«Вудро Вильсон и Мировая война»

В этих словах крылась змеиная мудрость, ибо сама их расплывчатость привлекала немецких либералов. Вильсон не требовал республики; он не настаивал на отречении кайзера, к которому Германия тогда еще не была готова; все, о чем он просил — это правительство, подотчетное народу, и все настойчивее немцы требовали этого сами. Кроме того, он вновь подчеркивал тот факт, что немцам не следует бояться мести, которой грозили союзники. «Штрафные санкции, расчленение империй, создание эгоистичных и эксклюзивных экономических лигов мы считаем нецелесообразными». Этот призыв оказался бесплодным по своим непосредственным результатам, поскольку лидеры политических партий по-прежнему доминировались военными; но в конечном счете в сочетании с дюжиной других призывах его влияние подействовало подобно тонкому кислотному раствору на немецкую волю к победе.

Еще менее успешными были попытки отвратить Австрию от ее союзника путем секретных дипломатических переговоров. В них ни президент Вильсон, ни его личный советник полковник Хаус не возлагали больших надежд. Они предпринимались французами через принца Сикста Бурбонского, и в августе 1917 года французский майор Арман обсуждал с австрийским эмиссаром Ревертатой возможные пути достижения мира между Австрией и союзниками. Ллойд Джордж с энтузиазмом одобрил эту попытку вбить клин между Австрией и Германией, стремился отправить лорда Ридинга посредником и после отказа последнего взять на себя эту миссию фактически направил генерала Смэтса в Швейцарию. Император Карл казался искренне желающим пойти на жертвы ради мира и подталкивался либеральными советниками, такими как Фёрстер и Ламмаш, к которым союзники испытывали доверие, к удовлетворению многих требований его недовольных славянских подданных путем предоставления автономии чехам, полякам и югославам. Переговоры тормозились уверенностью итальянцев в том, что немедленный мир с Австрией помешает им заполучить территории, на которые они претендовали; мрачным упорством мадьяр, ревниво оберегавших свое господство над венгерскими славянами, и прежде всего, как и предвидел полковник Хаус, страхом Австрии перед Германией. По сути, именно суровый ультиматум, отправленный Людендорфом, заставил колеблющегося Карла вернуться к своей присяге.

Осенью 1917 года, однако, в воздухе витали разговоры о мире, и определенное требование его рассмотрения прозвучало в примечательной речи лорда Лэнсдауна, лидера консерваторов в Англии. Начались переговоры между Германией и новым большевистским правительством России, и в течение нескольких недель в начале нового года уставший от войны мир казался близким к возможности достижения общего взаимопонимания. Впервые Ллойд Джордж обрисовал в конкретных выражениях основные условия, которые могли бы быть рассмотрены союзниками. Это был шанс для президента Вильсона. Не заботясь о достижении сокрушительной военной победы, более того, не желая сокрушать Германию, стремясь заручиться поддержкой Антанты в отношении своей программы в этот момент их уныния, он сформулировал 8 января 1918 года свои «Четырех пунктов», на которых, как он заявил, должен основываться окончательный мирный урегулирование. Его речь была одновременно призывом к либералам и жаждущим мира Центральных держав, предупреждением военной клике в Германии, готовившейся тогда навязать унизительные условия России, и извещением союзникам о том, что на Соединенные Штаты нельзя рассчитывать как на воюющие за эгоистичные национальные интересы. Он вновь подтвердил принципы, побудившие Соединенные Штаты вступить в войну: «Поэтому то, чего мы требуем в этой войне, не является чем-то специфичным для нас самих. Это то, чтобы мир стал пригодным и безопасным для жизни; и в частности, чтобы он стал безопасным для каждой миролюбивой нации, которая, подобно нашей собственной, желает жить своей жизнью, определять свои институты, быть уверенной в справедливости и честном отношении со стороны других народов мира в противовес силе и эгоистичной агрессии. Все народы мира фактически являются партнерами в этом интересе, и со своей стороны мы совершенно ясно видим, что если справедливость не будет оказана другим, она не будет оказана и нам».

Из четырнадцати пунктов, на которые он тогда разделил свою мирную программу, первые пять носили общий характер. Первый настаивал на открытой дипломатии, начиная с предстоящей мирной конференции: «Открытые мирные договоры, заключенные открыто, после чего не должно быть никаких тайных международных соглашений какого-либо рода». Далее следовала «абсолютная свобода судоходства на морях... как в мирное, так и в военное время». Затем — «устранение, насколько это возможно, всех экономических барьеров и установление равенства торговых условий для всех наций, соглашающихся на мир». За этим последовало требование сокращения вооружений «до самого низкого предела, совместимого с внутренней безопасностью». Пятый пункт призывал к «беспристрастному урегулированию всех колониальных претензий, основанному на... интересах заинтересованного населения», а также на «справедливых претензиях правительства, чьи права должны быть определены».

Эти обобщения были не столько ниспосланными свыше скрижалями, которые должны были определять международное право будущего, сколько тонкими стимулами к прекращению боевых действий; по своему тону они были идеалистическими, а по целям — сугубо практичными. Они гарантировали всем немцам, желавшим мира, защиту от британского «навализма», от угрожавшей союзнической экономической блокады, а также шанс на возвращение завоеванных колоний. Сила их притягательности подтвердилась, когда много месяцев спустя, в октябре 1918 года, потерпевшая поражение Германия ухватилась за них, как утопающий за соломинку. В то же время Вильсон предложил либералам всего мира надежду на прекращение секретной дипломатии старого образца, а предпринимателям и рабочим — конец системы соперничающих вооружений с их экономическими и моральными потерями. Никто не станет утверждать, что Вильсон не верил в идеализм этих первых пяти пунктов; однако никто не должен забывать, что они были тщательно составлены с четким учетом политической ситуации того момента. Их можно было истолковывать как хартию будущих международных отношений, но прежде всего они задумывались как дипломатическое оружие для настоящего.

Каждый из последующих восьми пунктов носил более частный характер и касался территориальных и политических проблем воюющих государств. Они предусматривали эвакуацию и восстановление всех завоеванных территорий в Европе, включая Россию, Бельгию, Францию и Балканские государства. Суверенитет Бельгии в будущем должен быть неограниченным; «несправедливость, причиненная Франции Пруссией в 1871 году в вопросе об Эльзасе и Лотарингии... должна быть исправлена»; итальянские границы должны быть пересмотрены «по четко различимым линиям национальности»; народам Австро-Венгрии «должна быть предоставлена свободнейшая возможность автономного развития»; отношения Балканских государств должны быть определены «по исторически сложившимся линиям принадлежности и национальности»; находящиеся под турецким владычеством национальности должны получить возможность обеспечения безопасности жизни и автономного развития, а Дарданеллы должны быть навсегда открыты для всех наций под международными гарантиями; должно быть создано независимое Польское государство, которое «включило бы в себя территории, населенные бесспорно польским населением, которому должен быть обеспечен свободный и надежный доступ к морю».

