал с китайским мальчишкой, встала у меня перед глазами, и моей единственной мыслью было замести следы. Остаток ночи я провел за разбором своего дела. Оно выглядело безнадежным. На следующее утро мою камеру не отперли, когда других заключенных выпустили умываться. Позже тюремщик открыл ее, и индейский парень из племени сиваш сунул мне ведро воды и полотенце.

Когда я потянулся за ними, парень посмотрел на меня, и у меня кровь застыла в жилах. Он был одним из тех бдительных заключенных-помощников в той тюрьме, откуда я сбежал. Он знал меня. Это было началом долгой и горькой череды столкновений со стукачами, и за всю свою жизнь я не видел более наглого, бесстыдного и бессовестного проявления доносительства.

Не дожидаясь, пока я скроюсь из виду, он схватил тюремщика за руку и затараторил на чинукском жаргоне, указывая на меня. Он не просто «проболтался». Он взял да перевернул горшок с углями и залил огонь.

Говорят: «Понять — значит простить». Я давно простил бесчисленных шумных стукачей, отравлявших мой криминальный путь, потому что не хочу носить яд в душе, но постичь их умом пока не могу.

Тюремщик немедленно вернулся с другим надзирателем, и на меня нацепили тяжеленные кандалы. В десять часов меня привели в суд магистрата. Приставы и зеваки теснились вокруг, с любопытством пялясь на меня. Магистрат коротко и холодно отложил мое дело на три дня. Фотограф, поджидавший в тюрьме, сделал несколько моих снимков, и меня снова заперли. Тюремщик, унылый, с суровым лицом шотландец, долго глядел на меня сквозь решетку двери и смачно причмокивал губами, словно наслаждаясь вкусом какого-то изысканного лакомства или редкого вина.

Голосом, казалось, доносившимся из склепа, он произнес: «Ты сбежал из провинциальной тюрьмы в городе ———».

Я уже знал, что пропал, но его суровое лицо и меланхоличный голос донесли до меня, как он, вероятно, и задумывал, всю глубину и силу моего бедственного положения. Из-за него я почувствовал себя заживо погребенным; его размеренные слова казались мне глухими комьями земли, падающими на мой гроб. Меня не выводили из камеры и не «кололи», не применяли третий метод допроса и не избивали. Это казалось мне дурным знаком. Чем больше допрашивают заключенного, тем меньше они знают; чем меньше допрашивают, тем больше им известно. Если его вообще не допрашивают, значит, они знают всё или достаточно. Мои похитители не задавали мне вопросов; они знали достаточно.

По истечении трех дней суд перенесли. Затем последовала еще одна отсрочка, и до ее истечения тот самый шотландский тюремщик, от которого я сбежал, явился, чтобы увезти меня обратно на суд, где против меня имелись железные улики да вдобавок обвинение в побеге из тюрьмы. Адвокат, в чей дом я забрался и который так ловко меня поймал, пришел в тюрьму до того, как меня увезли. Он был отличным парнем, англичанином, и, выражаясь английской идиомой, скажу, что он был «что надо». Он принес мне книгу из своей библиотеки — роман Чарльза Рида «Поздно, но дойдешь». Он отказался от претензий на деньги, найденные у меня при аресте; велел тюремщику проследить, чтобы мне их отдали, и пожелал удачи на процессе. Он не стал читать мне нотации или задавать неловкие вопросы. Крепко пожав мне руку на прощание, он сказал: «Обязательно прочтите эту книгу, старина. И знаете что, я вовсе не намекаю, что вы специалист по части взломов, но, может, подскажете, как мне в будущем от них защититься». Я посоветовал ему купить полуторадолларовую собаку и позволить ей спать в доме.

Он снова пожал мне руку и поблагодарил. Он был настолько безупречно порядочен и обаятелен, что посторонний наблюдатель, глядя на нашу беседу, мог бы подумать, что это он пришел просить меня об услуге и уходит со связанными по рукам и ногам обязательствами. Мне было стыдно, что я забрался в его дом, и я готов был дать зарок никогда больше не грабить англичан, но в этом, похоже, не было необходимости. Судя по всему, в той юрисдикции, откуда я сбежал, меня ждал судья, который мигом бы это уладил.

