«С бедными иммигрантами в Америку»

* * * * * * *

Американцы обычно говорят нам, что их язык — это язык Шекспира и шекспировской Англии, и что у них в Америке хранится «чистый исток английского языка». Но если в этой стране и сохранился чисто европейский английский, он должен быть диковинкой. Шекспир был языковым узлом, но мы оба ушли далеко вперед с тех пор, и в нашем треугольнике линия, стягивающая шекспировский угол, становится все длиннее и длиннее. О. Генри заставляет персонажа в одном из своих рассказов написать телеграмму на американском сленге, так что она оказывается совершенно непонятной для тех, кто знает только английский:

Его благородие смотался вчера по кроличьей линии со всей капустой из кассы и барышней, по которой сохнет. В бабле недостает шести знаков. Наши в порядке, но сподулики нужны кровь из носу. Перехвати их. Главный тип и мануфактурщик двинули к соленой воде. Сам знаешь, что делать. — Боб.

Это не шекспировский английский, но, конечно, и не шекспировский американский. Беда современного языка Америки заключается в том, что он находится в процессе смены кожи. Трудно сказать, что является постоянным, а что лишь временной сыпью и шелушением. Такие выражения, как выделенные курсивом в следующих примерах, вряд ли долговечны:

«Раз, два, три, завязывай с этим и работай на социализм».

«Беспокоиться не стану и исхудаю до фонарного столба, чтобы бродяги приходили и прислонялись ко мне».

«Тот, с наполированным куполом».

«Не прошло и двух дней, как я увидел, что она целует босса. Ну, подумал я, это уже через край».

«Это номер девять из серии про Ибсена для умников».

«Сечешь меня?»

«Я открою тебе глаза».

«И как поживает твоя вторая половинка?»

«Он слишком высокого о себе мнения: девчонки вскружили ему голову».

«Шпана из всяких вопсов и хунков: белая голытьба».

«Бедные негры; цветная голытьба».

«Она та еще красотка».

«Она просто душечка».

«Боже мой! Какая у тебя шикарная шляпка».

Но я полагаю, выражение «Он честный малый» прочно вошло в обиход, как и «Купи открытку, она обойдется тебе всего в пять центов».

«Она начала устанавливать свои порядки: мол, так и так».

«А ну вали отсюда!»

«Рузвельт подался в фермеры, вот откуда он стал таким здоровяком».

«Это далеко? Всего пару шагов».

«Ты что, схавал эту лапшу?»

«Когда он начинал, дела его шли из рук вон плохо, и сено он носил в охапке, а теперь вполне оправился».

Но разница в речи слишком широко распространена и неуловима, чтобы ее можно было по-настоящему отразить этим набором примеров, а подлинное живое развитие языка не зависит от ярко-красных и желтых оттенков опадающей листвы. В ходе разговоров с американцами то и дело слышишь непривычные обороты речи, которые не являются плодом лишь личной оригинальности собеседника. Так, например:

«Как они ладят теперь, когда поженились?»

«О, она держит его в ежовых рукавицах»,

хотя ответ понятен, своей формой он обязан именно американской атмосфере.

Или взять другое:

«Полагаю, она грустит теперь, когда он уехал?»

«О! Поверь мне, он для нее и выеденного яйца не стоил»,

чувствуешь, что манера речи принадлежит новому американскому языку. Следующая пародия на манеру речи президента Вильсона также служит примером атмосферы американского языка:

Что до прогностически-симптомной проблематичности вашего вопроса, мне представляется, что при всей необходимости регулирования трестов с наиболее неумолимой и ультимативной строгостью, их чувства все же не должны быть уязвлены буйной и обидной резкостью. Дошло до тебя?

Журнал Punch не перенес бы такой раблезианской энергии.

Но куда бы вы ни отправились, не только в крупные города, но и в маленькие местечки, вы услышите то, чего никогда не услышите в Британии. Я захожу в сельскую пекарню и, пока прошу хлеба у одного прилавка, слышу за спиной у другого:

«Кенди, мама, кенди!»

«Завязывай, Кеннет».

«Кенди, кенди, кенди!»

«О, Кеннет, перестань!» Или, когда я сижу на насыпи, двенадцатилетняя девочка со своей маленькой сестренкой-малышкой ковыляют по дороге. У малышки слетает туфелька, и старшая кричит:

«Опять туфля слетела! Этель, чтоб ты пропала!»

Америка неизбежно будет удаляться от нас во все ускоряющемся темпе. Подверженная влиянию евреев, негров, немцев, славян, она будет втягивать в язык все больше и больше чужеродных конструкций — такие вещи, как «Беспокоиться не стану», заимствованные у бастующих русско-еврейских девушек. «Она спросила у меня пятак», — сказала мне еврейская девочка о проходящей мимо нищенке. «Стану я давать ей пятак, пусть работает для разнообразия, как другие люди!» Подобные обороты с «стану я» в исполнении евреев проникают в язык американцев и понятны от Нью-Йорка до Сан-Франциско; но такие выражения не приживаются в Великобритании, несмотря на их завоз, просто потому, что у нас нет того крупного еврейского фактора, который есть у американцев.

На сегодняшний день наибольшее плодотворное влияние оказали негры. Манера речи негров стала манерой речи большинства простых американцев, но это влияние проходит, и через десять-двадцать лет американцы будут говорить совсем иначе, чем сейчас. Иностранцы изменят многое в языке и во многих речевых ритмах. Тогда в Америке будет меньше самосознания. Она не будет эксплуатировать иммигранта, но окажется под очень мощным влиянием самих иммигрантов. Ничто тогда не будет стоить так дешево, как бедный иммигрант сегодня. Из языка исчезнут многие убогие наименования, множество дешевых выражений, много насмешек; с другой стороны, произойдет огромный прирост в достоинстве, богатстве, нежности.

XV ЧЕРЕЗ СЕРДЦЕ СТРАНЫ

Я добрался до той части моего путешествия и моего повествования, когда целыми днями, каждый вечер и всю напролет ночь я ощущал запах скошенного клевера, полей амброзии.

Я брел вдоль границы Северного Огайо и Южного Мичигана, от Толедо до Анголы в Индиане. Я вступал на богатый Запад. Поля были огромными и квадратными, дорога — длинной, ровной, прямой и тихой, июньская дымка висела над пышными лугами, и над страной царили удивительная тишина и зреющий покой.

Однажды вечером, когда багровое солнце погружалось в омраченный темнотой туман, я разговорился со старым фермером, который курил трубку у своей калитки.

«Сорок лет назад я шел по этой же дороге, как и ты, с узелком за плечами, — сказал он, — и нанялся на работу к фермеру; потом арендовал ферму. Сколько парней повидал я шагающими здесь по вечерам. Да иные и останавливались тут поработать на несколько дней, если уж на то пошло».

СЕЯТЕЛЬ.

Фермер уехал из Англии юнцом, и я пытался расспросить его о старой стране, но он не проявлял к ней подлинного интереса. Возвращаться он не хотел.

Таково колониальное чувство.

