«С бедными иммигрантами в Америку»

IX. НАД АЛЛЕГАНСКИМИ ГОРАМИ

И погода, и местность улучшились еще до того, как я добрался до Уильямспорта. С возвышенности на дороге к Хьюзвиллу мне открылся великолепный вид на горы и небо над ними: зеленые холмы, покрытые лесом горы и огромные просторы пахотных угодий, усеянные белыми кучами удобрений. А небо над головой напоминало батальную сцену: солнце со своими ангелами дали бой, и облака выстроились рядами, как армия. Я был рад увидеть на востоке целые отступающие батальоны.

Я шел сквозь прекрасный лесной массив с гигантскими тсугами, кленами и гикори. Бурный ручей с шумом катил свои воды сквозь темный лес, и когда я шел вдоль него, внезапный луч солнца пронзил мрачную листву и осветил стволы, мокрые береги, влажные скалы и хрустальные струи потока. Больше всего в любую погоду я люблю погоду выздоравливающей природы, когда все заливается солнцем после долгих дождей. В воскресенье, когда я добрался до города, открытую дорогу овевали свежие ветры, пели все птицы, и каждая травинка ощущала впитанную влагу и согревавшее ее солнце.

Уильямспорт оказался тихим провинциальным городком, ухоженным и окруженным прекрасными пейзажами. Он предстал в самом лучшем виде в свежести и сиянии майского утра. На его многочисленных ярко-зеленых лужайках, которые так изящно спускаются от уютных городских вилл к проезжей части, сушилось много белого белья. Уильямспорт — старый лесозаготовительный городок на притоке Саскуэханны, и хотя этот промысел ушел в прошлое, процветание и счастье, похоже, остались. Здесь ощущалось спокойствие, какого я не встречал в других американских городах, и мне показалось, что было бы приятно пожить здесь некоторое время.

Я дошел пешком до Джерси-Шор, а на следующий день после моего благословенного дня в Уильямспорте меня застала гроза, которая трясла старый амбар, где я спал, и срывала стропила и двери. Я увидел Локхейвен при весьма унылых обстоятельствах, но при любой погоде он должен быть хуже Уильямспорта, хотя это тоже старый центр лесозаготовок на Саскуэханне.

Погода оставалась дождливой, и я был вынужден покинуть отвратительную глинистую дорогу и перейти на шлаковую насыпь железной дороги. Шагая по ней, я поднялся в красивую холмистую местность вдоль долины Бич-Крик. Я дошел до Мейпса (созвучно со словом Shapes), но обнаружил лишь одно название и ничего больше. Курорт для любителей охоты и рыбалки с единственным домом. Бич-Крик представлял собой великолепное зрелище: он бежал вдоль подножья железнодорожной насыпи, унося в своих водах сосновые бревна и наперегонки с ними мчась мимо поездов, ревя и бушуя; бревна неслись, кружась, переворачиваясь, падая и сталкиваясь, но неуклонно двигаясь вперед, волей-неволей преодолевая любые препятствия и исчезая из виду.

Одной мокрой спичкой я развел роскошный костер у железнодорожного полотна, вскипятил чайник, высушился и довольно усмехнулся. Дождь мог пойти с новой силой. Меня могла ждать странная ночь, но в тот момент я наслаждался великолепным чаепитием. В будущем это должно было стать утешением: в самый дождливый день развести костер одной спичкой совсем не трудно. Секрет в том, чтобы иметь в кошельке побольше сухой бумаги; а у меня был экземпляр воскресной газеты из Нью-Йорка, которого мне хватило на разведение костров вплоть до самого Элкхарта в Индиане, — на добрых пятьсот миль пути.

Район Мейпс — одно из красивейших мест в Аллеганских горах, по крайней мере, так было этим тихим вечером. Вершины гор скрывались в туманах, но из глубоких долин поднимались леса, и прелестные верхушки деревьев казались ступенями, ведущими с земли в облачные небеса.

К тому времени, как я дошел до Монумента, уже стемнело. Но в ночь глядел огромный светящийся кирпичный горн, и вокруг стояли дома со множеством освещенных окон. Меня направили в рабочий пансион, и я провел ночь среди шахтеров, железнодорожников и работников кирпичного завода. Хозяин заведения сомневался, стоит ли меня пускать, но решил, что «один парень на третьем этаже вроде съехал».

— Сколько с меня возьмете? — спросил я.

— Ну, — ответил он, — за постель я с тебя ничего не возьму, но завтрашний завтрак обойдется в двадцать пять центов.

«Ого, — подумал я, — сейчас мне достанется что-то особенное в плане постели».

Оказалось, что в комнате живут четверо, а спят по двое на кровати, причем все прямо в одежде. Были даже сомнения, не объявится ли пятый.

Один человек уже спал; я выбрал свободную койку и лег на нее в полном дорожном облачении. Можете представить себе состояние простыней и одеял на кровати, на которой спят в одежде изготовители кирпича и шахтеры, добывающие бурый уголь.

Человек на кровати оказался англосаксонским американцем. Когда я сказал, что я из Англии, он поинтересовался, неужели я весь путь прошел пешком.

— Конечно, приплыл в Нью-Йорк на пароходе.

— Сколько дней?

— Восемь.

— Разве вам не было страшно? — спросил он. — Наверное, вокруг ни единой землицы? Меня бы и за несколько тысяч долларов не затащили. Этот «Титаник» — знатная была история, верно? Полторы тысячи — и прямиком на дно! Я бы застрелился, окажись я там.

— Кем вы здесь работаете?

— Производство кирпича.

— Много народу?

— Работы полно. Завтра прибывают два грузовика с дополнительными рабочими.

— Иностранцы?

— Итальянцы.

Я рассказал ему историю о шторме на море, приукрасив ее в той степени, в какой это свойственно людям, обращающимся к простодушным душам. Я изрядно напугал его рассказом о том, как эмалированная кухонная утварь каталась по полу и звенела, пока все молились.

