Джек мрачнеет. «Это будет слишком похоже на Эльмиру, — говорит он. — Боюсь, парни на это не клюнут. Ты же знаешь, они терпеть не могут этих эльмирских офицеров; они же просто стукачи».
Именно здесь нам на помощь приходит мой опыт работы в Младшей республике.
«Да, — говорю я, — но у нас не будет никаких эльмирских стукачей. Там ведь тюремная администрация сама назначает заключенных-офицеров, верно? Ну а здесь члены Лиги будут сами выбирать себе командиров».
Джек на секунду уставился на меня, а затем его сообразительный ум схватывает суть. «Вот именно, вот именно, — горячо соглашается он, — теперь мы уловили суть. Конечно, если парни сами выбирают командиров, они уже не будут стукачами».
«Разумеется нет, они и не смогут ими быть, — возражаю я, чувствуя теперь себя на знакомой и надежной почве, — ибо если их выбирают заключенные, они будут представителями самих заключенных и обязаны чувствовать ответственность перед ними. Они могут оказаться плохими командирами — властными, слабыми или некомпетентными — но они не будут стукачами. Кроме того, вы можете обезопасить себя еще больше, предусмотрев возможность смещения такого командира и выборов нового, как только люди в роте утратят к нему доверие».
По мере обсуждения перед нами открываются новые возможности. Какой-то руководящий орган Лиги, который будет заранее планировать ее работу, чтобы каждое воскресенье можно было предложить что-нибудь интересное. Возможно, заключенные сами устроят представление; или, как я предлагаю, спортивные состязания во дворе по праздникам. Последнее приводит Джека в абсолютный трепет.
«Ух ты! Думаю, тогда вступить в Лигу захотят абсолютно все», — таков его комментарий.
«И ты действительно думаешь, что заключенные проявят интерес и доведут такое дело до конца?» — мой заключительный вопрос.
«Доведут! — говорит Джек. — Единственная проблема возникнет, если у нас во дворе когда-нибудь завяжется драка — все тут же захотят ее разнять, чтобы показать свое несогласие с этим. И боюсь, человек эдак четырнадцать махом утихомирят обоих драчунов».
«Что ж, тогда давай всесторонне и тщательно обдумаем этот вопрос, Джек, а позже я вернусь к нему с тобой, и мы посмотрим, что из этого можно выкроить. Думаю, ты ухватился за правильный конец и затеял великое дело».
Когда Штульмиллер в следующий раз подходит к нашему столу, я говорю: «Харли, послушай-ка», — и в общих чертах излагаю ему то, что мы обсуждали с Джеком. Штульмиллер слушает с улыбчивым вниманием и горячо одобряет план. Это обнадеживает.
С другой стороны, когда мы заводим разговор с Блэки Лафламом, он смотрит на вещи иначе. Он вполне готов принять блага воскресных прогулок во дворе или часовне; но его страшит сама мысль о лейтенантах из заключенных.
«Бросьте, — таков его отзыв. — Мной командовать ни один арестант не будет. Разве надзирателя недостаточно? За что ему деньги платят? Никаких эльмирских стукачей для меня!»
Итак, перед нами четко обрисовались две точки зрения и наглядно противопоставили два течения общественного мнения. Харли сразу улавливает суть, готов присоединиться и принять на себя обязанности, неотделимые от привилегий; Блэки же должен преодолеть свои предрассудки и убедиться в выгоде, которую сможет извлечь лично для себя. Нам придется учитывать обе группы, типичными представителями которых являются эти двое мужчин. [12]
Не считая этих обсуждений, вторая половина дня проходит без новых волнений. Я то и дело думаю о завтрашнем дне. В моем нынешнем состоянии пытаться угодить в карцер было бы величайшей глупости. К счастью, с каждой минутой мне становится все лучше, даже если я «слишком много работаю»; возможно, именно благодаря этому. К моменту команды строиться в конце дня я снова вполне пришел в себя — благодаря средству Джека, лекарству Доктора и горячей воде греческого парнишки, не говоря уже об обсуждении Лиги.
Один случай во второй половине дня трогает меня до глубины души. Неподалеку от нас работает молодой парень из Бруклина. Ему едва ли больше восемьнадцать или девятнадцать лет — симпатичный юноша, по-видимому, не имеющий близких друзей и почти ни с кем не разговаривающий. В каждую свободную от работы минуту он либо энергично ходит туда-сюда, либо погружен в чтение какой-то книжонки, судя по обложке — дешевого и бульварного романа. Я пытался подружиться с ним, но без особого успеха. Мои знаки внимания принимаются любезно, но, судя по всему, не находят отклика. Конечно, у нас нет возможности вести долгие беседы, но его лицо не озаряется светом, как у большинства заключенных, с которыми мне удается перекинуться хоть словом-другим.