В целом эти положения казались гарантией умеренных военных целей Антанты и тесно соответствовали требованиям, выдвинутым Ллойд Джорджем; они определенно отвергали те крайние цели, которые приписывались германским империалистам. И тем не менее эти восемь пунктов были настолько расплывчатыми и допускали столь разнообразные толкования, что, подобно первым пяти общим пунктам, они могли показаться не лишенными привлекательности для либералов в Германии и Австрии. Франции не было дано четкого обещания возвращения Эльзаса и Лотарингии; любые намеки на расчленение Австро-Венгрии тщательно избегались; пересмотр итальянских границ мог означать многое или ничего. Что представляли собой «исторически сложившиеся линии принадлежности и национальности» на Балканах? И если Польша должна была включать в себя лишь «бесспорно польское» население, то было ли возможно обеспечить ему «свободный и надежный доступ к морю»? Политические преимущества подобных общих формулировок были очевидны. Но таилась в них и огромная опасность. Могло наступить время, когда оба воюющих лагеря приняли бы «Четырнадцать пунктов» и все же оставались бы в неведении относительно их смысла и применения. Борьба за точное толкование должна была стать настоящим испытанием. Четырнадцатый и последний пункт Президента, однако, не оставлял никаких сомнений и выражал идеал, который был ближе всего его сердцу: «Должна быть создана общая ассоциация наций на основе конкретных пактов в целях предоставления взаимных гарантий политической независимости и территориальной целостности как великим, так и малым государствам в равной мере».

Более поздние события возвеличили значение этой знаменательной речи от 8 января. Это была яркая заявка на мир, до которого, поистине, было уже недалеко, и в конечном счете она легла в основу фактически составленных условий мира. Но она не содержала ничего нового. Ее определение условий мира было расплывчатым; формулировка принципов точно следовала тем направлениям, которые развивал Президент Вильсон с тех пор, как он принял идею Лиги Наций, основанной на международной справедливости. Его резюме главного принципа, лежащего в основе всей его политики, было лишь отголоском его выступлений за последний год: «Принцип справедливости для всех народов и национальностей и их права жить на равных условиях свободы и безопасности друг с другом, будь они сильными или слабыми». Важность речи заключается не в ее новизне, а в ее своевременности. Она прозвучала в момент, когда мир с тревожным вниманием прислушивался к происходящему, а несомненный идеализм ее содержания обеспечил Президенту Вильсону, по крайней мере временно, моральное лидерство над человечеством. К сожалению, как показало дальнейшее, в ней обещалось больше, чем мог когда-либо обеспечить любой отдельный человек. Позже Президенту пришлось заплатить цену за свое лидерство, когда он столкнулся со всей силой ответной реакции.

Как шаг к немедленному установлению мира речь о «Четырнадцати пунктах» потерпела неудачу. Каков был бы результат, обладай рейхсканцлер Германии фон Гертлинг и граф Чернин в Австрии всей полнотой полномочий, сказать трудно. Но германские военные верхи не смогли противиться искушению, которое сулило им выведение России из войны. Обеспечив безопасность восточного фронта и освободив находившихся там пружины войны — пленных и войска, — они получили бы возможность установить сокрушительный перевес на западе; Франция была бы уничтожена до того, как американские армии смогли бы сыграть какую-либо роль, если их вообще успели бы сформировать. Отсюда проистекали суровые условия Брест-Литовска и Бухареста, а также приготовления к великому наступлению в марте. Как говорил Вильсон, «трагическое обстоятельство заключается в том, что эта единственная партия в Германии, судя по всему, готова и способна отправить на смерть миллионы людей, чтобы воспрепятствовать тому, что теперь весь мир считает справедливым». Таким образом, Германия упустила свой последний шанс выйти из войны несокрушенной.

Безжалостная политика, проводимая Людендорфом и его соратниками, дала Президенту новые возможности обратиться к народам Центральных держав. Он включил в свои выступления фразы германских социалистов. Лозунги «Самоопределение» и «Никаких аннексий и контрибуций» появились в Германии еще до того, как их завезли в Россия; и когда они легли в основу президентских обращений, многие немцы, помимо своей воли, несомненно, ощутили укол сочувствия. В сочетании с этими призывами звучали предупреждения Президента о том, что если они будут упорно связывать свои судьбы с судьбами своих правителей, то им придется разделить и наказания. Если Германия будет настаивать на том, чтобы сделать силу единственным решающим фактором, то он должен принять вызов и смириться с исходом. «Следовательно, от нас возможен лишь один ответ: Сила, Сила до конца, Сила без оговорок и пределов, праведная и триумфальная Сила, которая сделает Право законом мира и повергнет в прах любое эгоистичное владычество». Ни призывы, ни предостережения Вильсона не возымели никакого видимого в тот момент эффекта, и тем не менее семена были посещены. Во время победоносных германских наступлений в марте, апреле и мае общественное мнение к востоку от Рейна, казалось, твердо сплочилось вокруг тевтонского правительства; но с первыми же незначительными неудачами в следующем месяце начался процесс распада. Американский экономист и банкир Генри К. Эмери, бывший тогда в заключении в Германии, рассказывает о царивших уже в июне пессимистичных настроениях и шепотках о приближающемся падении кайзера. В своих мемуарах Людендорф объясняет неудачу германских армий в августе полным крушением национального духа.

Конец наступил с необычайной быстротой. Уже в сентябре, после отпадения Болгарии и ошеломляющего успеха сходящихся маневров Фоша на Седан, Германия поняла, что она побеждена. Берлинское правительство обратилось к Вильсону и 5 октября запросило перемирие. В то же время Австро-Венгрия выступила с аналогичной просьбой, предлагая начать переговоры на основе «Четырнадцати пунктов». Позиция Вильсона была деликатной. Он знал еще в сентябре, что конец близок, и в некоторой степени подготовился к ситуации, отправив полковника Хауса за границу, чтобы тот был готов обсудить условия перемирия с союзниками. Но внезапный характер крушения Германии до такой степени опьянил общественное мнение, что политический идеализм, озвученный им, рисковал оказаться потопленным. Если Германия действительно была беспомощна, а союзники — триумфаторами, возникала опасность, что на волне победы все обещания справедливого мира будут забыты. Он должен был предусмотреть такую случайность. С другой стороны, ему требовались гарантии того, что Германия действительно сбросила свой милитаристский плащ, как настаивал принц Макс Баденский, новый канцлер; а также того, что под прикрытием перемирия она не осуществит отвод своих разбитых армий лишь для того, чтобы возобновить борьбу на более выгодных условиях у собственных границ. Он оказался зажат между опасностью германского обмана и ликованием союзников.