Как странно пахать весь день, сеять или жать, а вечером возвращаться в тихий, уединенный деревянный дом рядом с большим амбаром, покрашенным в красный цвет, и не хотеть ни Англии, ни Европы, не интересоваться ими, не желать ничего сверх того, что у тебя уже есть; смотреть, как солнце опускается в багровых тонах и не произносит ни звука, как всходят звезды и луна, и при этом не тосковать; работать, есть, ходить на рынок; видеть, как вокруг тебя растут дети, взрослея за столько-то лет, и как в полях поднимается хлеб, созревая за столько-то недель; рождения, свадьбы, смерти, севы, жатвы...

Во всем этом заключен весь пафос человеческой жизни.

Эту ночь я провел в сухом придорожном сене, под необъятным небом и туманной золотой луной. Ночь была тихой, теплой и ласковой. Земля приняла странника в свою колыбель и укачала.

Здесь живут добрые люди. На следующее утро, когда я сидел у своего костра, женщина прислала ко мне сына с квартой молока и пакетом печенья. А молоко на этой западной дороге — дело поставленное на широкую коммерческую ногу: электрический товарный поезд увозит почти все молоко в бидонах в Толедо. Мальчик, принесший молоко, охотно болтал. Его отец арендовал треть секции (213 акров), но сейчас слег с воспалением легких. Из-за болезни отца младшим детям приходилось очень тяжело работать в поле. А еще на ферме заболела корова — объелась буйного клевера. Да и сам мальчик весной перенес скарлатину. Служанке пришлось уехать, «чтобы родить ребеночка», а та, что пришла ей на замену, принесла с собой болезнь.

«Как тебя зовут?» — спросил я.

«Чарльз».

Жизнерадостный маленький Чарльз. На его плечах лежала большая ответственность.

Вдоль дороги попадались крупные фермы, и возле Метаморы мне довелось увидеть, как бензиновый мотор одновременно доит дюжину коров: к их соскам прикрепили резиновые трубки и выкачали молоко насосом. Поразительно было то, с каким обыденным видом новейшее изобретение применялось в фермерском хозяйстве.

«Довольно уродливо», — сказал я.

«Ну а что поделать, когда рабочих рук так не хватает?» — последовал ответ.

Земля здесь богатая, но рабочих рук не хватает. Я сошелся с болтливым фермером, который рассказал мне, что земля теперь продается по 150 долларов (30 фунтов стерлингов) за акр, а через несколько лет поднимется до 250 долларов. Времена крупных фермеров прошли. Все большие ранчо распродавались, и фермеры брали такие участки, которые могли обрабатывать самостоятельно, без посторонней помощи. Труд стоил дорого из-за высоких заработков в городах на промышленных предприятиях; даже за два с половиной доллара (десять шиллингов) в день трудно было найти приличную артель для работы в сезон жатвы. С небольшим участком дела шли лучше. Поля здесь были по сорок и пятьдесят акров, и паровой плуг не использовался. В прежние времена земля стоила сущие гроши, и можно было скупать огромные территории; не было налогов, лишних расходов, и можно было просто выращивать огромные урожаи и срывать большой куш. Сегодня все обстояло иначе. Для работы в больших масштабах требовалась орда рабочих. Но теперь социалисты тормозили приток иммигрантов в страну. Социалисты заявляли, что новичков слишком трудно организовать. Новички вели себя как штрейкбрехеры весь первый год своего пребывания в Америке. Они не знали языка, были очень бедны, подозревали товарищей по работе в зависти и просто брали любую предложенную плату. Социалисты хотели удерживать цену труда на высоком уровне, и мой знакомый фермер затаил на них обиду, так как развивать землю было трудно, если цены на рабочую силу не снижались.

Чуть позже, у фермы Фреда Макгурера, сам жизнерадостный фермер присел рядом с костром и завел беседу о делах. Он застраховал свой дом на 1000 долларов, но на его восстановление потребовалось бы 1800 долларов. «Считаю справедливым взять часть риска на себя, — сказал он, — и если хозяйство сгорит, компания будет знать, что я не поджег его специально».

Фреду Макгуреру пятьдесят восемь лет, и теперь его сын переезжает к нему жить и работать на постоянной основе, после того как семь лет провел в зимах в городе и летах в деревне. Ирландец в прошлом, из ирландской семьи — но в церковь они не ходят. Старик чувствует себя христианином и в конце концов попадет на небеса, потому что «честно ведет дела со своими ближними».

Фред с сыном управляются на ферме совершенно одни, наемный труд обходится слишком дорого. Свекловичные поля забирают всех иммигрантов. Видел ли я по дороге красные повозки, полные фламандцев и русских, промышляющих уборкой свеклы на свекловичных фермах неподалеку?

Я их видел.

«Америка — крутая горка для тех, кто не знает языка», — сказал Фред. Но он говорил так просто потому, что сам любит поболтать и не может представить себя в стране, где не мог бы вести беседу. Иммигранты отлично справляются и без знания языка, преодолевают горку и легко загребают доллары. Возможно, они мало что выносят из американского идеала и надежды американской нации. Но полагаю, Фред имел в виду не это.

У меня состоялась приятная беседа с преуспевающим немецким фермером, который подвез меня на повозке от Пайонера до Гризье через относительно бедные места. У него была ферма в пять акров в Германии, но там каждый акр стоил от 450 до 500 долларов. Когда он приехал в Гризье, земля продавалась по 25 долларов за акр, и он смог купить пятьдесят акров и вырастить свою семью в здравии и достатках. Теперь его ферма стоила больше 5000 долларов.

Я ночевал на старой повозке в пшеничном поле возле Гризье; но около полуночи начал накрапывать дождь, и я был вынужден искать укрытия в полуразрушенном домике без дверей и окон, где и просидел весь следующий день и проспал всю следующую ночь, пока бушевали стихии. В домике обнаружились два стула, самодельный стол и сломанная кровать. Еду я готовил на залитом дождем пороге. Убежище я делил с огромным шмелем, двумя бабочками-адмиралами, бурундуком и двумя малиновками.

Второе утро выдалось воскресным — лучезарным, свежим и зеленым. Дорога была мягкой, но чистой, с податливыми комочками грязи; трава светилась новизной, ведь каждая травинка была вымыта субботним дождем; дикая земляника стала ярче рубина; на раскидистых кустах цвел дикий шиповник; на дороге попадались загорелые деревенские девушки, застенчивые, но с которыми можно было заговорить; запах клевера стал чище, сенокосные луга после грозы казались округлившимися, и могло показаться, что там, где ветер пригнул к земле кочки, лежали коровы. Солнце светило так, будто забыло, что светило раньше, и делает это впервые. Сегодня стало очевидно, что зерно наливается; яблони причудливых форм по колено утопали в желтеющей пшенице. Листва на маленьких дубках у дороги выглядела так, будто каждый лист был тщательно наполирован.

В Америке дикая земляника растет по три ягодки на стебле, что создает приятное изобилие...

В Куни мне подарили целую буханку домашнего хлеба..., а на «Фертиле Вэлли Фарм» — кварту молока...