Шотландец нацепил на меня кандалы, посадил на пароход до Ванкувера, затем на поезд и в конце концов благополучно доставил обратно в свою тюрьму. Книгу англичанина он отобрал у меня еще в поезде и так и не вернул. У меня не было возможности дочитать историю, пока я не выбрался из его лап. Позже я раздобыл ее, прочел, был очарован и перечитал все остальные книги этого автора, до каких смог дотянуться.

Пока меня не было, в тюрьме построили новую, более надежную камеру в связи с нашим побегом. Она примыкала к кабинету тюремщика, и ее решетчатая дверь находилась прямо перед его столом, буквально в шести футах. Он притащил в кабинет походную койку и спал там, где мог наблюдать за мной. День за днем и ночь за днем он глушил виски, смолил трубку и шуршал газетой прямо у меня под носом.

Чу Чхи, тот китайский паренек, украл у своего хозяина две тысячи долларов наличными. Он говорил мне, что проиграл их в азартные игры до того, как его арестовали. Во всяком случае, деньги так и не нашли. Мой тюремщик пустил слух, будто это я прихватил с собой китайца, чтобы заполучить те две тысячи, после чего убил его и спрятал тело. Верил ли он в это сам или только притворялся, я так и не узнал. Он никогда не расспрашивал меня о Чу Чхи, и теперь, когда он напивался, вместо того чтобы называть меня просто «проклятым янки», он добавлял еще одно определение — «убийственный». Чтобы отомстить ему, я начал спать днем, а по ночам расхаживал взад-вперед по камере, позвякивая кандалами, чтобы не дать ему уснуть. В ответ он принимался тыкать меня длинной палкой всякий раз, когда заставал спящим днем, и в конце концов я бросил это занятие.

Он отобрал у меня Библию, и когда в воскресенье пришла Армия Спасения, я пожаловался им. Кто-то вставил ему пистонов, и он скрепя сердце вернул книгу.

У меня были мысли потребовать суда присяжных. Никогда не угадаешь, что выкинет жюри присяжных в провинциальном городке. Иногда они привносят в совещательную комнату свои межсоседские распри, и подсудимому достается несогласие присяжных. Но после того как тюремщик разнес свою байку об убийстве мной китайца, я выбросил суд присяжных из головы и решил предстать перед судом в рамках Закона об ускоренном судопроизводстве. Подсудимый, выбирающий быстрый суд, отказывается от присяжных и экономит время и деньги для общины. Ускоренный суд почти равносилен признанию вины, но когда обвиняемый признается виновным, суд при вынесении приговора учитывает тот факт, что дорогостоящего процесса с присяжными не было, и проявляет больше снисходительности.

Прокурор Короны заглянул в тюрьму, чтобы узнать, какого судебного разбирательства я хочу. Я сказал ему, и он распорядился вызвать свидетелей на определенный день. На деньги, привезенные из Виктории, я мог бы нанять молодого местного адвоката, но это показалось мне бессмысленной тратой средств, и я придержал их при себе.

В назначенное время судья прибыл в город. С меня сняли кандалы, и я вошел в зал суда. Меня судили быстро, достойно и упорядоченно. Появился кондуктор поезда, опознал меня и ту самую роковую двадцатидолларовую купюру, что я ему отдал. Все остальные свидетели дали показания слово в слово так же, как и на предварительном следствии. Я развеял любые сомнения относительно своей виновности, отказавшись давать показания на свидетельском месте. Этот процесс занял чуть меньше часа.

Затем меня судили за побег из тюрьмы Ее Величества. Это заняло пятнадцать минут.

Адвоката у меня не было, и судья спросил, не хочу ли я пройтись по пунктам обвинения. Я поблагодарил его и ответил, что не смею поучать Его Честь в юридических вопросах. После этого он огласил вердикт: «Виновен по обоим пунктам».

«Что скажете перед вынесением приговора?» — спросил он.

Полагая, что после обеда он может быть в лучшем расположении духа, я попросил отсрочки до часа дня, чтобы подготовить очень короткое заявление. Судья объявил перерыв. В час дня я встал и произнес: «Ваша Честь, мой суд был справедливым, ваш вердикт — правосудным».

Он долго вглядывался в меня. «Два года провинциальной тюрьмы строгого режима за кражу со взломом; шесть месяцев за побег. Сроки отбываются параллельно — и тридцать ударов плетью».