Сегодня во второй половине дня, пока я усердно тружусь за верстаком, я внезапно вижу протянутую передо мной руку, а на ладони — небольшую горсть из двух дюжанок зеленых, болезненного вида виноградин. Более жалкую попытку преподнести фрукты я в жизни не видел.
Я поворачиваюсь — это мой молодой друг-любитель дешевых романов. Парень каким-то образом раздобыл этот недозрелый виноград и делает мне лучший подарок, на какой способен. Смею предположить, это звучит как самое обычное происшествие, но на самом деле в этой жалкой попытке заключенного паренька выразить дружелюбие есть нечто бесконечно трогательное. Жаль, что я не могу дать ему взамен настоящих фруктов, которые в эту самую минуту пропадают на лозах у меня дома. А пока я могу лишь сказать ему, что не решаюсь есть фрукты, пока у меня расстроен желудок, но тем не менее высоко ценю его доброту. И он возвращается к своим упражнениям; а я остаюсь в недоумении: каким же чудом — точнее, каким отрывом от мира — этот мальчишка раздобыл виноград? [13]
Так завершается мой последний полный рабочий день в мастерской. Интересно, где я окажусь в это же время завтра? Приходит в голову, что ровно тот же вопрос я задавал себе всего пять ночей назад, перед тем как попасть в тюрьму.
Мы шагаем обратно через двор без происшествий; и в положенное время, получив хлеб на ужин, я возвращаюсь в камеру.
Тут снова появляется Дикинсон, чтобы выразить свою благодарность и разделить со мной радость освобождения. Я говорю: «Ну что ж, теперь, полагаю, до свидания».
«О нет, — отвечает он; — завтра утром перед уходом я обязательно зайду навестить вас». Затем он рассказывает мне о всех своих планах и о том, как надеется воссоединиться с женой и детьми. Его радость трогательна, если вспомнить о тех личных горестях и разочарованиях, что неизбежно ждут его впереди, причем на заднем плане всегда маячит ужасный страх перед разоблачением его прошлого. Даже его дети не знают правды; они думают, что отец просто уехал в долгую поездку. Я желаю ему всего наилучшего и осыпаю добрыми советами, а он снова заверяет меня в своей неизбывной благодарности. Кажется, сделать этих бедолаг благодарными так легко. Всего лишь немного человеческого тепла — вот и все, что для этого нужно.
Этим вечером, испытывая слабый аппетит, к которому хлеб с водой не кажутся достаточной приправой, я обращаюсь к яблокам Лэндри, дожидавшимся как раз такого случая. Я съедаю одно; и оно попадает прямо в цель. Редко доводилось пробовать что-либо более вкусное. В общем и целом, оказывается неплохо быть в хороших отношениях с дневальным по галерее; и я понимаю, что это особенно полезно, если он — доверенный заключенный капитана. Представляю себе, сколь огромную услугу он может сослужить в таком случае; или же, напротив, сколько вреда способен причинить, если захочет. Доверенному лицу ничего не стоит часто предрасположить капитана в пользу одних заключенных или против других своими рассказами; у капитана же нет никаких реальных возможностей проверить слова такого подручного. Так может вырасти система мелкой и весьма мучительной тирании. Терпеть произвол со стороны надзирателя и так скверно, но быть жертвой стукача при надзирателе — должно быть, почти невыносимо. Хотя сам я с подобным не сталкивался, судя по услышанному, подозреваю, что такое положение дел здесь не редкость, что, разумеется, неизбежно. Стоит лишь вспомнить собственные школьные годы, чтобы понять это.
После того как я заканчиваю свой ужин из яблок, хлеба и воды, к решетке моей камеры подходит один из заключенных на доверии, и у нас завязывается долгий разговор. Он становится откровенным и рассказывает свою историю. Это печальная, но совершенно банальная повесть. Живой мальчишка, склонный к шалостям; дурная компания; отец, чей бизнес уводил его из дома; мать, неспособная справиться с упрямым сыном; разгульная жизнь; пикник с выпивкой; драка с какими-то отморозками; подвернувшийся под руку пистолет и непреднамеренное убийство. А затем наступает кара, которая падает на его голову, хотя другие виновны ничуть не меньше.
Что поражает меня в этом рассказе, как и в других дошедших до меня историях, так это откровенное признание вины. Обычно присутствует понимание того, что наказание заслужено, изредка — признание того, что в общем и целом тюрьма пошла на пользу: «Я усвоил свой урок»; но наряду с любым таким признанием звучит крайнее возмещение за бестолковое обращение и ненужную жестокость.
Рассказы об этой жестокости почти не поддаются верой. Они не преподносятся впрямую, не выставляются напоказ ради жалости; отнюдь нет. Они всплывают попутно в ходе беседы и рассказываются лишь тогда, когда я засыпаю заключенного вопросами. Один человек рассказывает, как его отправили в темную камеру за то, что он не захотел раскрыть начальнику тюрьмы то, чего не знал — а потому и не мог раскрыть — об одном из своих сотоварищей.