Последовал месяц переговоров, в ходе которого военная победа союзников получила дополнительное подтверждение, как описано на предыдущих страницах. Вильсон сначала поинтересовался у германского правительства, принимает ли оно «Четырнадцать пунктов» и схожие положения, сформулированные Президентом в последующих обращениях. Дав утвердительный ответ, принц Макс затем пообещал согласиться на такие условия перемирия, которые оставляли бы военную ситуацию неизменной, а также согласился отдать приказ о прекращении неограниченной подводной войны и бессмысленных разрушений, чинимых германскими армиями при отступлении. Наконец, в ответ на требование Вильсона он заявил, что просьба о перемирии и мире исходит от правительства, «которое свободно от какого-либо произвольного и безответственного влияния и опирается на одобрение подавляющего большинства немецкого народа». Затем Президент официально передал эту переписку союзникам, и полковник Хаус приступил к переговорам с ними, чтобы зафиксировать понимание того, что основой мирных переговоров станет программа Вильсона. Он преуспел; и «Четырнадцать пунктов», за исключением второго — «Свобода морей», — были приняты союзными правительствами. Союзники же, со своей стороны, добились от Президента Вильсона одобрения принципа о том, что «Германия возместит весь ущерб, причиненный гражданскому населению союзников и их собственности в результате агрессии Германии на суше, на море и с воздуха». Исходя из этого понимания, детали перемирия были оставлены на усмотрение военных руководителей. Установленные условия отражали военно-оперативную обстановку на фронте и политическую ситуацию в Германии и полностью ставили Германию во власть победителей без какой-либо возможности возобновить войну. Выставленные условия были настолько суровыми, что до самого последнего момента казалось неизбежным их отклонение германской делегацией; но 11 ноября, как раз перед истечением отведенного им срока, они приняли неизбежное.

Ошибочно полагать, будто перемирие было навязано союзникам Президентом Вильсоном. Правда, многие как за рубежом, так и в этой стране считали ошибкой позволить германским армиям беспрепятственно отойти, даже несмотря на то, что условия перемирия обеспечивали все военные преимущества победы; по их мнению, утверждали они, союзники должны были внушить немцам масштаб их поражения на поле боя, а сделать это было невозможно до тех пор, пока германская земля оставалась свободной от военных действий. Генерал Першинг решительно возражал против предоставления перемирия. Однако руководители союзников понимали, что, хотя продолжение боевых действий привело бы к капитуляции крупных сил Германии, каждый день стоил бы победоносным армиям тяжелых потерь убитыми и ранеными, а выгода, которую можно было бы извлечь при этом, была по меньшей мере сомнительной. Этот факт подчеркивал даже маршал Фош. Они, конечно, колебались, принимая «Четырнадцать пунктов» в качестве основы для мира, ибо опасались, как бы толкование, которое им придадут на Мирной конференции, не лишило их того, что они считали справедливыми плодами победы. Во Франции и в Англии действительно существовала часть либеральных кругов, которая не потерпела бы открытого отречения от идеалов, патронируемых Вильсоном во время войны и которым министры союзников сами воздали должное. В каждой стране имелась и другая группа, требовавшая «мира путем уничтожения» с выплатой всех военных расходов побежденными, однако Ллойд Джордж и Клемансо опасались в тот момент поднимать этот вопрос. И Англия, и Франция зависели от американской помощи в ближайшем будущем так же, как и во время войны. Они нуждались в американском продовольствии, сырье и деньгах. Разрыв с Вильсоном, который в тот момент был народным героем Европы, в сочетании с экономическим кризисом мог послужить сигналом к внутренним беспорядкам, если не к революции.

Таким образом, когда Германия оказалась беспомощной, а союзники по меньшей мере внешне приняли его мирную программу, Вудро Вильсон казался хозяином положения. И все же его власть была более мнимой, чем реальной. Помимо того морального влияния, которое он оказывал на европейских либералов и которое среди некоторых слоев рабочих доходило до того, что перед его портретом жгли свечи, но которое неизбежно оставалось зыбким и быстротечным, власть Вильсона зиждилась на том факте, что он был Президентом Соединенных Штатов. Однако нация больше не была едина в поддержке его или его политики, если таковой вообще когда-либо была. Та ненависть и недоверие, которые омрачали избирательную кампанию 1916 года и которые, будучи на время заглушены вступлением в войну, ярко вспыхнули в начале 1918 года в нападках на его военную администрацию, теперь, осенью, грозили в некоторых частях страны взрывом народного недовольства. Люди уже давно шептались об «автократе», но во время войны их обычно заставляли замолчать призывом не ослаблять правительство придирками из-за партийных разногласий. Теперь же они начали кричать об этом с крыш домов. Из-за своей неспособности осознать важность как такта, так и тактических приемов, Президент облегчил путь своим противникам.

Незадолго до ноябрьских выборов в Конгресс, в момент, когда он чувствовал необходимость национальной поддержки для укрепления своих позиций на переговорах с союзниками, Президента уговорили обратиться к избирателям с призывом голосовать за кандидатов-демократов на том основании, что в предстоящий момент кризиса нация должна иметь единое руководство, а республиканский Конгресс разделит это руководство. В подобном призыве не было ничего нового; в 1898 году Маккинли умолял избрать республиканский Конгресс на том основании, что «сейчас не время для разногласий в руководстве», — на том же основании, которое выдвинул Вильсон в 1918 году. Рузвельт в том же году (1898) говорил: «Помните, что хотите вы того или нет, ваши голоса в этом году будут рассматриваться народами Европы исключительно с одной точки зрения... Отказ поддержать Президента в этом году будет истолкован в их глазах как отказ поддержать войну и поддержать усилия мирной комиссии». Призыв Вильсона в 1918 году был лишь отголоском призыва Рузвельта в 1898 году. И тем не менее это была тактическая ошибка. Это позволило республиканцам заявить, что в то время как они отбросили партийные разногласия во время войны ради победы нации, Вильсон теперь извлекает выгоду из войны и внешнеполитических проблем ради достижения партийных преимуществ. Результатом выборов стал успех республиканцев, обеспечивший этой партии небольшое большинство в Сенате и солидное большинство в Палате представителей после 4 марта 1919 года.