Вскоре я невпопад заметил: — Боже мой! Какой здесь стоит лягушачий шум!

— Это не шум, — сказал он, — я спать собираюсь.

Вскоре вернулся его сосед по койке и перед тем, как лечь, опустился на колени в узком проходе между кроватями и стал молиться — думаю, целых полчаса, говоря что-то полушепотом, полувслух. Пока он молился, вошел мой сосед по постели — высокий, грузный, уставший поляк, который не смотрел ни направо, ни налево, просто перешагнул через меня, лег лицом к стене, уснул и захрапел.

Дождь лил всю ночь, а на следующее утро продолжал моросить. После позорно отвратительного завтрака я сел на стул у входа в пансион и наблюдал за тем, как ливни хлещут по двум огромным лужам у дороги из угольной пыли, глядел на унылую траву, свалку консервных банок, размокшие отбросы пансиона и вдаль — на квадратную красную трубу кирпичного завода, извергающую черный дым.

— Эй, незнакомец, — обратился ко мне хозяин, — я полезу в этот погреб и буду подавать картошку, возьмешь у меня? — Впервые в Америке меня назвали незнакомцем, и это прозвучало приятно для моих ушей.

Около одиннадцати часов утра дождь прекратился, и я двинулся дальше по железнодорожному пути. Дорога поднималась все выше и выше, и я узнал, что завтра достигну вершины Аллеганских гор — ручья Сноу-Шо.

Прогулка до Орвистона под тяжелым облачным небом выдалась прекрасной. Склоны гор сочились источниками, ручейками и каскадами. Фоном звучала музыка мчащегося Бич-Крика с одной стороны и журчащих ручейков с другой; но этот шум то и дело заглушался грохотом надвигающегося и проносящегося товарного состава с углем — оглушительным, стучащим, пугающим товарняком, который пролетал в двух футах от меня, захватывая дух от ощущения своей мощи. Как приятно было все же слышать, как в ветре от проходящих последних вагонов до слуха вновь доносится музыка вод.

«СЛОВАКИ РАБОТАЮТ НА ПУТЯХ КИРКОЙ И ЛОПАТОЙ».

Орвистон гордится своим огнеупорным кирпичом. Из него построена вся деревня, и тротуары выложены им же, причем на каждом кирпиче стоит штамп «Orviston», служащий одновременно и товаром, и рекламой.

Заглянув в деревенский магазин за провизией, я снова вышел на железнодорожную территорию и прочел типичную для Америки вывеску: «Развивайте привычку к безопасности — если заметите что-то неладное, сообщите человеку с пуговицей».

Человека с пуговицей я встретил, пройдя милю пути; это был словак, работавший на путях с киркой и лопатой, высокий, жилистый славянин, а с ним — довольно плотный невысокий парень той же национальности.

— Тебэ нэльзя ходить по этим рэльсам, — сказал словак. — Уходи отсюда. Ты не железнодорожник. Кто ты? Словенцев?

Я ответил по-английски, но со второй попытки продолжил по-русски. Он понял и сразу смягчился. Он был в Америке во второй раз, и оба они на дух не переносили родину. Я сфотографировал их стоящими рядом — Джона Кредицу и Пола Чиприелу. Они были холосты и жили в «пансионе» в Орвистоне. Работали в артели. Не мог ли я прислать им карточку? Я пообещал сделать это; затем, когда я собрался уходить с путей, человек с пуговицей с улыбкой крикнул:

— Эй! Всё в порядке, иди вперед!

Я бодро зашагал дальше. Во второй половине дня погода переменилась. В час дня солнце раскинуло руки и раздвинуло завесу тумана в зените, явив себя — как чудесное явление. Все небо было затянуто тучами, но солнце свечило. Видение, призрак солнца, а затем и реальность — жаркая, источающая свет, разгоняющая тучи. К двум часам установился жаркий летний день, в три на небе не осталось ни облачка. Какая перемена! Было очевидно, что за время дождя лето продвинулось вперед: в воздухе порхали яркие насекомые — огромные желтокрылые бабочки, багряноногие кузнечики, зеленые жуки-оленики. Новорожденная бабочка трижды опускалась на мой рукав; на четвертый раз я просто поймал ее. Я бережно зажал ее между двумя пальцами и отпустил.

Проведя крайне бодрящий вечер, я прошел мимо безлюдного Пантера и к наступлению темноты добрался до Като. Като оказался ничем не примечательной железнодорожной станцией: развалившийся сарай без дверей, касс и носильщиков. Пассажиры, желавшие сесть на поезд, должны были махать флагом и уповать на зоркость машиниста. Из деревенских построек мне удалось разглядеть лишь угольный склад, шахту да кучи старого железа.

Ночь выдалась исключительно холодной, поэтому я спал в железнодорожном сарае на дощатом помосте, тянувшемся вдоль трех стен здания. Я лежал и смотрел на сияющую над горами яркую ночь, дремал, просыпался и снова дремал. Вскоре после полуночи у меня появился странный гость. Я лежал полусонный, глядя на бесформенную звезду, застрявшую над горами напротив меня, которая превратилась в устремленный вверх серебряный палец, а в конце концов стала молодым растущим месяцем. Я пребывал в том сонливом состоянии, когда при виде поднимающегося из-за темных ветвей леса месяца задаешься вопросом: не лунное ли это затмение? не комета ли это? — как вдруг из ночи вышел дородный мужчина в сутане с широкими полями, остановился перед сараем, оперся на толстую дубинку и заглянул внутрь.

— Эй! — сказал я.

— Спишь, што ли? — поинтересовался гость.

— Да, пытаюсь; но ночь холодная.

— О, у тя постелька ничево так!

— Ты кто — ночной сторож?

— Ни фига. Разве ж увидишь ночного сторожа без фонаря.

Старик подошел вплотную, наклонился и прошептал: — Мы с тобой в одной лодке.

— Шатаешься всю ночь? — спросил я.

— Единственный способ согреться, — уныло произнес старик. Он извлек из жилета сияющие часы.