Лишь на закате я вышел на главную дорогу на Анголу, а свернув с нее, постелил себе постель в пшеничном поле и заснул, наблюдая, как бородатые колосья кажутся непропорционально увеличенными и черными в зареве багрового неба. Когда я проснулся на следующий день, жизнь только просачивалась в сине-зеленую ночь, на востоке стояло мягкое сияние лепестков розы, а по пшеничным стеблям бродил ветерок, словно крыса. Я снова заснул, а когда открыл глаза, уже вовсю светило утро.

Воскресенье уступило место будням. По воскресеньям на дорогах ничего не происходит; бродяга остается наедине с природой, но как только наступает понедельник, труд и жизнь людей обнажаются, а приключения случаются чаще.

ЛАВКА НА КОЛЕСАХ.

Первым моим посетителем в этот понедельник стал делец. Пока я заваривал чай, он подъехал, управляя двумя тощими лошадьми, влекомыми большой черной продолговатой коробкой на колесах. Возле фермы, где я набирал воду для чайника, он остановился и слез с козел. Девушка, заметившая его из окна фермерского дома, вприпрыжку направилась ему навстречу. Он перекинулся с ней парой слов, а затем с противоположной стороны своей похожей на катафалк повозки извлек черный ящик, из которого достал пару сапог. Молодая особа тут же упорхнула обратно в дом, чтобы примерить их. Удовлетворенная покупкой, она взяла вдобавок фунт чаю и пакет сахара. Повозка представляла собой передвижную лавку: здесь продавались всевозможные товары. Но лавочник не брал денег; все его долги оплачивались яйцами. Одна сторона катафалка была заполнена товарами, в другой находились вставленные друг в друга ящики и решетчатые короба для хранения сотен дюжин яиц.

Торговец подвез меня и объяснил суть своего дела. Ему принадлежало холодильное предприятие в городе; он записывал на счет фермерам шестнадцать центов (восемь пенсов) за каждую дюжину доставленных ими яиц, а затем хранил их в холодильной камере до осени, когда их можно было выбросить на рынок по двадцать пять — тридцать центов за дюжину.

Он был горячим сторонником холодильного хранения. «Мясо, — говорил он, — становится нежнее, когда полежит замороженным несколько недель».

Торговля яйцами раньше шла лучше. Теперь штат устанавливал лимит на время их хранения в холодильнике. Порой ему приходилось распродавать товар в убыток. Надежда заключалась в том, чтобы придерживать всю фермерскую продукцию до реального дефицита, когда цены шли вверх. Тогда можно было сколотить небольшое состояние.

«Но мне надоел этот бизнес, — сказал торговец, — я хотел бы бросить его и купить землю».

Мы покатили по дороге, останавливаясь у каждого фермерского дома. Иногда мы продавали товары, но независимо от того, продавали что-то или нет, мы всегда забирали несколько дюжин яиц; каждый фермер вел дела с моим спутником и использовал его как своего рода яичный банк. Даже если у них не было перед ним долгов, они с радостью отдавали яйца и записывали соответствующую сумму на свой счет. Мы забирали по меньшей мере четыре-пять дюжин яиц с каждой фермы, а порой и по двадцать-тридцать дюжин. Торговец оставлял на каждой ферме пустой ящик, чтобы его наполнили к его следующему приезду, а уже заполненный ящик забирал с собой. В обмен он продавал платки, сапоги, корсеты, ткань, метлы, щетки, кофе, кукурузные хлопья, проволочную сетку от комаров и т. д. К концу своего круга он почти полностью распродавал товары и забивал обе стороны катафалка яйцами. Порой он вез домой до пятисот дюжин яиц!

Жизнерадостный американец, готовый поделиться новостью, лакомой сплетней и пожеланием доброго утра для всех деревенских женщин. Его ждали с нетерпением, и дети у фермерских ворот замечали его издалека и бежали в дом предупредить матерей. Даже малыши радовались его приближению, зная, что он везет запас сладостей. На каждой ферме, где был ребенок, торговец оставлял маленький пакетик конфет. Он понимал ценность добрых отношений.

«Это хорошее дело, — говорил он, — никаких расходов на содержание магазина, двойная прибыль — наценка на товаре и наценка на яйцах; все окупается нормально. Но мне это надоело, и я думаю бросить и купить землю». Многим из своих клиентов, справлявшихся о его делах, он отвечал тем же самым.ему это надоело, и он подумывал купить землю. Когда я сфотографировал его повозку и его самого, он сказал, что будет очень рад получить снимок, просто чтобы тот напоминал ему о старых днях — ведь он собирается бросить это дело и т. д.

Интересно наблюдать за комерциализацией, происходящей в американской глубинке. Мало того что кругом ездят яичные банки и передвижные лавки, так еще и молочные фургоны скупают все сливки, а пекарь с хлебозавода два-три раза в неделю выгружает огромные корзины влажных, безвкусных буханок, завернутых в пергаментную бумагу. Мало кто печет хлеб сам — люди экономят время и берут этот поразительный суррогат. К тому же коммивояжеры по продаже кофе рекламируют особые марки — «Эвклид», «Примус», «Старый надежный» и тому подобное, фасованные в фунтовые пачки. Сельские американцы не осознают, что хороший кофе — это просто кофе, и ничего более.

Ни у кого на дороге в Анголу не нашлось лишней кварты молока, поэтому я придумал план, который рекомендую другим в подобных обстоятельствах. Я подошел к фермеру и попросил чашку молока, чтобы добавить в кофе; мне дали ее легко и бесплатно. Фермер был даже растроган. Но поскольку из одной чашки молока нельзя сварить нормальный кофе, я пошел на другую ферму и выпросил еще чашку, а затем на третью. Мне удалось заварить хороший кофейник, несмотря на дефицит молока.

Пока я обедал, у меня состоялась интересная беседа со стариком, который косил травостой у обочины дороги.

— Вы похожи на отца Время, — сказал я.

— Ну, я скосил немало дней, — ответил он. — Скоро я умру. Во мне не осталось сил, мой день прошел.

— Вам нравилась жизнь? — спросил я.

— Да, нравилась, — ответил он, и его лицо озарилось.

— Вы сами ведете хозяйство на ферме?

— Нет! Ею управляет мой сын, ему двадцать два года. Да, я женился поздно. Тридцать два года я странствовал, как и вы. Я побывал в тридцати штатах. Десять лет я ходил матросом по Великим озерам.

— Никогда не переплывали Атлантику?

— Никогда не выходил на большую воду.

— И как, по вашему мнению, развивается Америка?

«У МЕНЯ БЫЛ ИНТЕРЕСНЫЙ РАЗГОВОР СО СТАРИКОМ НА ОБОЧИНЕ ДОРОГИ».

«По-моему, она катится к чертям. Новое поколение слабое. Скоро совсем не останется старого фермерского корня. Старики работают, а дети ходят в школу. Мой отец был старым коннектикутским янки — республиканцем, и я тоже; но партия распалась, страна сходит с ума».

У старика была собака по кличке «Полковник», названная в честь какого-то полковника, который был сквайром его отца в Коннектикуте.

«Хороший пес», — сказал я.

«Полезнее мальчишки, — ответил старый фермер. — Он может прямо загнать борова домой, и он всегда помогает мне подняться, когда я падаю. Я теперь слаб — перенес два инсульта, и после последнего был прямо как ребенок. Я не могу нормально косить — нет сил что-либо сдвинуть с места. Часто я падаю мешком, а Полковник подбегает, подлезает головой мне под живот и приподнимает. Умный пес…»

Приятная картина нерадостной старости!