Президент совершил и другие тактические ошибки. Вместо того чтобы посвятить Сенат в свои планы путем проведения многочисленных совещаний с его лидерами, он стал следовать букве Конституции и создал четкое впечатление, что будет вести мирные переговоры самостоятельно, без помощи Сената, оставляя сенаторам лишь их конституционную привилегию «совета и согласия» при внесении договора на их рассмотрение. Ему следовало бы вспомнить примечательный отрывок из собственной лекции, прочитанной десять лет назад. Говоря о трудности оказания давления на Сенат, он отмечал, что существует «курс, которого может придерживаться Президент и которого придерживались один-два Президента с необычайной политической проницательностью, с ожидаемыми удовлетворительными результатами. Он сам может быть менее чопорным и отстраненным, сам может действовать в истинном духе Конституции и по собственной инициативе установить тесные отношения доверия с Сенатом, не доводя свои планы до завершения и не выкладывая их затем в окончательном виде перед Сенатом для принятия или отклонения, а поддерживая конфиденциальную связь с лидерами Сената в процессе разработки планов, когда их советы будут полезны ему, а его информация — величайшей пользой для них, дабы происходили подлинный совет и реальное согласование взглядов, а не финальный вызов и противостояние». Если бы Вильсон в 1918 году и позже последовал собственному совету, исход мог бы оказаться иным. Но ничто так точно не описывает прямую противоположность его позиции, как приведенная выше цитата.

Президент мог бы по меньшей мере смягчить чувство обиды, затаившееся в сердцах сенаторов, попросив их совета при назначении Мирной комиссии. Вместо этого он сохранял свои планы в секрете. Он решил поехать в Париж сам в качестве главы Комиссии и выбрал в соратники людей, которые не обладали квалификацией, необходимой для того, чтобы обеспечить ему поддержку, в которой он нуждался в Сенате или в стране. Роберт Лансинг в качестве государственного секретаря был неизбежным назначением. Полковник Хаус был, пожалуй, наиболее подходящим человеком в Америке для предстоящих переговоров — как по своему темпераменту, так и по широте познаний в зарубежных вопросах и близости к иностранным государственным деятелям. Но по крайней мере два места в Комиссии следовало отдать видным республиканцам и лицам, общепризнанным и уважаемым в стране. Если Вильсон не хотел выбирать членов Сената, он мог бы прислушаться к общественному мнению, которое определенно называло Уильяма Говарда Тафта и Элиху Рута. Оба были привержены важнейшему пункту программы Вильсона — Лиге Наций; оба обладали огромным влиянием в стране и в республиканской партии. Сенат с республиканским большинством почти наверняка ратифицировал бы любой подписанный ими договор. Однако Президент по чисто субъективным причинам обошел их вниманием и с тем, что казалось обществу простой беспечностью, выбрал генерала Таскера Говарда Блисса и Генри Уайта, бывшего посла в Риме и Париже при президентах Рузвельте и Тафте. Оба они были людьми способными и опытными, но ни один из них не пользовался особым доверием американского народа; а американцам больше всего требовались гарантии от людей, которых они знали и которым доверяли, что мир справедлив. В сложившемся состоянии общественного мнения заверений самого Президента было недостаточно.

Решение Президента Вильсона отправиться в Париж в качестве члена Комиссии вызвало еще более яростное сопротивление, но имело куда более веские основания. Он знал, что на Мирной комиссии возникнут большие трудности с претворением его идеалов в жизнь. Он верил, что может рассчитывать на поддержку либеральных кругов в Европе, но понимал, что ведущие политики еще искренне не прониклись его политикой. Данное ими обещание принять «Четырнадцать пунктов» могло означать многое или ничего; все зависело от толкования. Мир на основе справедливости и Лига Наций все еще висели на волоске. В этот момент, когда Германия явно была беспомощна, общественное мнение за рубежом, вполне естественно, склонялось к старому стилю дележа добычи среди победителей. Не одна влиятельная французская и британская газета затянула крик Væ victis. Более того, в Америке разразился хор призывов к союзникам не обращать внимания на вильсоновский идеализм. 27 ноября, незадолго до отплытия Комиссии, Рузвельт писал: «Наши союзники, наши враги и сам мистер Вильсон — все должны понимать, что мистер Вильсон в настоящее время не обладает никакими полномочиями говорить от имени американского народа. Его лидерство только что было решительно отвергнуто им... Мистер Вильсон, его „Четырнадцать пунктов“, его четыре дополнительных пункта, его пять взаимодополняющих пунктов и все его высказывания на все лады утратили даже малейшее право считаться выражением воли американского народа... Пусть они [союзники] навяжут свою общую волю народам, несущим ответственность за ужасную катастрофу, которая чуть не погубила человечество». Это было откровенное поощрение союзникам со стороны американца, который вместе с Вильсоном был наиболее известен за рубежом, делить добычу и пренебрегать всеми обещаниями внедрить новый международный порядок, и оно должно было доставить радость Клемансо и Соннино.

Вильсон опасался, что, выиграв войну, Соединенные Штаты могут проиграть мир: не из-за мягкости по отношению к Германии — до этого опасность еще не доходила, — а из-за забвения идеалов, ради которых они вступили в войну, из-за забвения того, что несправедливый мир сеет семена следующей войны, и из-за возвращения к старой банкротной системе баланса сил. Он понимал, что народы Франции, Англии и Италии испытали тяготы войны так, как американский народ никогда их не испытывал, и что требовать от человеческой природы слишком многого — ожидать от них умеренности в настроениях. Он знал, что на переговорах Клемансо и Соннино будут решительно настроены против его программы и что он не может рассчитывать на Ллойд Джорджа. Поэтому он решил сам поехать в Париж, чтобы бороться за свои идеалы. Это решение имело огромное значение. В момент, когда внутренние проблемы реконструкции были наиболее острыми, американский Президент покидал страну из-за заинтересованности Америки в европейских делах. Соединенные Штаты теперь настолько стали частью мировой системы, что внутренние проблемы казались менее важными, чем опасность возвращения Европы к старой международной системе, которая оказалась неспособной сохранить мир. Поездка Президента во Францию стала самым явным свидетельством устоявшегося положения Соединенных Штатов в качестве мировой державы.