«Ты действительно не знал или просто не хотел быть стукачом?» — вполне естественный вопрос с моей стороны.
«Я действительно не знал», — отвечает заключенный на доверии.
Но начальник тюрьмы предпочел думать, что бедняга все-таки знал, и упрятал его в темную камеру на хлеб и воду на восемь дней. Затем его вывели оттуда — более живого, чем мертвого — дали единственную порцию еды и снова бросили в темную камеру еще на двенадцать дней.
Двадцать дней в темноте — на хлебе и воде — за утаивание сведений, которыми он не обладал.
(Следует добавить, что это случилось не при ком-то из нынешних начальников тюрьмы.)
Из чего же сделаны люди, способные так обращаться с человеческими существами? Я полагал, что Средневековье осталось далеко позади; но вот перед нами вновь возрождается средневековая идея застенок для выбивания показаний.
Затем вспоминается другая история — о человеке, который покончил с собой в карцере. Вот что мне рассказывают:
Много лет назад сюда прислали одного бедолагу. Его первая ночь в тюрьме оказалась столь страшным нервным потрясением — каковым она, судя по всему, является для всех заключенных, — что он не мог удержаться от истеричного плача. Дежурный надзиратель приказал ему замолчать, но тот не мог себя контролировать. Тогда надзиратель занес его в списки.
На следующий день на него составили рапорт для наказания и отправили в карцер, несмотря на его протесты, что это его убьет. Той же ночью он удавился собственным носовым платком.
Именно карцер, по-видимому, либо сводит человека с ума, либо закладывает такую основу, что тот сходит с ума впоследствии. Но даже когда срок пребывания в темной камере короток, как у Джека Мерфи, пробывшего там всего восемь часов, в душе остается тягостное ощущение ужаса, объяснить которое мне трудно. Я, конечно, не могу до конца испытать тюремную жизнь, не отведав карцера. Для меня он определенно не таит такого ужаса, как для этих бедолаг, которых неделями держат на голодном пайке. Да, если завтра мое самочувствие не подведет, я должен пройти через это испытание.
Вскоре после восьми часов к двери моей камеры подходят начальник тюрьмы и Грант. Слух у меня, пожалуй, обострился. Теперь я могу по одному лишь звуку открывающейся внизу двери безошибочно определить, идет ли начальник тюрьмы. Разумеется, он приходит примерно в одно и то же время каждый вечер, но примерно в этот же час дверь открывается и закрывается многократно. Я узнаю и шаги начальника тюрьмы по каменному полу внизу. Полагаю, пройдет совсем немного времени, и слух у меня станет таким же чутким, как у моих товарищей по несчастью.
Начальник тюрьмы начинает с извинений. «Очень извиняюсь, — говорит он, — но я забыл принести вам сегодняшнюю газету». Затем он добавляет обычную фразу: «Ума не приложу, как это я забыл».
«Не переживайте, — говорю я, — ничего страшного. Я уже прочитал ее».
Начальник тюрьмы недоверчиво уставился на меня. «Прочитали! Сегодняшнюю газету?»
«Разумеется, — отвечаю я, — от корки до корки. Не верите?» И в доказательство своих слов я извлекаю газету на свет божий.
Начальник тюрьмы задыхается от изумления. «Ну и черт побери, как она к вам попала?»
«О бросьте! Разве вы не понимаете, что я заключенный? — издевательски говорю я. — Вы же не ждете, что я стану отвечать на такие вопросы».
Начальник тюрьмы воспринимает это с юмором. «Ну что ж, Дэн, — говорит он, обращаясь к Гранту, — этот парень, похоже, просек всю игру. Что нам с ним сделать за нарушение правил и разрушение нашей системы?»
«А вы не знаете, — с серьезным видом замечаю я, — что пока вы держите меня в заключении, мне наплевать на ваши правила и еще меньше интересна ваша проклятая система. Что вы на это скажете?»
«Я скажу, что вы опасный тип, и чем раньше мы отправим вас по условно-досрочному, тем лучше, — смеется начальник тюрьмы. — Но вам придется пообещать, что на воле вы не будете устраивать нам новых проблем».
«О, проблем вам не миновать, будь я внутри или снаружи», — говорю я в шутку, но мы-то знаем, сколько правды бывает в таких словах. На посту начальника тюрьмы ему придется решать немало новых задач; ибо старый уклад изжил себя, а новый неумолимо идет ему на смену. К счастью, он истинный сторонник прогресса, и новое его не пугает.
Переходя к деловой части нашего разговора, начальник тюрьмы сообщает, что завтра ему снова придется уехать из города и отсутствовать все воскресенье.