— Три часа, — сказал он. — Через час рассветет. Ох, пожалуй, попробую поспать здесь часок. Скажи, а по дороге есть где перекусить?

Я не совсем понял, к чему он клонит.

— Не особо, — рискнул предположить я.

— Ты кто такой — языком-то больно плохо владеешь, — заметил бродяга.

— Англичанин.

— А я немец.

Старик лег на дощатый помост, устроив голову на моих ногах в качестве подушки.

— Сколько тебе лет? — продолжил он... — Ох, я тебе лет сорок дам. Был бы я сейчас в Германии, получал бы армейскую пенсию.

— Собираешься возвращаться? — спросил я.

— Не, не. Ни за что не променяю эту страну.

Мы устроились поспать, но с его головой на моих ногах лежать было слишком неудобно. — Скоро разведу костер, — сказал я, — и у нас будет горячий чай с хлебом и маслом. И примерно через двадцать минут я встал, надел ботинки и вышел на поиски дров для костра. До рассвета оставалось около получаса. Стоял иней, все было холодным и покрытым изморозью. Но я собрал охапку прошлогодних сорняков, превратившихся в сырую солому, и положил их на половинку своей воскресной газеты. Это дало прекрасное пламя, и с помощью веточек, палочек и обломков старых досок я быстро развел знатный костер. Старый немец вышел и недоверчиво посмотрел на меня. Он и не думал, что в такое утро можно развести огонь. Но вскоре он убедился в обратном и принялся бессистемно подбирать куски дерева, приговаривая при этом, что сам он не смог бы развести такой огонь и за три часа; очевидно, я умел это делать.

— Мне заварить чай или кофе? — спросил я.

— Каве, — сказал старик, у которого потекли слюнки. Слово «чай» не ассоциировалось у него ни с чем хорошим.

— После чашки горячего каве я могу пройти далеко. Горячего каве, учти. Тепленький каве сойдет в обед, но утром он должен быть горячим. Единственное, что лучше чашки каве — это пинта виски... Слушай, у тебя тут столько огня, что можно зажарить цыпленка.

— Был бы он у нас, зажарили бы.

Я высыпал в котелок остатки сахара и ложек семь-восемь кофе. Должен был получиться кофе «по-турецки». Старый бродяга уселся на древесный прус, достал изогнутую немецкую трубку и положил на нее тлеющий уголек. У него были спички, но он экономил их. — Слушай, — сказал он мне чуть позже, указывая на землю, — ты уронил хорошую спичку. Я подобрал ее.

Кофе оказался «что надо». Старик пил его сквозь густые усы и, макая хлеб в чашку, уплетал огромные куски. Я предлагал ему масло к хлебу, но он отказался. «Бутер» его не интересовал. Он любил яблочный «бутер».

— Слушай, а ботинки-то у тебя мощные!

— Они мне нужны, я пешком иду в Чикаго.

— Чикаго — неплохой городишко, если знаешь, куда идти. Слушай, скоро ты дойдешь до Сноу-Шо. Не пропусти. Там тебе кое-что перепадет.

Старик на минуту прерчал разговор и многозначительно, поучительно уставился на меня.

— Богатые шахтеры, — продолжил он. — Стоит только попросить. Видишь эту пачку табаку, мне ее дали в магазине компании. Вот без чего я обойтись не могу, обязательно должно быть. Если человек просит закурить, а у меня есть, я должен поделиться. Откуда ты вчера пришел, из Орвистона?

— Нет. Из Монумента.

— Там есть чем поживиться? — таинственным шепотом спросил он.

— Добыть там особо нечего, — ответил я. — Но работы полно, и они пригоняют большую артель итальянцев. На фермах вообще ничего не добудешь.

— Где черномазые, туда я не хожу. Не люблю макаронников.

— А евреев ты любишь?

— Хорошие люди, — сказал он. — Не говорите ничего против евреев. Я знаю одного еврея, который даёт бесплатные ботинки бродягам. В прошлом году я зашёл в его магазин, и один из продавцов подошёл ко мне и сказал: «Я знаю, чего ты хочешь, ты это получишь. Я скажу хозяину, когда он выйдет». И он дал мне прочную пару ботинок и отправил через дорогу в закусочную с запиской тамошнему хозяину, чтобы тот накормил меня хорошим обедом. Так что я никогда ничего не говорю против евреев.

— Вы знаете Кливленд? — спроил я.

— Ещё бы. Жил там десять лет назад, работал на озёрном пароходе. Я проработал одно лето на судне.

Старый бродяга уставился на меня так, будто совершил грех. — Пахал как мул, — нравоучительно добавил он и снова уставился на меня. — У меня там был дом, и жил я совсем как женатый человек. Но когда я захотел податься в Питтсбург, моя девчонка ехать не захотела.

— Полагаю, вы из тех, кто сбежал от жены в Германии, — сказал я.

— Не, не. Никогда не был женат.

Затем он принялся рассказывать о своих любовных делах и победах. В его возрасте можно было бы ожидать, что его ум не будет забит подобной суетой. Судя по всему, время от времени он зарабатывал деньги и уходил в запои. Он утверждал, что у него сейчас нет ни цента и что он полностью на мели. У меня, однако, было подозрение, что где-то у него спрятаны деньги на дорогу в Германию, чтобы получить ту армейскую пенсию. Немцы — народ осторожный. Они осторожны и задумчивы, и всё же мне интересно, что старик думал обо мне, когда онковылял прочь, опираясь на свою тяжёлую трость. Он скитался по дорогам уже двадцать семь лет и был весьма прожженным и опытным во многих отношениях. Быть может, на мгновение он принял меня за джентльмена-грабителя. Ему безумно хотелось узнать, что у меня в мешке, но он, вероятно, рассудил: «Здесь хороший горячий кофе, костер и приятный молодой человек; возьми от этого всё и не задавай неудобных вопросов».