Я проехал через Анголу — аккуратный небольшой городок вокруг торговой площади; тихий рынок, обслуживающий окружающую сельскохозяйственную местность. Я пообедал в одном из нескольких ресторанов, и мне принесли сразу три блюда для быстрого перекуса — дюжину или около того тарелок на маленьком сером каменном столе, не слишком аппетитных.

У стойки с мороженым в этом заведении толпились три или четыре деревенских бездельника, а за другим столиком сидел негр с высоким стаканом, соломинкой и содовой. Рядом со мной находилось то, что я принял за пианино, — очень пыльное и с невидимой клавиатурой. Внезапно, без всякого предупреждения, оно заиграло, грянув изнутри кек-уок. Это выглядело так, будто множество негров отплясывают этот танец в пустой комнате.

Я не подал виду на лице. Увы! Мы слишком привыкли к подобным чудесам, ко всему, что только можно показать. Мы и бровью не ведем. Но приведи какого-нибудь аборигена-китайца, усади его там, где сидел я, да запусти эту шкатулку — он бы со страху умом тронулся. Как она заводилась? Кто-то тихонько прошел по комнате и опустил цент в прорезь — вот и все. Разве не сводит с ума эта неспособность удивляться и восхищаться? Никто из нас не обратил никакого внимания. Бездельники болтали с девушкой, продававшей мороженое, негр потягивал содовую, я боролся с жестким ростбифом.

* * * * * * *

Иванова ночь! В эту ночь можно было ожидать необычных событий. Я жил в ритме наступающего лета, поймав как-то вечером незадолго до этого крупного темного прелестного павлиноглаза и получив приглашение из страны фей. Странно было то, что, когда я шагал из Анголы по Ла-Гранж-роуд, мне и в голову не пришло, какой сегодня день. Лишь посреди ночи я задумался: творится что-то необычное, что-то происходит вокруг меня, это отнюдь не обычная ночь. И только утром я осознал, что это была Иванова ночь.

Я спал у фруктового сада на холме. Подо мной расстилалось маленькое озеро, справа громоздилась соломенная скирда, слева росла яблоня, а надо мной — слива с крошечными плодами. Всю ночь со слабых веточек падали маленькие яблоки, квакали лягушки — то соло, то хором, жужжали в сливе комары. На глади озерца то появлялись, то исчезали огоньки, когда блуждающие светлячки переносили вести с камышинки на камышинку. По усыпанному звездами небу крались процессии облаков, и я думал о дожде, но вся ночь была жаркой, полной ароматов и снов.

На следующее утро я проснулся только тогда, когда уже вовсю светило солнце. Между мной и соломенной скирдой порхали и пищали птенцы, которых мать учила летать. Каждый раз, когда молодой птенец приземлялся после короткого взмаха, он неизменно падал носом вниз. Мое внимание разрывалось между птицами и крупной пчелой, решившей, что я устроил постель поверх ее гнезда. До чего же досадно шмель теряет ориентиры и считает, что ты сам во всем виноват!

Я дошагал до заросшего камышом озера Уип-пур-Вилл. Ветер дул то горячий из уст солнца, то холодный из-за плеча тучи. Вопрос заключался в том, обернется ли день летнего солнцестояния жарой или дождем. Он обернулся жарой. Какой счастливый день я провел на песчаных холмах и низинах проселочных дорог! После недель среди равнин я радовался сельской местности, где снова появились повороты. Я оказался среди «милых озерцовых деток» Великих озер — в их колыбели.

Я дошел до Флинта и вышел на «пайк-роуд», ведущую из Детройта в Чикаго. Во Флинте есть большой универсальный магазин и парикмахерская. Я купил три апельсина из холодильника в магазине и, чтобы они дольше не кончались, полфунта медовых пряников.

В полдень я развел полуденный костер в русле высохшего ручейка. Погода стояла почти слишком жаркая для поддержания огня; на запястьях выступили бурые пятна, и, глядя на свое лицо в металлическую обратную сторону мыльницы, я с испугом обнаружил пламя в своих бровях и на щеках. Но вместе с жарой дул ветер, и во второй половине дня в небе выросли огромные кучевые облака, так что можно было вообразить, будто земля — корабль, а тупые махины облаков — волны, через которые мы перекатываемся. В гору и под гору, за поворотами, мимо уютных ферм с зелеными и малиновыми вишневыми садами, по холмам, где алели и волновались мили кукурузы! Я дошел до Браши-Прейри и расположился на ночлег в развилке дороги рядом с деревенским кладбищем.

Я читал и писал, чинил одежду, вычистил рюкзак от скопившейся пыли, насобирал сена для постели. Мимо проехало множество повозок, и сидевшие в них люди приветствовали меня шутливыми замечаниями. Когда я уже прилег, какая-то старая деревенская жительница пришла проведать, не болен ли я и не нужно ли мне лекарство. Было странно лежать у кладбища и слышать, как мимо в лёгкой двухколёсной повозке проезжает компания девушек, распевая: «Когда трубы воспоют за рекой, я буду там».

Я лежал и смотрел на небо, выискивая в облаках уверенность в том, что ночь будет сухой. Шла великая битва между силами ясного неба и тучами. С юго-запада наступал отряд застрельщиков. На севере и юге выстроился длинный ряд облаков, а главная армия залегла тяжело и непобедимо на северо-западе. Но ясное небо раскидывало врага везде, где сталкивалось с ним, и даже заставило главную армию занять новую позицию. Лагерь туч расположился далеко, и в их стане вспыхнули огоньки.

Ночь стала тихой, лучезарной и безупречной, и я лежал с открытыми глазами и не рассматривал ничего, а просто видел…

Я заснул. Пока мои глаза были закрыты, произошло великое ночное нападение, и, когда я снова проснулся, армады ясного неба оказались наголову разбиты. Шел ливневый дождь, и я вскочил и побежал к церкви. Дверь была открыта. Я чиркнул спичкой и увидел все эти скамьи, молитвословы и сборники гимнов, а вдали, в тени, возвышение и кафедру.

Но ливневый дождь прекратился. Я подумал, что если начнется сильный дождь, я легко смогу укрыться под крышей, поэтому вернулся к своей постели из сена, снова лег и стал наблюдать за возобновившимся сражением в небе.

Отчаянная контратака! Сияла одна звезда, вторая, и вокруг них держалась мощная оборона. Они сражались яростно. Казалось, они отвоевывают позиции. Да. Показались третья, четвертая, пятая звезды, шестая… Я снова заснул, зная, что победит та сторона, которой я симпатизирую. Проснувшись в следующий раз, я приветствовал великого Генерала, шедшего с востока во всем своем боевом убранстве, с ног до головы увешанного серебряными медалями. Последовал славный день.