Тюремный срок не стал для меня неожиданностью. Я ждал более сурового наказания. Давно уже мысленно допускал его возможность, даже вероятность. Но я принимал это так, как бизнесмен принимает риск банкротства, или как рабочий предвидит травму. Приказ суда о порке стал неожиданностью и доставил мне немало хлопот. Я никак не мог выбросить это из головы. Мне было интересно, выдержу ли я; день и ночь я чувствовал удары плети на своей голой спине. Покрутив это в голове со всех сторон, я решил смириться и нашел некоторое утешение в мысли, что, не назначь судья порку, он влепил бы мне лет пять или десять.

Я отбросил всякие мысли о новом побеге из тюрьмы. Даже будь у меня те пилки, что были спрятаны в камере, откуда я сбежал, я не смог бы ими воспользоваться, ибо мой тюремщик твердо вознамерился упрятать меня в пенитенциарное учреждение и следил за мной пуще прежнего. Я был несчастен и почти потерял надежду. Я завидовал бедняге покойному Смайлеру и Фут-энд-а-хаф Джорджу. Мне хотелось вернуться к вороватому Теку и его шайке мелких игроків. Мысли уносили меня к мадам Синглтон, Джулии и замученной вдове из моего пансиона. Я вспоминал Святошу Кида, мотающего свои пятнадцать лет в суровой «крытке», гадал, куда запропастился Солдат Джонни и как поживает Солт Чанк Мэри в далеком Покателло.

Я был самым несчастным из них всех и, по человеческой природе, пытался свалить вину за все свои беды на кого-нибудь другого. Я начал с судьи, приговорившего меня, перекинулся на индейца, который указал на меня, затем на адвоката, по чьему доносу меня арестовали, и шел все дальше и дальше по цепочке, пока не добрался до отца. Святоша Кид, бывший отчасти философом, как-то сказал мне: «Парень, наше дело гнилое, но мы не должны позволять себе мыслить криво. Мы обязаны мыслить прямо, четко и логично, иначе мы пропали. Конечно, мы все равно проиграем рано или поздно, но давай не будем приближать этот день расхлябанным и беспечным мышлением».

Его совет не прошел для меня даром. У меня вошло в привычку тщательно всё обдумывать. Беда была лишь в том, что я не всегда следовал собственным выводам. Я знал, что рискую, оставаясь в Канаде после побега; и все же остался. Я давно понял, что каждый мой шаг был ошибочным и преступным; однако я никогда не помышлял о том, чтобы изменить свой образ жизни. Обдумав всё это с максимальной ясностью, логикой и беспристрастностью, на какие был способен, я пришел к выводу, что винить некого, кроме самого себя, и что я просто плыл по течению из одной истории в другую, пока не налетел на рифы. Меня никто не толкал в эту жизнь и в это положение стечением обстоятельств или силой, неподвластной моему контролю. Я шел по этой дороге по большей части по собственной доброй воле, а отсюда следовало, что я мог ступить на правильный путь в любой момент, когда захочу.

Как ни странно, я не захотел сделать это здесь и сейчас. Казалось, достаточно просто знать и чувствовать, что я смогу, если захочу. Нет смысла давать зароки, пока не вступил в силу мой двухлетний срок. Я подожду и посмотрю, к чему он приведет.

Тот самый поезд, на котором меня арестовали, под началом кондуктора, которому я отдал купюру, доставил меня в тюрьму Нью-Вестминстера. Мой шотландский тюремщик навесил на меня кандалы и приковал наручниками к сиденью для надежности и в целости сдал с рук на руки. В городке Нью-Вестминстер я с интересом огляделся по сторонам; это было мое место рождения. Мои родители поженились в Соединенных Штатах, но первый год совместной жизни провели в Британской Колумбии, где у моего отца были небольшие коммерческие интересы. Он был британским подданным и так и не удосужился стать американцем. Это оставляло меня подданным Великобритании, коим я и остаюсь по сей день.