Я погасил костер, взвалил на плечи рюкзак и возобновил путь к Сноу-Шо. Солнце уже взошло, но его тепло еще было скрыто за стеной гор. Ночной иней еще не растаял, и приходилось идти бодрым шагом, чтобы не замерзнуть. Было так холодно, что я добрался до Сноу-Шо раньше десяти часов.

Особенностью таких скитаний вдоль железнодорожных путей была опасность при переходе через мосты. Дорога была однопутной, и поскольку через бурные воды реки было около двух десятков мостов, мне предстояло двадцать раз испытать судьбу в надежде, что из-за поворота извилистого пути внезапно не появится поезд и не собьет меня. Если бы поезд пошел в тот момент, когда я нахожусь на середине моста, спасения не было бы, кроме реки, и я всегда был готов прыгнуть. Несколько ночей подряд после этого отрезка пути я видел в кошмарах, как перехожу мосты, бегу по шпалам и проскакиваю последние балки, в то время как на меня мчатся паровозы. Но подниматься так высоко было приятно, и грело сознание, что еще через час или около того Сноу-Шо будет позади. Я уже два дня жил в ореоле слухов о Сноу-Шо, и это название стало ассоциироваться в моем воображении с чем-то очень прекрасным. Звучание этого имени ласкает слух, и то и дело, пока я спешил вперед, я спрашивал: «Сноу-Шо, Сноу-Шо, что я там найду?» Я представлял себе пионеров, которые впервые поднялись по этой прекрасной долине и дали индейскому поселению столь изящное название — через какую девственную красоту они прошли! Затем я вспомнил репортера-поэта из Скрэнтона, который возражал против красоты природы на том основании, что она независима от человека.

СЛАВЯНСКИЕ ДЕТИ СНОУ-ШО-КРИК.

Затем появился человек, машинист со своим бесконечным пустым товарным составом и ревущим, пыхтящим паровозом, оглашающим долину воплями. Один за другим восемь товарных поездов, каждый длиной с четверть мили, прогрохотали мимо меня, направляясь к угольным шахтам за своей ежедневной порцией углерода. Почему-то я не возражал; это была новая Америка, Америка сегодняшнего дня, мчащаяся поверх Америки 1492 года, и ее следовало принять.

Но Сноу-Шо заставил меня призадуматься. Когда я прибыл в это маленькое шахтерское поселение под шиферными крышами, я обнаружил, что среди местных детей царит немалое возбуждение. Только что товарный поезд разорвал на куски корову. Машинист провел поезд через животное и поехал дальше без единого слова или колебания, и некий фермер горько жаловался, но дети — юные американцы, русские, русины, словаки, те, в чьих руках находится Америка завтрашнего дня, — сидели вокруг останков, сквернословили, поносили всех на чем свет стоит и задавали мне каверзные вопросы. И это был ответ на то, о чем я себя спрашивал: что я увижу в Сноу-Шо? Зачем я иду так далеко и так высоко, чтобы это увидеть?

Сноу-Шо был самым унылым из всех возможных шахтерских поселков, а его жители слонялись по его угольным тропам и по питейным заведениям. По-английски почти никто не говорил, а на шахтах работали почти исключительно поляки и словаки. Самая высокая точка Аллеганских гор, рука земли, протянутая к небесам, быть может, проклинающая рука.

X

В Америке не празднуют «Духов день», вместо него здесь отмечают День поминовения; это великий национальный праздник, когда ветеранам прикалывают медали, вспоминают солдат Войны Севера против Юга, а могилы героев украшают флагами и цветами. В День поминовения, а затем снова позже, в День независимости, все население прекращает работу во имя Америки и высыпает на улицы, поет национальные песни и гимны, устраивает шествия, дает салюты, слушает речи. Мы, британцы, просто безумно рады освободиться от труда, когда наступают Духов день и августовский банковский выходной. В эти дни у нас нет ни национального, ни религиозного рвения. Бывало даже, что мы с радостью стекались в Хампстед и Эппингский лес под звуки песенки «Англия катится под откос». По случаю британцы могут проявлять шумный патриотизм, но только по случаю. А вот американский гражданин, выражаясь его собственными словами, «помешан на Америке» постоянно. Получаемые нами «отгулы» — это не просто отдых от работы, это отдых от всего серьезного. Американец все еще лелеет надежду, с которой он пересек океан, и он с энтузиазмом привязан к созданной им республике и принципам этой республики.

День поминовения я провел в Клирфилде, небольшом шахтерском и сельскохозяйственном городке по другую сторону Аллеганских гор. Я остановился в гостинице на два-три дня и просто отдался во власть города на это время. Рано утром в праздничный день я вышел посмотреть, как мир труда воспринимает происходящее. Все магазины были закрыты, за исключением баров с мороженым и фруктовых лавок. На банках висели флаги, на улицах слонялись праздные зеваки. Молодые люди расхаживали с флагами в лентах шляп. Колеса велосипедов и автомобилей на дороге были обвиты звездами и полосами. На углах улиц стояли одетые по-праздничному негры и негритянки. Время от времени девушка в белом платье и белых ботинках выбегала из дома в магазин и обратно. В воздухе висело настроение, лучше всего выраженное словами песни:

Go along and get yer ready,

Get yer glad rags on,

For there's going to be a meeting

In the good old town.

Каждый город в Америке — старый добрый городок, и в такие дни, как День поминовения, в холле отеля всегда можно услышать, как местные авторитеты делятся своими воспоминаниями. Я сидел и слушал многих.

Утро выдалось очень тихим, и мне показалось, что в городе царит изрядная скука. Около одиннадцати часов в Оперном театре начался пожар, и я вместе с толпой других бросился за кулисы глазеть на дымящиеся стены. Было некоторое разочарование оттого, что пожарные так быстро его потушили.