Если признать справедливость его политики и необходимость полноценного участия в мирном урегулировании так же, как и в войне, Вильсон, вероятно, был прав, отправляясь в Париж. Никто другой не смог бы добиться столь многого из его программы. Никто другой не обладал той политической властью или личным авторитетом, которыми располагал он. История Конференции показала, что, когда он отлучался в феврале и после своего отъезда из Парижа в июне, его подчиненным было очень трудно противостоять сопротивлению союзников. Но решение Президента лично участвовать в Мирной конференции предоставило новый материал для критики на родине. Это было внове для нашей истории; люди не понимали важности затрагиваемых проблем и приписывали его поездку тщеславию. Несомненно, это ослабило Вильсона в Америке ровно настолько, насколько укрепило за рубежом. Когда 4 декабря президентский корабль «Джордж Вашингтон» вышел из гавани Нью-Йорка, салютуемый дикими криками тысяч сирен и дождями сверкающей белой бумаги, летящей из окон небоскребов, в сопровождении шедшего впереди линкора «Пенсильвания», в окружении эсминцев, при поддержке акробатических аэропланов и величественного дирижабля в небе, внешнее проявление восторга, по-видимому, достигло пика. Но Вильсон оставил позади тлеющие угли яростного сопротивления, которые в течение следующих шести месяцев раздуются в опасное пламя.

ГЛАВА X

МЕТОДЫ МИРНОЙ КОНФЕРЕНЦИИ

В пятницу, 13 декабря 1918 года, «Джордж Вашингтон» медленно вошел в брестскую гавань сквозь длинный двойной строй серых линкоров и эсминцев, приветствуемый грохотом президентских салютов и звуками маршей морских оркестров. Европа была охвачена трепетным волнением, в котором поровну смешались любопытство и искренний восторг: предстояло увидеть и приветствовать человека, который за последние восемь месяцев кристаллизовал в речах неоформленные мысли союзного мира, который олицетворял (по крайней мере, в глазах европейцев) силу и идеализм Америки и выступал в тот момент в роли политического Мессии для либералов в каждой стране Старого Света, будь то победители или побежденные. Накал любопытства и искренность восторга подтвердились на следующий день, когда Президент Вильсон ехал в автомобиле по улицам Парижа, встречаемый шумными овациями плотной толпы. Это был для него общественный триумф — не больший, чем тот, что выпал на долю короля Бельгии Альберта, и уж конечно менее бурный, чем ликование в ночь перемирия, но тем не менее несомненно приятный для Президента, который видел в общественном мнении тот оплот, на который ему предстояло опираться в грядущие трудные дни.

Дальнейшие триумфы ждали его в поездках в Англию и Италию. В Лондоне и Риме, как и в Париже, он был объектом манифестаций, порой переходивших в почти исступленные; его почитателям не раз должно было прийти на ум библейское изречение, упоминающее об уважении к пророку вне его собственного отечества. Эмоции Европы нетрудно понять. Обыватель был готов кричать «ура», ибо война закончилась, а страдания мира, который миром не являлся, еще не осознавались; Вильсон выступал за Справедливость превыше всего, и народы каждой страны искренне верили, что их собственные требования справедливы; следовательно, Президент должен быть с ними. Французам было очевидно, что он обязан одобрить «простую справедливость» требования о том, чтобы Германия выплатила всю стоимость войны; итальянцы были убеждены, что он санкционирует их «справедливое» требование об аннексии Фиуме. До тех пор пока Справедливость оставалась чем-то абстрактным, его популярность сохранялась незыблемой. Сможет ли он удержать ее, когда возникнут конкретные вопросы? Уже в начале января всплески одобрения стали менее частыми. Стали слышны диссонирующие голоса, намекавшие, что Вильсон слишком склонен приносить материальные нужды обремененных войной наций в жертву своим идеалистическим представлениям. Люди спрашивали, почему он не посетил Бельгию и опустошенные районы Франции, чтобы воочию увидеть перенесенные страдания. И историк вполне может задаться вопросом: произошло ли это потому, что он не оценил глубину чувств, вызванных германскими методами ведения войны, или потому, что он решил показать немцам, будто не позволит эмоциям затуманить свое суждение? Каким бы ни было объяснение, его популярность пошатнулась.

Несомненно, первоначальная прочность позиций Президента Вильсона, коренившаяся отчасти в пылу народных настроений, которые всегда переменчивы, была подорвана затягиванием открытия Мирной конференции. Такие задержки могли отчасти происходить из-за стремления лидеров союзников позволить общественному энтузиазму по отношению к Вильсону остыть; они также могли отчасти вызываться разногласиями, возникшими по поводу включения Лиги Наций в текст Договора. Но главной причиной задержек следует признать тот факт, что Мирная конференция подобного характера была новым опытом, и собравшиеся государственные деятели не совсем представляли себе, как ее проводить. Слишком мало внимания уделялось проблеме организации, а планы, составленные французами и американцами, по-видимому, были забыты. Множество дипломатических атташе и технических советников, наводнивших Куэ д'Орсэ и парижские гостиницы, имели лишь смутное представление о своих обязанностях и нервно ждали, недоумевая, почему начальство не дает им работы. По правде говоря, заключение мира отличалось рыхлостью организации, отсутствием координации, а также пустой тратой времени и энергии, проистекающей из небрежных методов работы. В ходе обсуждений на Конференции наблюдалось странное смешение эффективности и безрезультатности: изобилие информации по обсуждаемым темам соседствовало с неспособностью сконцентрировать эту информацию. Важные решения принимались и забывались в сумятице организационной неразберихи на конференции.

Никто не мог жаловаться на то, что задержки вызваны той веселой легкомысленностью, которая характеризовала Венский конгресс сто лет назад. Атмосфера Парижской конференции больше напоминала съезд коммивояжеров. Отель «Крийон», резиденция американской Комиссии, был серым и суровым, как здание министерств государства, войны и военно-морского флота в Вашингтоне. Банкеты были редки, о государственных балах и вовсе не слыхивали. Президент, имевший отдельную резиденцию сначала в парке Монсо, а затем на площади Соединенных Штатов, избегал привычных дипломатических развлечений и работал с такой интенсивностью, которая неминуемо должна была привести к физическому истощению. Сама одежда делегатов отражала их деловой настрой: высокие шелковые цилиндры видели редко; Ллойд Джордж появлялся в самом простом котелке, а полковник Хаус — в своей скромной черной фетровой шляпе. Эксперты трудились далеко за полночь, чтобы главы делегаций имели на руках статистику; руководители работали даже в Пасхальное воскресенье и поднимались с постелей в четыре часа утра, чтобы отвечать на телеграммы. Уникальное отступление в истории дипломатии: это была рабочая Мирная конференция!