«Как насчет того бедолаги, которого приволокли в карцер позавчера вечером?» — спрашиваю я.
«О, вы совершенно не правы насчет этого дела, — отвечает начальник тюрьмы. — Он вел себя нагло и буйно, швырнул ведро в голову надзирателю, и не оставалось ничего иного, кроме как наказать его. Я навел справки, и надзиратели действовали правильно».
«Вас обманывают, — таков мой ответ. — Эти люди понимают, что влипли. Они боятся правды и вводят вас в заблуждение. Поверьте мне на слово, начальник, в этой истории кроется нечто большее, чем они позволяют вам узнать. И вы противостоите Системе точно так же, как и сами заключенные».
Начальник тюрьмы встревожен; меньше всего на свете он любит становиться жертвой обмана или лицемерия. «Ну, и что же тогда делать? — спрашивает он. — Завтра до отъезда я буду очень занят».
«Тогда давайте повременим, — предлагаю я. — Сейчас парня наверняка не обижают, где бы он ни находился; а когда я отсюда выйду, вы сможете провести тщательное расследование. Руручаюсь, материалов будет предостаточно, чтобы докопаться до сути».
«Я как никогда сожалею, что вынужден уехать, — говорит начальник тюрьмы. — Ну а как насчет карцера? Вы все еще тверды в намерении туда отправиться? И если да, то каким образом вы намереваетесь туда угодить?»
«Ну, как вы знаете, я не хочу валять дурака в этом деле, но и подвергать себя излишнему риску тоже не намерен. Сегодня я чувствовал себя очень больным; и, если совсем откровенно, чувствуй я себя завтра так же, как сегодня, меня калачом бы в карцер не заманили. Но сегодня вечером мне намного лучше, и я думаю, что завтра буду в хорошей форме. Поэтому я предлагаю следующее. Пусть Дэн придет сюда завтра в полдень, и если я буду чувствовать себя нормально, мы претворим наш план в жизнь. Я собирался отправиться в карцер завтра утром, чтобы провести там полные сутки; но лучше подождать до окончания обеда. Нет смысла принимать слишком большую дозу. Всю необходимую информацию я должен получить за... скажем, четыре часа».
«Значит, как-нибудь во второй половине дня я просто прекращу работу. Грант может шепнуть капитану; и тот отправит меня к старшему надзирателю. Конечно, если кто-то отказывается работать, единственное, что они могут сделать — отправить его в карцер. Будь вы здесь, я подумывал вызвать начальника; а затем вести себя с вами настолько нагло, чтобы у вас не осталось иного выхода, кроме как наказать меня. Я бы с удовольствием высказал вам все, что думаю о вашем паршивом заведении. Но раз вы уезжаете, этот план не годится, так что попробуем другой».
«Думаю, ваш нынешний план лучше, — говорит начальник тюрьмы. — Мне бы не хотелось, чтобы вы высказывали мне все, что вы на самом деле о нас думаете. Что ж, это должно сработать. А теперь сколько времени, говорите, вы хотите там пробыть?»},{
«Ну, не думаю, что стремлюсь остаться там дольше, чем нужно, чтобы составить четкое представление о том, что это за место. Хочу прочувствовать его атмосферу. Но если я буду сидеть там один, это будет не слишком увлекательно. Допустим, я спущусь туда около четырех часов; а Дэн может прийти и выпустить меня часов в восемь, или в половине восьмого... скажем, в семь. Думаю, трех часов будет вполне достаточно».
«Я распорядился почистить для вас одежду, — говорит начальник тюрьмы, — так что с этим все в порядке. Ну а теперь, Дэн, — добавляет он, поворачиваясь к Гранту, — всё ли совершенно ясно?»
Итак, все решено. Я прощаюсь с начальником тюрьмы и говорю ему, что капеллан попросил меня сказать несколько слов заключенным в часовне в воскресенье. Начальник тюрьмы находит эту идею удачной и добавляет, что детали моего ухода из тюрьмы можно согласовать с Грантом завтра. Общий план таков: я выхожу в воскресенье, шагая вместе с заключенными после церковной службы. Затем я могу забрать свои вещи из камеры и спокойно подняться в покои начальника тюрьмы, где я смогу умыться и переодеться.
Наши планы утверждены, и мои посетители удаляются. А теперь спать — проверю, удастся ли мне выспаться в преддверии самой захватывающей части моего захватывающего приключения.
Удивительно, как далеко я зашел в погружении в тюремную колею. По вечерам я замечаю, что больше не думаю о доме и не гадаю, чем занимаются моя семья и друзья, если только не делаю над собой сознательное умственное усилие. Тенденция этой жизни всегда сводится к тому, чтобы сгладить мысли человека, подобно его поступкам, до серой однородности — удушающей рутины.