Но после обеда начался настоящий праздник: дома стали пустеть, а улицы — заполняться людьми. Около четырех часов начался «Парад» — то, что в Англии мы назвали бы процессией. У каждого, кто владел автомобилем, он был выведен на улицу с розами, папоротниками и флагами. Непрерывно гудели и кашляли автомобильные клаксоны, нарастал гул голосов. Появился оркестр Восьмого полка и встал с инструментами на проезжей части, болтая с прохожими и принимая знаки восхищения. Пожарные пришли в новых шляпах — их работа в Оперном театре благополучно завершилась. Теперь они несли на плечах венки, которые должны были отправиться на могилы героев на кладбище за городом. Оркестр Высшей школы построился. Высокий человек нес только что купленное знамя со звёздами и полосами, висевшее на древке с птичьей головкой на конце. Бойскауты шли в костюмах — словно в лохмотьях времен войны. Сформировался порядок шествия, а затем подошли те, кого я сперва принял за городской ополченческий отряд, но кто оказался представителями Профсоюза механиков с особыми украшениями и медалями на груди. Заиграли оркестры; автомобили, полные цветов и флагов, зашлись кашлем и рванули вперед; толпы гуляющих на тротуарах и мостовой принялись шагать в ногу под праздничную музыку. Я наблюдал за всей процессией: от шедшего впереди оркестра Восьмого полка до восьми ветеранов Испанской войны, которые замыкали шествие с мушкетами на плечах. Я останавливал нескольких участников процессии и спрашивал их, кто они такие, какова их точная роль, по какой причине они украшены медалями, и каждый с радостью удовлетворял мое любопытство. Я обнаружил, что восемь ветеранов технически считали себя отделением, а их задачей было дать салют над могилами «героев».

Процессия обошла вокруг города под звуки гимнов «Вперед, христианские воины» и «О придите, все верные». За ней шли все жители Клирфилда — американцы, поляки, русины, словаки, ведь в Клирфилде помимо англосаксонских городских американцев есть и свое иностранное горняцкое население. Когда я шел рядом, подбежал мальчик, положил руку мне на плечо и заговорил по-польски.

— Что ты говоришь? — спросил я.

— Очень хорошо! — сказал он и указал на процессию. — Мне нравится.

— Кто ты — русин, поляк? — спросил я.

— Славянин.

Я заговорил с ним по-русски.

— Ого, хе-хе, да-да, я думал, ты поляк.

И теперь он думал, что я русский! Это тронуло меня до глубины души. Я был одет по-американски, и мой наряд вовсе не походил на русскую одежду. Каким же восторженным был этот мальчик! Для него это был настоящий праздник. Славянские народы эмоциональны; время от времени им необходим способ публично выразить свои чувства. Это шествие от города к кладбищу было связующим звеном с обычаями их родины, где по крайней мере дважды в год живые устраивают трапезу среди крестов и холмиков кладбища и разделяют свои радости и заботы с дорогими мертвыми, тела которых были возвращены земле.

Среди тех, кто сопровождал шествие, были австрийские славяне в сажистых, широкополых шляпах с потрепанными тульями, которые они еще не выбросили; я заметил сосредоточенных, невозмутимых русских крестьян в робах, вглядывавшихся с полупроснувшимся пониманием. Я увидел негра, одетого в безупречное черное сукно, с массивным зонтом-бутоном в руке, тяжелой золотой цепью поверх жилета, сигарой во рту и мягкой дымчатой шляпой на голове. Он попытался протиснуться вперед, и я услышал, как один белый сказал другому: «Уступи ему дорогу, это не твои похороны». Негр — персона весьма важная, учитывая, что война велась поистине ради него. Возможно, немногие теперь активно помнят об этом; вспоминать об этом неприятно. Американский герой значит больше, чем дело, за которое он пал; хотя, конечно, Америка, идея Америки, значит больше, чем герои или сама кауза. Жаль, что в День поминовения существует тенденция украшать могилы павших в Испанской войне и прикалывать медали выжившим в том конфликте, а не увековечивать память о борьбе за освобождение негров. Большая проблема Америки — освобожденный ею негр; но Испанская война означала лишь то, что американская армия оказалась достаточно сильной, чтобы разгромить европейскую державу, возомнившую себя вправе вмешиваться в ее цивилизацию.

Однако у самой старой могилы на кладбище процессия остановилась, и люди сгрудились вокруг. Все мужчины обнажили головы, в толпе ощущалось необыкновенное уважение и волнение. Когда началась короткая панихида, венки опустили на землю, а флаги опустили ниже. Мы затянули старый гимн — медленно, сладко и очень печально, так, что душа замирала. Гимн времен войны, полагаю:

Let him sleep,

Calmly sleep,

While the days and the years roll by.

Let him sleep,

Sweetly sleep,

Till the call of the roll on high.

В годину войны, в темные часы опасности и бедствий, в периоды утрат и ужасающего личного горя американцы были очень близки и дороги Богу и друг другу — ближе, чем они сегодня в своем мире и процветании.

Когда гимн отзвучал, седой старик подошел к подножию могилы и зачитал отрывок из речи, произнесенной Авраамом Линкольном на великом кладбище в Геттисберге:

Восемьдесят семь лет назад наши отцы произвели на свет на этом континенте новую нацию, взлелеянную в свободе и посвященную постулату о том, что все люди созданы равными. Сейчас мы ведем великую Гражданскую войну, проверяющую, сможет ли эта нация, столь взлелеянная и столь преданная этому постулату, долго выстоять. Мы собрались на великом поле брани... чтобы выделить часть этого поля под последнее пристанище для тех, кто отдал свои жизни ради того, чтобы нация могла жить. Совершенно подобает и правильно, что мы делаем это.

Но в более глубоком смысле мы не можем освятить эту землю. Мертвые сами освятили ее. Скорее, нам, живым, надлежит посвятить себя делу, за которое они погибли, решить, что эти мертвые погибли не напрасно, что эта нация возродится в свободе и что власть народа, избранная народом и для народа, не сгинет с лица земли.

Чтение этих слов производило сильнейшее впечатление. В них я отчетливо услышал Евангелие Америки — нечто более национальное, чем даже звездный флаг.