Каждая из различных делегаций привезла с собой в Париж штат атташе и экспертов, на которых главные делегаты должны были полагаться в вопросах фактов и которые сами должны были решать частные вопросы при составлении экономических и политических статей договоров и определении новых границ. Экспертный аппарат американской Комиссии был тщательно подобран и в целом считался не уступающим аппарату любой другой державы. По сравнению с иностранными экспертами ее членам, несомненно, не хватало опыта дипломатической работы, зато они были оснащены точной информацией столь же хорошо или даже лучше. Известен случай, когда американский эксперт в составе второстепенной комиссии попросил изменить решение в свете только что выявленных фактов и предложил подробно изложить эти факты перед комиссией. «Я предлагаю, — сказал иностранный делегат, — принять поправку без расследования. До сих пор факты, представленные американцами, были неопровержимы; расследовать их было бы пустой тратой времени».

Такие люди, как Гувер, Херли и Гомперс, находились под рукой, чтобы давать экспертные заключения по вопросам, в которых они преуспели за время войны. Норман Дэвис и Томас Ламонт выступали в качестве финансовых советников. Барух и Маккормик привезли с собой богатейший опыт, приобретенный ими в ходе руководства советами по военной промышленности и военной торговле. Кроме того, дальновидность полковника Хауса позволила собрать группу людей, которые, объединенные с лета 1917 года в организацию под названием «Исследовательский корпус» (The Inquiry), изучали условия, определяющие новые политические границы на основе справедливости и практической осуществимости. Нельзя было ожидать, что главные делегаты знают детали, от которых зависело распределение Данцига, судьба Фиуме или разделение Темешварского Баната. Им нужен был кто-то, кто мог бы назвать объем добычи угля в Саарском бассейне, расположение шахт в Тешене, этнический характер восточной Галиции, разницу между словаками и русинами. Очень хорошо было являться на Конференцию с требованиями справедливости, но нашим комиссарам требовались холодные факты в подтверждение этих требований. Сам факт того, что точная информация была доступна и играла роль в решениях Конференции, знаменует собой шаг вперед в истории дипломатических отношений.

Вопреки всеобщим ожиданиям и слухам, Вильсон, хотя и игнорировал американских комиссаров, за исключением полковника Хауса, постоянно пользовался услугами различных экспертов. На борту «Джорджа Вашингтона» он сказал группе из них, что будет полностью полагаться на результаты их исследований. «Скажите мне, что правильно, — говорил он, — и я буду бороться за это. Обеспечьте мне гарантированную позицию». Во время переговоров он ежедневно созывал экспертов на консультации; они сидели за его спиной на заседаниях Совета десяти и на диване рядом с ним в Совете четырех. К их советам не всегда прислушивались неукоснительно; в вопросе Шаньдуна от них с сожалением отмахнулись; но в таких важных делах, как проблема Фиуме, Вильсон полностью опирался на знания и мнения экспертов.

Вопреки примеру Венского конгресса, который никогда не собирался официально на пленарные заседания, Парижская конференция впервые собрала всех делегатов вместе 18 января 1919 года. Это была живописная картина в длинном Часовом зале Куэ д'Орсэ: строгий черный цвет одежды большинства делегатов разбавлялся мундирами цвета горизонт-синий маршала Фоша, щегольским хаки с красной отделкой британских штабных офицеров и белыми струящимися одеждами и золотым головным убором арабского эмира Фейсала; посередине комнаты тянулись традиционные дипломатические столы, покрытые зеленым сукном, за которыми сидели делегаты; атташе и корреспонденты прессы толпились по углам или заглядывали из-за занавесок соседних комнат; в торце зала, перед белоснежным мраморным камином, восседали доминирующие фигуры союзного мира. Но такие пленарные заседания не были местом реальной работы Конференции, равно как и требование Вильсона об «открытых мирных договорах, заключенных открыто» не могло быть буквально воплощено в жизнь. Проводить Мирную конференцию на открытых для публики заседаниях было явно нецелесообразно. Слишком много было делегатов. Время, бесценное по своей значимости, уходило бы на произнесение речей для внутреннего потребления. Еще больше времени тратилось бы на перевод Вавилона языков. Откровенность и прямота переговоров стали бы невозможны, ибо если бы газеты печатали то, что делегаты говорят друг о друге, ежедневный национальный кризис был бы обеспечен. Наконец, конгресс по своей природе плохо приспособлен для изучения запутанных международных проблем, что впоследствии наглядно показала история Сената Соединенных Штатов.

Представители крупных европейских держав исходили из того, что руководство Конференцией будет осуществлять небольшой исполнительный комитет, аналогичный Высшему военному совету, и Президент Вильсон с этим согласился. Такой комитет неизбежно должен был заседасть тайно, чтобы его деятельность не была скована формальностями и чтобы обеспечить откровенность высказываний. Прессе предоставлялось лишь краткое коммюнике с указанием предмета обсуждения и принятого решения. Комитет должен был обеспечивать выполнение исполнительных мер, необходимых для противодействия росту экономической и политической анархии в Центральной и Юго-Восточной Европе, распределять проблемы для изучения специальными комиссиями, а также формулировать или одобрять решения этих проблем. Он должен был осуществлять надзор за составлением договоров и представлять их пленарной конференции практически в окончательном виде. Поскольку основная тяжесть боевых действий легла на плечи крупных держав и поскольку именно они гарантировали мир, этот высший совет Конференции состоял из двух представителей от каждой из пяти великих держав: Франции, Великобритании, Соединенных Штатов, Италии и Японии, причем последняя теперь входила в священный круг «Великих держав». Среди делегатов малых держав наблюдалось живое недовольство исключением из внутреннего совета таких государств, как Бельгия и Сербия, которые подверглись вражескому вторжению и принесли тяжелые жертвы в войне; они также жаловались на недостаточность выделенного им числа делегатов. Уже тогда, как шептались в кулуарах, фразы, касающиеся «прав малых наций», предавались забвению, и этот мирный конгресс грозил стать лишь повторением прежних дипломатических собраний, где добыча достается сильным. Но Вильсон, которого считали защитником прав малых государств, соглашался с Клемансо в том, что практическая необходимость требует исполнительного совета ограниченного состава, и полагал, что такому органу можно доверить обеспечение действенной справедливости. По правде говоря, Президент был почти так же поражен крайним националистическим пылом малых держав как источником будущей опасности, как и эгоизмом крупных.