Подобно девяноста процентам мужчин, арестованных за уголовные преступления, я назвал вымышленные имя и место рождения. Тюремщик называл меня «проклятым янки», потому что при поступлении в его тюрьму я записался американцем. В пенитенциарном учреждении от меня потребовали более подробную биографическую справку, в результате чего в тюремную статистику попало еще чуть больше вымысла. Меня искупали, побрили, одели в робу, измерили, взвесили, сфотографировали, долго допрашивали и в конце концов заперли в одиночной камере. Мне объявили, что на следующий день я получу пятнадцать ударов плетью, а оставшуюся часть мне «навесят» за неделю до окончания срока. Кроме того, мне предельно ясно дали понять, что примерным поведением я могу значительно смягчить суровость последней порции, но первую применят в строгом соответствии с законом.

Заключенные, проходившие мимо моей камеры, заглядывали внутрь. Кто-то бросал на меня сочувствующие взгляды, кто-то ухмылялся. Один здоровенный, суровый на вид амбал из британского военно-морского флота остановился и с злорадством поддразнил меня: «Ого, ах да, янки, полагаю и рассчитываю, что завтра тебе достанется знатная порка сполна». Я обругал последними словами и его самого, и его родной язык.

Мимо прошел заключенный библиотекарь с каталогом. Я выбрал книгу, и он тут же принес ее.

Моя камера была обставлена железной койкой, маленьким столом, книжной полкой, деревянным табуретом на трех ножках и оцинкованным железным ведром. На постели стопкой лежали тяжелая чистая пара одеял и две простыни. Поверх сложенных одеял находилась соломенная подушка в чистой наволочке. Позже заключенный-помощник принес мне галлонное ведро воды, жестяную кружку, небольшой деревянный таз для умывания и чистое полотенце. Каждый предмет в камере имел мой тюремный номер, и я пользовался ими до самого дня освобождения. На стене висела карточка с «Правилами и инструкциями для руководства заключенным». Моим первым делом было прочтение этих правил. Это было вызвано любопытством — узнать, с чем именно мне предстоит столкнуться, а не желанием выучить их и подчиняться.

Я сидел на табурете и пытался читать, но мыслями я был в утренних событиях. Каждый час этой длинной ночи я просыпался от жжения хлыста на спине.

Утром, после того как заключенные разошлись по своим работам, пришел надзиратель и отвел меня в комнату в другой части здания, где нас ждал тюремный врач. Он осмотрел меня, признал «годным» и велел снять рубашку. Комната была пустой, если не считать скамьи вдоль одной стены и какого-то приспособления в центре, похожего на штатив для фотоаппарата, только выше и прочнее. Его три ножки были прикреплены к полу.

Вошел невысокий плотный мужчина в форме, с щетинистой каштановой бородой и холодными голубыми глазами. В руке он держал ремень, очень похожий на парикмахерский правилó для бритв, разве что длиннее и тяжелее, с другой ручкой. Он сел на скамью, с умыслом разглядывая меня. Появился помощник начальника тюрьмы и отдал приказ. Врач сел рядом с человеком с ремнем. Двое надзирателей отвели меня к треноге. Мои запястья пристегнули к верху штатива, где сходились три детали, а щиколотки привязали к ножкам, так что руки мои оказались подняты вверх, а ноги широко расставлены — я был беспомощен, как любая овца на бойне.

— Ну-с, мистер Бёрр, — произнес помощник начальника тюрьмы.

Человек с ремнем поднялся со скамьи и шагнул за мою спину, чуть влево от меня. Уголкаи глаза я заметил, как он «замахивается», словно питчер в бейсболе. Затем послышался свист («уууш!») рассекавшего воздух ремня.

Было бы нечестно по отношению к читателю пытаться дать подробное описание этой порки. Сочиняя эти записки, я старался быть честным, разумным и здравомыслящим, и вместо того, чтобы рисковать ввести кого-то в заблуждение преувеличением, я коснусь лишь главных моментов и опущу детали. Ни один палач не может описать казнь, на которой он председательствовал. Лучшее, что он может сделать, — это описать свою часть дела, а у вас останется лишь однобокая картина. Человек у столба или треноги не может полно и честно рассказать обо всех подробностях своего избиения. Он не видит, что происходит у него за спиной, а именно там и происходило все самое главное. К тому же он не подходит к делу с той беспристрастной, отстраненной позицией ума, которая так необходима для правильного наблюдения и отчета. Психически он дезориентирован, а его перспектива искажена.