По окончании чтения восемь ветеранов дали салют — не в небеса, а поперек и поверх голов людей, как по невидимому врагу. Затем седой старик, читавший слова Линкольна, произнес благословение:

Мир Божий, превосходящий всякое разумение, да соблюдет сердца ваши и помышления ваши в познании и любви Божией...

И мы разошлись, чтобы побродить среди могил, осмотреть украшения и при желании добавить собственные. Куда бы я ни шел, в моих ушах звучала навязчивая мелодия:

Let him sleep,

Sweetly sleep,

Till the call of the roll on high.

Американцы искренне верят в перекличку. Они верят, что ответят на свои имена в великий Судный день. «Когда перекличка будет там, я буду там», — поется в популярном гимне. Для американца превыше всего чувствовать, что он живет и умирает за Правое дело, за нравственные добродетели. Величие войн, которые вели американцы в своей истории, заключается не только в том, что они, американцы, одержали победу, но и в том, что они были морально правы еще до того, как отправились воевать.

Что ж, цивилизация одобрила отмену рабства. Огромная масса людей в наши дни считает рабство злом самим по себе. Север поднял оружие и убедил Юг, и негр был освобожден. Специфические ужасы рабства больше не существуют — ни у одного человека нет власти над жизнью и смертью африканца. Война добилась этого. Но странно, что во всем остальном положение негра, похоже, ухудшилось, и Америка чувствует, что не может распространить личные привилегии демократии на чернокожих. Америка ожесточила ниггера; она превратила очень мягкое, любящее и любезное, хотя и весьма простое создание в изгоя, в зверя, который не смеет сидеть рядом с обычным человеком. В своем нервном воображении она обвинила его в ужасных преступлениях, которых он не совершал и даже не воображал; она лишила его суда, подвергла пыткам, содрала с него кожу, сожгла на костре. Она сделала из чернокожего человека пугало, так что трепещущая белая женщина, оказавшись одна в присутствии негра, с криками ужаса «убийство», «насилие», «пожар» бросается бежать только потому, что увидела белки его глаз. И тогда горячая южная толпа выходит на расправу...

Война была здоровой войной. Она принесла много пользы, она укрепила корни многих американских семей; она дала нации критерий для будущего развития; она приблизила многих людей к реальности, привела их к тайне жизни, заставляя их каждый день возносить молитвы Богу. Но если судить войну по ее политическим последствиям, то в отношении счастья негра война пока не оправдала себя и не стала успехом. Служба у могилы и меткие слова Авраама Линкольна напомнили американскому народу, что пусть они и достигают максимума процветания, который может предложить Новый Свет, но если они при этом теряют свои души, это не приносит им никакой пользы. Своим неписаным, но безошибочным уставом Америка обречена служить свободе. Если Америка хочет оставаться верной себе, она должна работать ради свободы, она должна претворять в жизнь идею свободы. Эмигрант из Европы рассчитывает обрести в Америке идею свободы, возможность для личного и индивидуального развития. Он не рассчитывает найти там повторение кастовой системы и относительного промышленного рабства Востока.

* * * * * * *

Клирфилд был глубоко тронут службой у могилы. Весь оставшийся вечер мужчины в холле отеля рассуждали в американском духе. Парни и девушки толпились в кинотеатрах и с большим назиданием смотрели специально подобранный по рекомендации городского совета блок поучительных фильмов, установленный специально для этого случая: об опасности жизни молодой девушки, отправляющейся на танцплощадки, о суданцах за работой, о забавах японских детей, о свирепых повадках сороконожки, о смотре войск в Тифлисе, портрет губернатора Миссисипи в высоком шелковом цилиндре, гончарное ремесло в Северном Борнео, кинохронику Пате. Было отрадно видеть столько изображений иностранных и темнокожих людей, поданных в интересной и сочувственной манере. Американцам необходимо больше заботиться о национальной жизни других рас. Ведь они часто на редкость пренебрежительно относятся к тем людям, которых считают тратящими свое время попусту.

У меня состоялась приятная беседа с врачом, который страстно ратовал за «трезвость». Он завел со мной знакомство, сделав комплимент моему цвету лица и поспорив на заклад, что я не притрагиваюсь к спиртному. — Война все еще продолжается, — сказал он. — Я веду собственную борьбу с пьянством и болезнями. Я бы хотел сделать медицинскую профессию непривлекательной для входа, да, сэр. Я бы хотел искоренить болезни, и если бы я мог остановить пьянство в Америке, я бы сделал это. Никогда не прикасайтесь к спиртному, и у вас никогда не будет подачи, вы доживете до преклонных лет и будете счастливы. Рад знакомству с вами, сэр, рад встретить британца. Америка встанет плечом к плечу с британцами в войне или в мире. У нас одна кровь. Мы единственные две цивилизованные нации в мире.

Тем не менее Клирфилд смотрел на меня с некоторым подозрением, и когда я ночью сидел у окна своей спальни, какой-то молодой человек крикнул снизу:

— Английский бог: лорд Солсбери.

XI

Путники, которых вы встречаете в течение дня, похожи на колоду карт, сданную вам Провидением. Но они нечто большее, ибо вы чувствуете, что здесь нет места случайности. Вы чувствуете, что случайности не существует и что странник на своем пути — это посланник, посланный вам гостеприимным человеческим духом. Он дарует священную возможность.

Я сижу, присматривая за костром, наблюдая за котелком и уравновешивая его на огне; или я сижу у жизнерадостного пламени, на котором приготовил себе завтрак или обед, с кружкой кофе и куском хлеба в руке; я очищаю только что сваренные яйца, или ковыряюсь в банке с яблочным желе, или режу ананас, и я испытываю самую нежную заботу к человеку, который идет по дороге, останавливается, чтобы перекинуться приветствием, разделить новости дня и сведения о здешних местах.