Высший совет в первые дни Конференции обычно именовался Советом десяти. Он заседал в кабинете Стефана Пишона, министра иностранных дел Франции, выходившем окнами в сад французского министерства иностранных дел. Этот кабинет с его оббитыми панелями стенами, украшенными великолепными гобеленами с сюжетами из историй Рубенса о Марии Медичи, с его величественными креслами в парче и коврами Обюссон старо-розовых и серых тонов дышал атмосферой старой дипломатии. В центре, за массивным письменным столом, восседал председатель Конференции Жорж Клемансо — невысокий, приземистый, сутулый, с тяжелыми белыми бровями и усами, которые идеально скрывали выразительность как глаз, так и рта. Обычно он сидел неподвижно, сложив руки в вечных серых перчатках, с выражением скучающей снисходительности на лице — выражением человека, который после полувека пребывания на политической арене Франции мало чему мог научиться в людях или делах даже от Мирной конференции. Скептически настроенный, холодный слушатель, явно непроницаемый для простой словесной шелухи и поддающийся лишь логике фактов, он держал наготове безжалостный палец, чтобы ткнуть им в трещины рыхло сотканой аргументации. Клемансо говорил лишь изредка, тихим ровным голосом, с бедностью и неловкостью жестов, удивительными для латинянина; он скупился на красноречие, презирая очевидные приемы оратора, но в его распоряжении находился бесконечный запас едких эпиграмм, и его сатира ранила с такой точной отточенностью, что ее почти не замечали и не видели никто, кроме несчастного адресата. В редких случаях в разгар жарких дебатов кто-то пробивал его броню и задевал за незащищенное живое место; тогда человек преображался, брови взлетали вверх, глаза вспыхивали, усы топорщились, голос вибрировал, и изливаемая им инвектива обжигала, как расплавленный свинец. В такие минуты становилось понятно, почему его называли «Тигром». Но подобные вспышки случались редко. Более характерным для его манеры ведения дебатов было тихо произнесенное ироничное словцо, когда его сухой юмор потрескивал, словно радиограмма.

Клемансо затмевал остальных французских делегатов, за единственным исключением, не только манией своего личного обаяния, но и тем влиянием, которое он имел на воображение Франции. Люди помнили его долгую карьеру, начавшуюся в зареве ранних дней Республики и завершившуюся чудом политического спасения, которое он принес Франции в мрачные дни 1917 года, когда боевой дух нации близился к точке излома и которое сделало возможной военную победу Фоша. Франция была благодарна. У него не было политической партии в Палате депутатов, на которую он мог бы опереться, но нация стояла за его спиной, по крайней мере в тот момент. «Если я умру сейчас, — говорил он, как сообщают, в первые дни Конференции, — Франция устроит мне пышные похороны. Если я проживу еще шесть месяцев, никто не знает, что случится». Ибо Клемансо был реалистом; он не позволял себе роскоши обманываться даже достоинствами собственных соотечественников. Если он чего-то и боялся, так это засилья в политике оторванных от жизни людей. Человечество нужно воспринимать таким, каковое оно есть, а не таким, каким бы нам хотелось его видеть. Его тревожило то, что он называл «благородным простодушием» Вильсона. Государственные деятели должны быть вдохновлены священным эгоизмом, обеспечивающим материальную безопасность и прогресс собственной нации. Прежде всего, по его мнению, Франция была особенно уязвима и потому должна была настаивать на особых средствах защиты против извечного врага по ту сторону Рейна.

Позади Клемансо в Совете держался его друг и министр иностранных дел Стефан Пишон. Однако более заметной фигурой был Андре Тардье, который единственный из французских делегатов не казался затененным премьер-министром. Журналист, политик, капитан «голубых дьяволов» (альпийских стрелков), франко-американский комиссар, а теперь самый молодой член французской мирной комиссии, Тардье больше, чем кто-либо другой, обеспечивал ту движущую энергию, которая довела договор до завершения. Шарм и общительность, предельная практичность делали его «мастером на все руки» на Конференции: когда возникали трудности из-за Саара, Фиуме или репараций, звали Тардье, чтобы он поработал со специальным комитетом и нашел компромисс. Не будучи постоянным членом Совета десяти, он тем не менее находился под рукой у Клемансо, а особенно после покушения на жизнь последнего трудился день и ночь над деталями, которые были непосильны для сил и времени пожилого человека.

Справа от Клемансо и полуповернувшись к нему, сидели два американских делегата — Вильсон и Лансинг. Президент, к удивлению многих, вовсе не был неуклюжим университетским профессором, затерявшимся среди практичных политиков. Он говорил медленно, и его манеру можно было назвать почти тяжеловесной, но советники, шептавшиеся у него за плечом во время дебатов, свидетельствовали о том, как быстро работает его мысль и сколь искусно он подхватывает подсказанные идеи. В его поведении было гораздо меньше догматичного доктринерства, чем ожидали. Время от времени его высказывания граничили с изречениями, но он никогда не «ораторствовал», неизменно используя разговорный тон; многие свои мысли он доносил с помощью юмористических аллюзий или анекдотов, а не через нравоучительную логику. Как и у других делегатов, его манера держаться была непринужденной. В холодные дни конца января он расхаживал по комнате во время обсуждений, чтобы согреть ноги. Действительно, заседания Совета десяти отличались заметным отсутствием чопорности. Очевидно, предполагалось, что престиж, которым Вильсон обладал среди масс, испарится в этом внутреннем совете; но ничего подобного не наблюдалось. Было небезынтересно отметить, что при поднятии любого вопроса все непроизвольно смотрели, как на него отреагирует Президент; а когда перед Советом появлялись делегаты малых держав, они обращались со своими речами почти напрямую к нему. Лансинг говорил редко, но делал это весомо и убежденно, и его, судя по всему, куда больше, чем Вильсона, тяготили компромиссы с целесообразностью, на которые американцам приходилось идти. Его внимание никогда не отвлекалось от рисунков, которые он безостановочно чертил во время дебатов — гротескных и комичных фигурок, нарасхват расходившихся среди всех присутствующих в качестве сувениров о Конференции.