Утро я провел у чистой реки Сент-Джозеф. На дороге в Мидлбери изобиловала дикая малина. Я мог бы насобирать вдоль дороги фунт-другой ягод. Кусты малины встречаются во многих местах, но до сих пор я видел мало малины. Это потому, что самые большие друзья малины живут так близко — человеческие мальчишки и девчонки, — и они вечно тащат малину в школу, в церковь, на кукурузное поле. Если они идут домой, то непременно норовят притащить домой и малинку — к немалой скорби отцов и матерей иной раз, ибо малина умеет порою расстраивать детские животы, особенно у малышей.

Фермерских домов вокруг было немного, но в одном из них мне подали горшок спелой вишни, и я истолок её в кашицу и съел с молоком и сахаром.

Какой-то автомобилист подбросил меня с десяток миль в прыгающем, пахнущем бензином маленьком автомобиле — это был голландец, который сделал мне комплимент, сказав, что для иностранца я говорю очень грамотно.

После полудня разразился грозовой ливневый дождь. Вечером я испросил разрешения переночевать в сарае, и фермер беседовал со мной, пока я лежал в соломе. Накануне у них понесли коней, и его соседу серой в яблоках кобыле наложили теперь двадцать четыре шва, и он не думал, что от нее будет еще много толку.

Возчик, везивший птицу и молочные продукты на продажу в рестораны и закусочные, довез меня на следующее утро до Элкхарта. Элкхарт — крупный город со множеством автомобильных и вагоностроительных заводов, и по сравнению с окружающей глубинкой он выглядит очень чужеродным, полным итальянцев, поляков и евреев. Это хорошо отстроенный, красивый город с большими перспективами на будущее.

Выйдя на Шипшевака-роуд, я увидел на объявлении, что назначается приз за самую популярную женщину и самого нескладного мужчину. Какой контраст с жизнью Востока это подразумевает! Здесь земля, где женщины на виду, а мужественность лучше всего выражается в умении управляться по хозяйству.

Я прошагал по северной стороне реки Сент-Джозеф через прекрасную местность в восхитительных условиях. Кукурузные поля стали красно-золотыми, трава вовсю цвела, а маленькие пушистые бурые пчелы считали это время лучшей порой лета. Что за солнце стояло, какой везок дул! Я отыскал «Убежище холостяка» на реке Сент-Джозеф: два лодочных сарая, лестницу, спускающуюся по заросшим лесом берегам, и небольшой деревянный пирс, уходящий в приятную воду, — отличное место для купания!

Сразу перед Мишавакой я встретил старого Сэмюэла Джуди, которому исполнилось семьдесят шесть лет; он лежал на насыпи с палкой в руке, пас коров со своей собственной фермы и философствовал о жизни.

«Удивительное дело, что солнце стоит на месте, а земля крутится вокруг него, — говорил он. — Удивительное дело, что существуют звезды. Они научились делать автомобили и узнали много всякого о звездах, но человеческий род никогда не докопается до истины».

На большинство моих замечаний мистер Джуди отвечал: «Ша!»

«В Англии пятьдесят миллионов жителей».

«Ой, ша!»

«Лондон простирается на двадцать миль в ширину и двадцать миль в длину».

«Ой, ша!»

«Там полно ферм всего в десять акров».

«Ой, ша!»

Он яростно ворчал на автомобили.

«СТАРЫЙ СЭМЮЭЛ ДЖУДИ, ЛЕЖАЩИЙ НА НАСЫПИ И ФИЛОСОФСТВУЮЩИЙ О ЖИЗНИ».

«В прошлое воскресенье, — рассказывал он, — прямо здесь сбили мужчину и жену. Они годами копили и во всем себе отказывали, наконец выплатили залог за ферму и рассчитывали жить по-людски. Автомобиль снес женщине голову напрочь, а мужчина лежит в больнице. Должен быть закон против автомобилей, которые по воскресеньям несутся из Элкхарта в Саут-Бенд».

«Полагаю, Саут-Бенд — богатое место?»

«Ша!»

«Что они там производят?»

«Сапоги, повозки, плуги, деревянные детали для швейных машин Зингера… Рабочих рук им катастрофически не хватает… Работу найдешь запросто… На заводах трудится огромное количество девушек, много иностранок. Они быстро выходят замуж и уезжают на ферму. Фабричный люд зашибает кучу денег; устают, а потом покупают клочок земли и живут на него. Фермы вокруг здесь раздроблены на маленькие участки и продаются беднякам. Кое-кто просит меня разделить мою ферму и продать часть, но я не стану этого делать».

Мистеру Джуди пришлось работать всю жизнь, причем большую ее часть тяжело, и он считал себя вправе иметь собственное мнение по любому вопросу и поступать соответственно.

Один состоятельный американец подвез меня на своей машине через Мишаваку в Саут-Бенд и показал мне огромный завод ветряных мельниц, завод Доджа по производству „передаточной мощности“ — шкивов, соединений и всего, что связывает двигатели и оборудование; затем знаменитый завод Студебекера — ручки для плугов, валы, повозки и т. д., фабрику резиновых сапог, фабрику станин Зингера и несколько других предприятий, которые показывали, как деятельны эти индианские города.

Я дошел пешком до Нью-Карлайла, проведя там ночь под густым темным клёном, который после заката выглядел как огромная сплошная соломенная крыша — сквозь нее не пробивалось ни лучика света. Пока я лежал у большака, и поскольку как раз начались американские каникулы, мимо проехало множество автомобилей, и каждый появлявшийся на дорожном горизонте автомобиль озарял мой лиственный полоток своими мощными фарами. До чего же жаркой выдалась ночь… Я спал без укрытия. Жарко было даже на рассвете.

Именно на следующий день по дороге в Мичиган-Сити я напоил водой томимого жаждой теленка, который буквально подбежал ко мне и боднул меня, призывая наполнить его ведерко. На этой же дороге, после того как я плеснул горшок воды на каких-то овец, они увязались за мной по пыльной дороге, требуя, чтобы я повторил это снова.

Мичиган-Сити изнывал от жары. Я укрылся от зноя в зале ожидания большого железнодорожного вокзала и наблюдал за толпами в поездах на Нью-Йорк и Чикаго, а также за суетой разносчиков с сотнями стаканчиков мороженого.

Какая-то симпатичная негритянка подошла, села рядом со мной и заговорила.

«Я приехала сюда два месяца назад на карнавал и выступала в варьете, но домашние сказали, что я должна вернуться. О боже, как я рыдала, когда услышала это. Так убивалась…»

Она находилась под надзором полиции, и здоровенный ирландский полицейский подошел и увел ее, заметив, что она беседует со мной. Она стояла на перроне, пока не подошел поезд, а затем ее передали под надзор конвоя. Вне всякого сомнения, она была арестована при подозрительных обстоятельствах на улицах Мичигана и предстала перед благосклонным магистратом, который воздержался от наказания при условии, что она вернется к матери.

Дорога из Мичигана петляла среди поросшей сорняками глуши и кишащих мошкой болот. Мне пришлось тяжело из-за жары и комаров, и, несмотря на применение сильных дезинфицирующих средств, меня сильно искусали, вследствие чего несколько дней у меня держалась лихорадка. Я также сильно лентяйничал, будучи весьма склонен посидеть на изгородях и поразмыслить над тем, как жарко. В воскресенье, просто чтобы проверить, были ли оправданы жалобы фермеров, я провел подсчет всех проезжавших мимо повозок. В понедельник я добрался до Хаммонда, а во вторник въехал на машине в Чикаго. Тот день выдался самым жарким за весь год. В тот день в городе от жары умерли пятьдесят три человека. Я мог бы понять гибель нескольких бродяг даже на дороге.