Если бы я мог уединиться в каком-нибудь одиноком, безлюдном месте и сосредоточиться достаточно глубоко, я, пожалуй, смог бы поставить себя на место мастера порки и лучше справиться с описанием этого дела. Но это потребовало бы такого умственного напряжения, на которое я идти не решаюсь, и я сомневаюсь, что результат стоил бы усилий.

Все это время я был твердо намерен перенести свою «порку» как можно мужественнее и скорее прикусить язык, чем закричать. Кроме того, я пытался ввести себя в гипнотический транс, при котором мог бы выгнуть спину навстречу ударам и удерживать ее в таком положении, пока все не закончится. Первый удар был как удар молнии; он ошеломил и обжег. Оглядываясь назад, мне кажется, что я подпрыгнул на шесть футов в воздух. Но я не мог подпрыгнуть ни на дюйм, меня слишком надежно привязали. Я выдержал это, не пикнув, но с позором провалил задачу выгибания спины. С каждым новым ударом я все дальше сжимался от жгучего хлыста, и когда все было кончено, моя спина оказалась вогнутой внутрь, грудь выпятилась вперед, а сам я дрожал, как беспомощный теленок под раскаленным клеймом.

Не имело значения, как я извивался и корчился: я принял всю силу и эффект каждого удара, и каждый пришелся в новое место. «Мистер Бёрр», да благословит его Бог! прошел ученичество мастера порки на британском флоте и знал свое дело назубок.

Меня развязали, и я стоял там, слегка ослабев в коленках. Моя спина была покрыта волдырями, но кожа не была разорвана. Доктор взглянул на нее и ушел. Один из надзирателей набросил мне на плечи рубашку, и, придерживая ее одной рукой, а штаны — другой, меня вывели наружу и провели вверх по лестнице в тюремный лазарет. Заведующий им был одновременно зубным врачом, аптекарем, больничным санитаром, медбратом и надзирателем. Это был крупный, жилистый, мускулистый ирландец с руками, как у разносчика льда. Пока он мазал мне спину какой-то жидкостью, вероятно, для предотвращения инфекции, я спросил его, чем он это мажет. — Будешь говорить, когда тебя спросят, — сурово прорычал он с акцентом, от которого просто разило тройным иксом. Он молча привел мою спину в порядок и запер меня в больничной камере.

Прошел год, прежде чем я снова заговорил с ним, и тогда я ждал, пока он заговорит со мной первым. Зайдя к нему как-то раз, я застал его за тем, что он дергал зуб у китайца. Вырвав его и отправив пациента восвояси, он подошел узнать, что мне нужно. Он пыхтел и потел, и, чувствуя себя весьма довольным своей работой с зубом, ему захотелось с кем-нибудь поговорить. — Дружище, — сказал он, — ну и страшный же зуб был у этого китайца. Ей-богу, я думал, у него вместе с ним челюсть оторвется.

— Да? — поинтересовался я. — Коренной?

— Нет, дружище, не коренной; это был задний зуб.

Он был нашим тюремным дантистом. В общем-то, неплохой малый. Он принес мне потрепанный том Шекспира и разрешил взять его в камеру. Я продержал книгу месяцы, прочел ее целиком и во время чтения часто задавался вопросом: что бы стало с Британской империей, если бы буйного Уильяма Шекспира выпороли за то, что он украл оленину у мистера Люси?

Я много слышал об унижении и деградации, связанных с поркой. Если кто-то в моем случае и был унижен и раздавлен, так это точно не я. Это может прозвучать странно, но я рад сейчас и был рад тогда, что они меня высекли. Это пошло мне на пользу. Конечно, не так, как задумывалось, а гораздо лучше. Я отошел от треноги с вновь обретенной уверенностью, с высоко поднятой головой, с ясным взором и умом, укрепленный мыслью немца Ницше: «То, что меня не убивает, делает меня сильнее».

Через три дня меня вернули в камеру и определили на работу в сельскохозяйственную бригаду. Мистер Бёрр, мастер порки, оказавшийся очень разговорчивым шотландцем, пришел к двери моей камеры в первую же ночь, чтобы поговорить со мной, «дабы не было никаких недоразумений или обид». Не думаю, что он боялся, будто я попытаюсь причинить ему вред; он просто пришел прямым, мужественным путем, чтобы объяснить случившееся и свою роль в этом. Из его слов я так и не понял, был ли он сторонником порки или противником. Он показался мне умным и беспристрастным человеком.