Существует своего рода отшельническое милосердие. Это обладание тихо радующимся духом, пребывание по отношению к человеку в таком состоянии, в каком добрый лесничий находится по отношению к пугливым птицам, которые не боятся его, когда он лежит на лесной опушке и наблюдает, как они порхают к своим гнездышкам и обратно. Ваш ближний инстинктивно знает вас и доверяет вам, и он отбрасывает маску, в которой ищет спасения от других попутчиков, настороженных и суетливых. Я дорожу как величайшей драгоценностью всеми теми короткими беседами, что вел с тем и с другим человеком, повстречавшимся мне в Америке.

Когда однажды я сидел у своей милой дороги вдоль Саскуэханны, меня встретил развозчик нефти — человек с мягким голосом, управлявший четырьмя тоннами керосина и бензина, которые его лошади тащили через горы из деревни в деревню, от лавки к лавке. Я предоставил ему возможность дать лошадям отдых, и возница остановился, отпустил поводья и завел со мной беседу. Далеко ли я иду? Зачем я странствую? Какой я национальности? Я рассказал ему, чем занимаюсь, и он ответил, что с удовольствием бросил бы свою работу и занялся тем же самым; он тоже был британского происхождения, хотя его мать была немкой. Он был потомком сэра Роберта Даунинга. «Раньше здесь было много англичан, — сказал он, — но они перевелись». Дальше он принялся рассказывать о том, каким диким был этот край некогда. Его дед застрелил в горах пантеру. Но теперь никаких пантер не осталось. Железные дороги и автомобили распугали всё дикое зверье. Перемены произошли очень внезапно. Он помнил времена, когда вдоль дороги не было телефонных столбов, а стояли лишь дорожные столбы. Когда-то это был почтовый тракт, да к тому же хороший; но теперь автомобили разворотили всю поверхность, и никто больше не заботится о нуждах гужевого транспорта.

В один жаркий полдень по дороге в Шиппенвилл и Ойл-Сити я обедал, когда по дороге с ведром в руке спустился очень приятный швед — мистер Г. Б. Олсон, бригадир дорожных рабочих. Он спускался с холма к особому роднику за водой для своих изнуренных жаждой людей, но едва смог устоять перед дымом моего придорожного костра и поведал мне, казалось, всю свою историю. Он приехал в Америку в 1873 году и до великого чикагского пожара работал на ферме в Иллинойсе. Тогда ему было двадцать четыре года, а сейчас — шестьдесят пять.

Когда он услышал, что я британец, он рассказал, как приехал из Европы через Лейт и Глазго и провел на Атлантике пятнадцать с половиной дней.

— Вы никогда не возвращались в Швецию? — спросил я.

— Нет, сэр, никогда.

— Вы довольны Америкой?

— Да, сэр; это лучшая страна под солнцем. Она дает рабочему человеку шанс.

— Американцы очень тепло отзываются о ваших соотечественниках. Вы им нравитесь.

— Да. Мы здорово помогли американцам — мы, шведы, норвежцы, датчане и немцы, — заселив землю, когда остальные колонисты бежали в города. Мы пришли и сделали ту черновую работу пионеров, которую необходимо было сделать, если Америка хотела стать чем-то большим, чем просто грибом-однодневкой. Где была бы Америка сегодня, если бы не мы в Миннесоте, Висконсине, Айове? Нельзя поддерживать крупные города, если у тебя нет множества людей, работающих на заднем плане, на земле.

Швед продолжил делать комплименты моему английскому. Я говорил довольно отчетливо для того, кто провел в стране всего три месяца. Ему доводилось встречать много британцев, которые говорили «очень ломано», особенно шотландцев. «Я бы ни за что не смог их понять, — сказал он, — если бы сам не был иностранцем и не знал, каково это — говорить неважно».

— Ну, мне пора идти, — добавил он и указал на ведро.

— У вас наверху работает бригада?

— Да. Я руковожу ими от штата. Работа тоже хорошая, платят хорошо, и надрываться не приходится.

— Полагаю, из вас получается неплохой начальник!

— Да. Я никогда ничего не делаю против них. Я добиваюсь от людей хорошего рабочего дня, но никогда не ставлю себя выше них. У меня есть власть, вот и все — это не делает меня лучше их. Я должен ими руководить, они должны работать. Вот так все и сложилось... Ну, мне пора бежать поить моих работников!

И он поспешил вниз по холму, в то время как я собрал свои вещи и взвалил на плечи рюкзак.

Самым странным в этом американском путешествии было разнообразие национальностей, с которыми я сталкивался, и та дружеская атмосфера, в которой мне, бродяге, удавалось с ними беседовать.

Покинув Клирфилд, я сошелся с Петром Демьевым, толковым маленьким болгарским иммигрантом, и провел в его компании два дня. Он был непрактичным, бунтующим юношей, студентом по призванию, но чернорабочим по необходимости, нервным по темпераменту, то весёлым, то унылым. Он был худощав, с широким лбом, гладко выбрит, но синевато-черный от густоты волосяных луковиц; у него были два ряда безупречных маленьких молочно-белых зубов, ангельская болгарская улыбка и временами уродливая американская гримаса.

Мы брели по красивейшей дороге вдоль Саскуэханны до Кёрвенвилла, а затем через величественные ущелья к высотам Лютерсбурга.

— Эй! Куда путь держишь? — окликнул меня один из группы итальянских рабочих в Кёрвенвилле.

— В Ойл-Сити, — ответил я.

— Ноги сотрешь, — отозвался итальянец и хлопнул себя по бедру. — Почему бы не остаться здесь и не устроиться на хорошую работу?

Но мы с Петром в тот момент не искали работу и пошли дальше. Я был рад, что болгарин не поддался искушению, ибо наслаждался его обществом, к тому же он был приятно разговорчив.

— Тебе нравятся американцы? — спросил я его.

Он поднял брови. Очевидно, они ему не очень нравились.

— Полуцивилизованные, — сказал он. — Когда я говорю своему боссу: «Я ухожу», он хочет, чтобы я дрался. Он оскорбляет меня. Я говорю: «Вы, американцы, — бульдоги, не более того, полуцивилизованные». И я всё равно ухожу, и нечего драться с огромным жирным американцем.