XVI ХОРОВОЙ ТАНЕЦ РАС

Дорога в Чикаго представляла собой нарастающий гул, дым и запустение, жару и мрак, а также отзвук убогого поражения жизни. Я запомнил Калюмет-Сити по заводским трубам, дымоходам, чья чернота словно растворялась из виду в мареве жары. Над множеством мастерских вились темные дымы и клубы белого пара; вдоль обочины из фабрик текли черные ручейки. В пахучих лужах валялись кучи золы и консервных банок. Листья деревьев и трава в полях увяли и пожелтели от испарений и газов Чикаго. В Хаммонде пьяный однорукий мужчина преследовал меня около мили, привлекая толпу уличных мальчишек своей сквернословием. Ист-Чикаго показался мне похожим на окраины Лондона, и мне поочередно вспоминались Пекхэм, Хакни-Марш, Коммершиал-роуд, Уайтчепел. Тем не менее многое здесь не походило ни на что в Лондоне: зловещие эскадроны фабричных труб; клубы тяжело катящихся охристых испарений и дыма; заборы с такими объявлениями, как «Не читайте газеты штрейкбрехеров» или «Завопите»; деревянные дома; обветшалые, разваливающиеся каркасные постройки из серого дерева; разрушенные веранды; черные лестницы; серое белье, висящее на веревках от одной лестницы к другой; полуголые дети; кучи старых консервных банок и ржавого железа.

На шоссе прибавилось повозок, началась возня интенсивного движения, умножились красные и желтые трамваи, дорогу пересекали железнодорожные пути, и по мчащимся поездам чувствовалось, что все движение Восточной и Центральной Америки сходится в одной точке. Открытая местность исчезла. Воздух на дороге пропитался пылью. Жара возросла на десять градусов, и стоило пошевелить рукой или ногой, как выступал пот. Иностранцы толкали друг друга на тротуарах, негры и негритянки сидели в дверных проемах. В ноздри из Пакинг-тауна ударил запах туш, и наконец — великий центральный рев движения: Чикаго.

Я не могу дать здесь описание великого города — это означало бы лишь перечислить и сложить воедино безобразия и надежды других городов. Он оказался одновременно хуже и лучше, чем я ожидал. Беспросветность картины, нарисованной Аптоном Синклером в «Джунглях», показалась мне преувеличенной. В Халл-Хаусе мне говорили, что романист собрал все свои истории на скотобойнях, но что та массовая череда бедствий, которая так потрясает в повести, в реальной жизни никогда не выпадала на долю ни одной семьи. Эффект нагромождения ужасающих деталей в «Джунглях» лишает вас в тот момент всякой любви к Америке; из-за нее я, британец, почувствовал ненависть к Америке, и когда я впервые прочитал книгу, мне показалось, что ни один русский, прочитавший ее внимательно, и близко не подпустит к себе мысль о поездке в Америку. Если бы у него и возникла такая мысль, то после прочтения «Джунглей» он бы от нее отказался. Это поразительный памфлет о судьбе русской крестьянской семьи, покидающей землю так называемой тирании ради земли так называемой свободы; и его очевидная мораль заключается в том, что Россия для отдельного человека — страна куда лучше Америки, что Америка берет прекрасный крестьянский генофонд Европы и разбивает его вдребезги.

Правда состоит в том, что Чикаго использует людей в своих интересах и что человек там существует ради процветания торговли, а не торговля ради процветания человека. Это место, где физические и душевные сбережения европейцев расточаются как вода и где никто не понимает смысла этого транжирства. Тратить деньги всегда радостно, и Чикаго — веселый город. Он полон беспечных людей, которые толкаются, подшучивают, смеются, с повязкой на духовных очах. В таких местах, как Чикаго, иммигрант находит рынок для того, что он никогда не смог бы продать на родине, — для своего тела, своих нервов, своей жизненной энергии; рынок сбыта под рукой, и он продает их, имея деньги в кармане и вдоволь пива. Послушайте эту горластую, призывающую Бога толкучку в питейных заведениях! Они обладают доходами, полученными от продажи европейских сбережений. Они вышли из тихих деревень и лесов, где из поколения в поколение и из века в век крестьянство живет спокойной жизнью и становится все богаче духом и нервами. Но эти люди на улицах и в барах Чикаго обрели свою таинственную судьбу: растратить за одну жизнь и ради вроде бы никчемных целей то, что сберегли сотни безмятежно живших предков. Дерево, росшее сто лет, падает за день и становится строевым лесом, поддерживая на время часть здания цивилизации.

У ФОНТАНА В ПАРКЕ: ЖАРКИЙ ДЕНЬ В ЧИКАГО.

Самое странное — это гвалт чикагской толпы: она абсолютно во всем на свете уверена, невежественна, самонадеянна, насмешлива. Она не знает, что проигрывает, не знает, что ее глаза завязаны, ибо она стала жертвой судьбы.

Часть духовной слепоты великого города заключается в его вере в то, что нет никакого другого важного места, кроме него самого. И многие сторонние наблюдатели оценивают город по его собственным меркам. Но Чикаго — это еще не Америка, как не являются ею ни Нью-Йорк, ни любой другой крупный город. Если бы поездка в Америка означала поездку только в крупные города, то из Европы эмигрировали бы разве что одни евреи.

Идеи Америки не могут быть воплощены в жизнь исключительно в больших городах. Города — это места смерти, уничтожения национальной ткани и человеческого сгорания, несомненно, необходимые в качестве таковых, но уж точно не те места, где стоит беспокоиться о народном здравии. Народное здравие кроется на фермах Пенсильвании, Индианы, Миннесоты, Мичигана, Айовы, Дакоты, на Дальнем Западе. Тамошние люди крепки и статны; опора народа всегда будет находиться в таких местах, а не в городах.

И Нью-Йорк с Чикаго, при всей их необходимости, ненормальны. Это не столько Америка, сколько неассимилированная Европа. Население города должно быть естественной жертвой сельского населения. Часто сокрушаются, что сельские жители покидают землю и стекаются в города; но те, кто должен пополнять редеющий генофонд городов — это как раз те самые люди, которых инстинкт и судьба подталкивают покинуть деревню. Исследователя Америки больше всего приводит в недоумение то, что городское население пополняется за счет иностранных иммигрантов — людей, которые, по правде говоря, проникнуты американскими настроениями, но еще не родились в лоне американской идеи, еще не стали достоянием Америки. Естественное место для первого поколения иммигрантов — на земле. Если Чикаго кажется слишком большим, слишком внезапно выросшим, беспорядочным, неожиданным, совершенно вышедшим из-под контроля, то все это из-за толп находящихся там иностранцев, у которых нет импульса к сотрудничеству и которые не спешат откликаться на усилия идеалиста и политика. И не спешат они потому, что прожили в истинно американской атмосфере недостаточно долго, не прошли спокойное ученичество в провинции, а были выброшены в индустриальную глушь, которую потчуют желтой прессой и гонят по системе «интенсификации труда».