Рядом справа сидел Дэвид Ллойд Джордж с густыми седыми волосами и искрометными кельтскими глазами. Собранный и обладающий магнетизмом, он сидел на краешке стула, задавая вопросы и перебивая. Открыто не знавший деталей континентальной географии и политики, наивный в своих расспросах, он обладал способностью усваивать полезную информацию с молниеносной быстротой. К сожалению, он был не слишком критичен, и источником его сведений не всегда служила высшая инстанция; он был склонен принимать на веру точки зрения журналистов, а не своего собственного Министерства иностранных дел. Бурлящий, как бутылка, только что избавившаяся от пробки, он вместе с тем был непостоянен, меняя и поворачивая свои предложения; его не столько трепали ветры враждебной критики, на которые он обращал мало внимания, сколько носили переменчивые приливы политических событий на родине. Ибо его взор всегда был устремлен за пролив, в сторону подсчета внутреннего эффекта каждого положения договора. Мало кто мог устоять перед его личным обаянием в беседе, и никто не стал бы оспаривать за ним звание главного политика его эпохи. В первые недели Конференции Вильсон, судя по всему, в некоторой степени подпал под чары Ллойд Джорджа, который во многих случаях проявлял себя столь же либеральным, как и Президент. Но Вильсона явно беспотела изменчивая политика валлийца, и перед своим окончательным отъездом в Америку он нашел успокоение в твердой последовательности Клемансо. Он всегда знал, какова позиция французского премьера, как бы ни расходились их точки зрения.

Рядом с Ллойд Джорджем, служа ему прекрасным контрастом, сидел Артур Бальфур, принявший позу, привычную для него после долгих лет в Палате общин: голова откинута на спинку стула, тело удобно расположилось под комфортным углом, длинные ноги вытянуты вперед, руки сжимают лацканы пиджака, глаза то и дело прикрыты. Поднявшись, он ростом возвышался над всеми присутствующими — седой и сутулый, — точно так же, как превосходил их чистой интеллектуальной мощью. Изящный по тону и выражениям, его склад ума был философским, возможно, излишне терпимым для требований момента, хотя временами его суждения оказывались ценным противовесом поспешному энтузиазму Ллойд Джорджа. Но к Бальфуру, как и к Лансингу, его шеф порой относился без должного внимания и далеко не оказывал того влияния, которого можно было бы ожидать, судя по его опыту и способностям.

Справа от британских делегатов сидели двое японцев — молчаливые, наблюдательные, с неподвижными, как у Сфинкса, чертами лиц. Нужно было обладать большой смелостью, чтобы попытаться угадать мысли, скрытые за их бесстрастными масками. Они ждали стратегического момента для предъявления своих особых претензий; до тех пор они посещали все заседания, едва произнося хоть слово и не желая связывать себя обязательствами. Однажды в второстепенной комиссии голос японского делегата оказался решающим при равном разделении голосов остальных четырех делегаций; когда председатель спросил его, как он голосует — с французами и американцами или с британцами и итальянцами, японец просто ответил: «Да». Рядом с японцами, но лицом к Клемансо и примерно в двенадцати футах от него, располагались итальянцы: Соннино с его коротко стриженной белой «пушечной» головой и тяжелыми нависшими усами, с массивным римским носом, спускавшимся к столь же сильному выдающемуся вперед подбородку, с челюстью, зажатой, как стальная задвижка. Хищный облик этого человека смягчался во время дебатов куртуазностью его манер и модуляциями голоса. Орландо выглядел менее характерным по внешности и характеру. Красноречивый и сердечный, он был удручен осознанием того, что неспособность добиться полного удовлетворения итальянских требований означает крушение его кабинета в Риме. Имеет определенное историческое значение тот факт, что Соннино, говоривший по-английски безупречно, лишь с легким налетом итонского произношения, был куда более упрям в своих требованиях; Орландо же, проявлявший склонность к компромиссу, по-английски не говорил и потому мог входить в интеллектуальный контакт с Вильсоном и Ллойд Джорджем лишь через посредство переводчика.

Заседания велись как на французском, так и на английском языках, поскольку никто из крупных деятелей, за исключением Клемансо и Соннино, не владел обоими языками свободно. Переводчик Манту, сидевший за спиной Клемансо, был отнюдь не рядовым толмачом. Нескольких пометок, набросанных на блокноте, ему хватало для того, чтобы передать смысл речи с поразительной точностью, а зачастую с таким огнем и силой, которые превосходили оригинал. Он всегда говорил от первого лица, словно высказываемые в ходе дебатов мысли принадлежали ему самому, а достижение каждого конкретного пункта было самым близким его сердцу идеалом. Позади главных лиц — «олимпийцев», как их стали называть — находились эксперты и атташе с длинными рулонами карт и сложными статистическими таблицами, готовые ответить на вопросы по детальным фактам. По правде говоря, главные делегаты обращались к источникам точной информации гораздо чаще, чем мог ожидать исследователь прежней дипломатической практики.

В центре комнаты, лицом к «олимпийцам», стоял или сидел тот или иной истец или эксперт-свидетель сеанса. Это мог быть маршал Фош — с морщинистым, уставшим, изнуренным войной лицом и редкими взъерошенными волосами, в потертом мундире, — рассказывавший о невыполнении Германией условий перемирия; позже его можно было встретить в коридоре снаружи — подобно Гранту, он обычно держал в уголках рта окурок черной сигары, — и он, как правило, зловеще качал головой из-за неспособности политиков обойтись с Германией с надлежащей строгостью. Лицом, представшим перед «десяткой», мог оказаться и серьезный, сдержанный Венизелос, некогда изгнанник и революционер, а теперь, после многих поворотов колеса фортуны, хозяин Греции и, пожалуй, величайший государственый деятель из всех них. Время от времени появлялся и молодой министр иностранных дел Чехословацкой Республики Эдуард Бенеш, завоевывающий симпатии со всех сторон своей откровенной искренностью и готовой улыбкой; либо, в качестве полной противоположности, чернобородый Брэтиану из Румынии, требовавший выполнения тайного договора, который должен был удвоить территорию его государства. Позже из Варшавы прибыл Падеревский, пожертвовавший своим искусством на алтаре патриотизма, с львиной внешностью, но на удивление невозмутимый в дипломатических переговорах.

Совет выслушивал каждого из них и многих других, представлявших проблемы, требовавшие немедленного урегулирования, поскольку ему предстояло не только составлять договоры и обеспечивать будущий мир во всем мире, но и справляться с кризисами текущего момента. Голодающее население центральной и юго-восточной Европы нужно было накормить; мини-войны, вспыхнувшие между небольшими национальностями, требовали внимания, и на места направлялись комиссии по перемирию; восстановление железнодорожного и речного транспорта требовало заботы; угольные шахты должны были работать, а трудовые споры — урегулироваться. Это экономическое возрождение приходилось осуществлять перед лицом националистических распрей и социального беспокойства, которые угрожали распространить яд коммунистической революции на запад вплоть до Рейна и Адриатики.