Америке придется направлять поток иммигрантов и учиться орошать им Средний и Дальний Запад и делать их плодородными. Именно избыточная коммерциализация и близорукость требуют все больше рабочей силы в больших городах. Город никогда не должен быть слишком мал. При нормальном состоянии нации город обслуживает сельскую местность, и в зависимости от силы народа в тылу состояние крупного города будет оживленным или вялым. Отрадна весть о том, что ведутся переговоры с трансатлантическими судоходными компаниями о доставке иммигрантов на дальневосточное побережье через Панамский канал по тарифам, ненамного превышающим нынешние тарифы на перевозку в Бостон, Филадельфию и Нью-Йорк. Муж с женою, обосновавшиеся на земле на Востоке, стоят десятерых, отданных жадным городам Запада.

В вопросе колонизации собственной страны Америка могла бы многому научиться у России, особенно в деле железнодорожного транспорта. Стране всецело на руку, когда средства передвижения дешевы, а в организме государства происходит оживленное кровообращение. Подобно тому как газета понимает: чем ниже ее цена, тем выше ее успех, тем больше ее тираж, — так и Америка могла бы осознать: чем дешевле ее железнодорожные билеты, тем больше возможностей для смешения народов, ассимиляции иностранцев и развития страны.

В Америке поездка до Денвера, штат Колорадо, что составляет около 2000 миль, обходится в 39 долларов 60 центов, а до Сан-Франциско — в 76 долларов 20 центов. Сравнение с российскими тарифами даст представление о том, насколько дешевле можно перевозить людей:

Конечно, эксплуатационные расходы в Америке выше, чем в России, а поезда идут вдвое быстрее, но этого недостаточно, чтобы компенсировать огромную разницу в тарифах. На железнодорожном бизнесе делается огромная прибыль, и эта прибыль добывается за счет Америки в целом. Нелепо сравнивать цены на билеты в Америке с ценами на билеты в Великобритании. У нас и так дела плохи, но наша территория мала; добраться из одного конца в другой стоит недорого. Но Америка — необъятная страна. Чтобы оплатить проезд семьи через всю ее территорию, требуется почти годовая зарплата. Сто раз подумаешь, прежде чем решиться проехать хотя бы тысячу миль. В результате циркуляция людей до крайности вялая. Восток начинает перенаселяться, а города забиты людьми, которые с радостью отправились бы прямо на Запад, если бы им предоставили такую возможность.

В развитии демократии важна именно циркуляция — циркуляция мнений, настроений, идеалов. Широкая циркуляция интересов и привязанностей, вызванная снижением почтовых тарифов до пенни в Великобритании и двух центов в Америке, придала огромный импульс демократическому развитию; более масштабная циркуляция идей и мнений, вызванная снижением цены газет до цента, также оказалась полезной. Но насколько же важнее циркуляции мнений, идей и настроений циркуляция самих людей, регулируемая стоимостью железнодорожных билетов! Насколько быстрее американская демократия стала бы однородной, если бы можно было проехать тысячу миль за пять долларов. Это повлекло бы за собой либо национализацию железных дорог, либо государственные субсидии. Но американский народ этого бы стоил.

Из-за высоких расходов на поездки по железной дороге Америка лишь смутно осознает себя — географически и этнологически. Американцы даже хвастаются расстояниями между своими городами и между различными точками страны. Чикаго, находящийся всего лишь на трети пути через континент, именуется «Западом». Индиана, Иллинойс и Миннесота — это «на Дальнем Западе». Это все равно что называть Беркшир или Уорикшир Уэст-Кантри.

Со временем, надо полагать, правительство Соединенных Штатов возьмет под государственный контроль многие железные дороги, и десять долларов покроют стоимость вашего билета через всю страну. Иммигрантам не позволят селиться в крупных городах до тех пор, пока они не проведут десять лет на земле. Подобное положение облегчило бы прием европейцев всех мастей на острове Эллис; а на соответствующих иммиграционных станциях в других портах удалось бы предотвратить львиную долю проблем с торговлей «живым товаром», и приюты для иммигрантов не поглощали бы столько внимания городских властей, которое так срочно требуется в других местах.

* * * * * * *

Железные дороги обладают не меньшей силой в деле формирования нового американца, чем газета. Пожалуй, даже большей силой, ибо железные дороги способны предоставить широкие возможности для социального общения. Железная дорога может доставить любого иммигранта в место, где он станет не просто наемником, а живым организмом, привитым к огромному телу Америки. В настоящее время высокие тарифы отпугивают иммигранта, и он оказывается взаперти в районах, которые хотел бы покинуть, но не может; в районах, где он неизбежно остается чужаком, а не американцем.

Ибо существует стремление двигаться и общаться. Если бы были предоставлены железнодорожные возможности, общение и торговля на просторах Америки происходили бы куда интенсивнее. Каждый новый иммигрант, прибывающий в Соединенные Штаты, кому-то особенно нужен; его высадка — не случайность. Какая-то деревня или сельская глубинка звала его и будет звать, даже если поначалу его постигнет неудача и он займется не тем делом не в том кругу людей.

Эта огромная разнородная масса людей хочет стать единой нацией. Существует сила, которая действует через народы ради достижения этой цели. Люди готовы к слиянию; они уже смешиваются; они снуют туда и сюда, по двое и по трое, и каждый шаг и каждая сделка являются чем-то существенным в созидании грядущей однородной нации.

Это хоровод, танец молекул или атомов, если угодно, но танец человеческих атомов, рождающий мистическую музыку, которую способен расслышать слух поэта. Возглавляет народы в сложных переплетениях и поворотах хоровода фигура в маске, не принадлежащая к числу самих людей. Что это за фигура? Не торговля, я полагаю, хотя она и помогает; не общий интерес, хотя он, пожалуй, является правилом этого танца; даже не американская идея. Маскированная фигура, ведущая за собой, — это рок; это инстинкт Судьбы.

Этот танец разворачивается на огромной сцене с богатыми декорациями — трехтысячекилометровый простор Америки с востока на запад: индустриальный Восток с его холмами; кукурузные равнины и леса Среднего Запада; Дикий Запад; пышный и удивительный Юг.

Толпы ожидающих заперты в городах и на временных стояночных местах.

Смешение негров, испанцев и метисов на Юге, в черте оседлости; шведы, норвежцы и финны на Среднем Западе; миллион евреев в Нью-Йорке; миллионы их в других местах, утверждающие, подобно Мэри Антин, что Америка, а не Иудея — это Земля Обетованная, место, где племена снова соберутся вместе и образуют нацию; великое англосаксонское семя Америки, которое ощущает себя закваской, правящим началом в хороводном танце; голландцы-американцы в Пенсильвании; ирландцы, которых в Америке, пожалуй, больше, чем в самой Ирландии; словаки и русины на пенсильванских угольных копях; итальянские артели на дорогах и итальянские кварталы тысяч городов; поляки, которых только в Нью-Йорке больше, чем в любом городе Польши; огромное число немцев, живущих на земле; сто тысяч русских рабочих только в Пенсильвании; русские-молокане в Калифорнии и русские старатели на золотых приисках; краснокожие индейцы в резервациях; смешанные артели всех наций мира, разъезжающие по стране и выполняющие различную работу.

Евреи привносят музыку, математический инстинкт, чувство справедливости, трудолюбие, коммерческую организацию и коммерческую тиранию, национальное богатство, материальное просоцветание, беспокойство.

Англичане привносят невежество, отвагу и честь; шотландцы привносят свой ум и мораль; ирландцы привносят великодушие, сметливость, лень, ненависть к евреям и подлости.

Немцы привносят идею роста и развития, эволюции, а вместе с ней и свою собственную музыку. Они также привносят инстинкт эффективности и сияющие доспехи.

Негр приносит чувственную музыку и танцы, склонность к варварскому великолепию, кротость малых детей и дикость лесных зверей ночью; и он приносит подражательность, раболепие, склонность к рабству.

Краснокожие индейцы привносят память о девственном континенте — гибкость тела, более тонкий слух, чуткие нос и глаза к земным вещам.

Итальянцы привносят свою эмоциональность и возбудимость, свои песни, страсть, боевой дух.

Малороссы, словаки, поляки, великороссы привносят терпение переносить страдания, но вместе с тем и дух анархизма, который побуждает их совершать поразительные поступки без видимой причины, мистическое благочестие, милосердие, много греха, много невоздержанности, много любви и человеческой нежности. Они привносят также татарский коммерческий дух и страсть к торгу из-за цен и к заключению сделок.

Французы привносят бережливость, живость, журналистский гений.

Но чего только не привносят все эти народы? В каждом из них таятся удивительные дары, таинственные возможности, называть которые было бы безумием.

У каждой расы есть своя особая функция, своя органическая пригодность и психическая ценность. Есть расы мужские, такие как евреи; расы женские, такие как немцы. Есть расы, которые привносят дух, есть расы, которые привносят тело.

Немец идет посередине с англичанином; швед с ирландцем; русский с поляком; еврей с каждым и со всеми. Не всегда негр танцует с негром, не всегда итальянец в паре с итальянцем, венгерец с венгром или литовец с литовцем. Тайком, неожиданно, под влиянием непредвиденных импульсов незнакомцы подчиняются волшебной палочке и ритмическим жестам Великого Дирижера танца и становятся единым целым в эволюции Америки. Танец открылся некоторое время назад, но лишь теперь он становится всеобщим. Ожидающие толпы со всех сторон только начинают расходиться и смешиваться взад и вперед, туда и сюда, передавая послания, принося жертвы, совершая обряды. Жертвы с завязанными глазами; на челах победителей — свет судьбы.

Зрелище для богов! В Старом Свете небесные силы более или менее взирали на противостояние рас, на войну и вражду и все то, что проистекает из великих битв, разгрома армий, разграбления городов, потопления кораблей —

Looking over wasted lands.

Blight and famine, plague and earthquake, roaring deeps and fiery sands,

Clanging fights, and flaming towns, and sinking ships, and praying hands.

Но в Новом Свете народы объединены в сотрудничестве и дружбе, создавая в мире и торговле синтез новой расы. Боги смотрят на изрыгающие дым фабричные трубы, на царства, покрытые красно-золотой кукурузой, на которую не зарится оружие, на мчащиеся поезда и танцующие народы, идущие туда и сюда с улыбками и легкими чарами и манящей привлекательностью. Они взирают на протестантские амвоны, где проповедуют пуритане, на римско-католическую церковь и исповедальни, на православную церковь, на баптистов, на мормонов; и на то, как разношерстные народы стекаются к храмам и входят и выходят из церковных дверей, передавая послания, получая послания. Они смотрят на множество явлений, которые мы столь удачно назвали движениями: таинственное «женское движение», романизирующее движение, социалистическое движение. Они смотрят на миллион школ, где дети, второе поколение танцоров, проходят огранку, проверяются и облачаются в одежды, прежде чем они в свою очередь присоединятся к толпе на обочине и пойдут посередине со своими партнерами.

Это похоже на калейдоскоп, и при каждом новом обороте народы меняют свой облик и свой узор; но здесь нет возврата к первоначальному узору, как в калейдоскопе. Составляющие узора предчувствуют, каким будет следующий узор, и это всегда новый узор, нечто более близкое к великому грядущему единству, новой американской нации. Судьба Америки не заключена ни в чьей-то отдельной груди; один человек сам по себе там ничего не значит. Живет или будет жить весь народ. Как только чужеземец покидает ожидающие на обочине толпы и вступает в мистический танец, его собственное маленькое самосознание и цель становятся лишь частью гораздо более великого самосознания и цели целого. Речь идет не о развитии какого-то одного типа человека, а о комбинации миллиона типов для создания единого. Речь идет не о развитии расы, каков наш собственный британский прогресс в Великобритании, а о чем-то кажущемся довольно новым в истории человечества — о создании новой демократии. Не Гладстон, не Бисмарк, не Александр Освободитель ведут это развитие, которое я назвал хороводным танцем, не Линкольн, не Рузвельт, не Вильсон. Людям отведено лишь играть свои роли в созидании демократии; если бы они могли создать ее в одиночку, или зародить ее созидание, или совершить его, это была бы не та демократия, которую они создают. Как я уже сказал, этим мистическим движением руководит маскарадная фигура — рок. В каком-то смысле среди танцующих и слившихся с ними есть и множество роков — таинственный и чудесный балет, безупречный по замыслу и воплощению.

И как обстоят дела с людьми, так обстоят дела и с обрядами, которые они совершают. В движении танца мириады обрядов, но ни один из них не наделен абсолютным значением. Так в лабиринтах эволюции незыблемо стоит, казалось бы, историческая открытая Библия Америки. Вокруг нее, чеканя шаг, стоит сомкнутое полчище американцев, ныне подкрепленное новыми пришельцами, ныне поредевшее из-за отступничества, колеблемое то в одну, то в другую сторону потоками католиков, потоками евреев, потоками любителей наслаждений, но пока еще отстаивающее свои позиции и провозглашающее в звучных хорах, что Библия должна стать закваской Новой Америки.

В другой точке обзора на сцене вы можете увидеть евреев, провозглашающих голосованием, что Америка больше не является христианской страной, и призывающих интеллектуалов и любителей наслаждений поддержать, если не иудаизм, то по крайней мере рационализм и «умный» материализм.

В другой точке вы видите угрозу полуцивилизованного негра, зрелище стремительного размножения людей, над которыми нет контроля и в чьей природе кроется, по-видимому, колоссальная физическая сила, способная унизить тип белых.

Существует феномен массового истребления и принесения в жертву с завязанными глазами чужеземцев, эксплуатируемых в промышленных городах; леса людей, изнашиваемые подобно лесам древесины, которые превращаются в ежедневные газеты и мусор.

Вы видите будки, где танцоры добровольно отрекаются от европейской национальности и приносят присягу на верность американскому гражданству.

Вы видите призы, к которым в танце стремятся, тоскуют и даже борются целые толпы: приз богатства, пусть даже небольшого богатства, имя, напечатанное в газете, имя, напечатанное во всех газетах, приз славы, политического положения, премьерства. Вы видите дикие политические кампании.