— Ты считаешь Болгарию лучшей страной?

— Это бедная страна, вот и всё. В Европе больше жизни. Американцы не знают, зачем они живут.

Я с некоторым удивлением смотрел на этого чернорабочего в потрепанной одежде, рассуждающего столь умно и при этом так откровенно.

Он рассказал мне, что ненавидит англичан. По поводу Балканской войны они говорили: «Нельзя отбирать плоды у победителей»; но когда Черногория взяла Шкодер, они первыми сказали королю Николе: «Назад, назад». Он думал, что я славянский иммигрант, такой же, как он, иначе он не стал бы заводить со мной знакомство. Но он выглядел облегченным, когда я сказал ему, что мои симпатии полностью на стороне славян.

Мы говорили о русской литературе и о Толстом в частности.

— Толстой понимал Бога, — сказал он. — Он говорил, что Бог внутри тебя, не где-то далеко или везде, а в тебе самом. Через это я понимаю жизнь. Вся жизнь исходит изнутри. То, что приходит извне, — ничто. Вот как живут американцы — во внешних вещах, ходят на представления, бейсбольные матчи... Я знаю, что Шекспир был зеркалом жизни, я не это имею в виду... Развиваться умственно — это свет и жизнь; развиваться только физически — это смерть и... Вот почему я говорю: бульдоги, нецивилизованные. Когда я был в Филадельфии, я слышал в парке социалистов, и он спросил: «Как вы, парни, живете? — едим — работаем, едим — работаем — пьем, едим — работаем — спим, едим — работаем — спим. Машины, вот кто вы».

Самым поразительным свидетельством мысли и культуры, которое преподнес мне Петр Демьев, было высказанное им в паузе разговора полушепотом размышление: «Великий писатель однажды сказал: «Если бы Бога не существовало, человек выдумал бы своего Бога» — хорошая мысль, э?» Подумать только, из уст неквалифицированного рабочего! Эти рабочие-иностранцы привносят в Америку нечто новое. Если бы только они остепенились, стали американскими гражданами и позаботились об образовании своих детей!

— Многие ли болгары думают? — спросил я его.

— Да, многие — они думают больше, чем я.

Мы провели ночь под огромными скалами: он под одной, я под другой. Моя постель, которую я устлал прошлогодним папоротником, находилась под тремя массивными валунами — природное убежище, глубокая темная пещера с проемом, выходящим через речное ущелье на поросший лесом обрыв на противоположной стороне. Болгарин, менее заботившийся о своем комфорте, примостился в поросшей папоротником ложбине, укрытый лишь нависшим камнем. Прежде чем лечь, он поручил себя Богу и очень трепетно и доверчиво перекрестился. При всей своей философии он не отбросил привычки родного края. И едва приляг, он тут же заснул.

Это была чудесная ночь. Когда я лежал в своей пещере, и первая звезда заглядывала ко мне из-за великого лесистого обрыва, каково же было мое удивление, когда я увидел пролетевшую мимо входа в пещеру живую искру, пламечко на крыльях — светлячка. Я лежал и смотрел, как лес теряет деревья, а обрыв превращается в единую черную стену, иззубренную по всему гребню. Туманы подползали и на время скрывали стену, а затем проплывали мимо. Через полтора часа после того, как я лег и болгарин заснул, я открыл глаза и посмотрел на черную стену — далекие маленькие огоньки то вспыхивали, то гасли в таинственных темных глубинах обрыва. Мне показалось, что если при смерти мы погибаем бесследно, то это живое пламя, пролетающее мимо моего порога, подобно течению человеческой жизни. Было странно лежать на сорванном шуршащем папоротнике, ощущая холодный, похожий на склеп свод пещеры, и смотреть на образ человеческой жизни. Но речной хор убаюкал меня. Просыпаясь и выглядывая наружу, я всякий раз снова видел огоньки, появляющиеся и исчезающие, словно мельчайшие эльфы, прочесывающие лес с фонарями.

Мы с Петром проснулись почти одновременно утром в густом тумане. Я послал его за водой, а сам собрал хворост для костра. Мы заварили чай, согрелись, а затем снова пустились в путь.

— Давай зайдем на какую-нибудь ферму и раздобудем завтрак, — сказал я.

— Скорее всего, получим его даром, потому что сегодня воскресенье, — с улыбкой ответил Петр.

Американцы гораздо более гостеприимны по воскресеньям, чем в будние дни. Однако им не нравится видеть, как вы шляется по дороге в день отдыха; это считается нарушением субботы — хотя трудно понять, что еще делать бродягам, как не бродить по воскресеньям.

В животноводческой ферме ниже Лютерсбурга мы позавтракали великолепно — всего по десять центов за порцию: свинина с бобами, хлеб с маслом и печенье, клубничный джем и домашние консервированные сливы, грушевое желе. По окончании я поблагодарил хозяйку заведения и заметил, что это очень дешево для такой цены. Она ответила, что не раздает обеды ради прибыли, но не позволит порядочным людям проходить мимо голодными.

— Вы пешком до следующего городишки? — спросила она.

— В Чикаго, — ответил я.

— Ого!

Мы пришли в Лютерсбург, расположившийся высоко на гребне холмов, — большое селение с двумя церквями строгого вида.

— Когда я вижу эти узкие шпили, мне становится страшно, — сказал болгарин. — Мне пришлось бы иссушить и уменьшить свою душу, чтобы поместиться в одной из таких церквей. Мне нравится церковь со стенами из хвалы и шпилем тоски — Толстой, э? Этот шпиль говорит мне: «Я боялся Тебя, о Боже, ибо Ты человек суровый».

Я же, со своей стороны, находил странным, что американцы, так рискующие в бизнесе, столь смело и широко мыслящие в светском мире, довольствуются столь тесным выражением своей религии.

Мы с Петром спустились по другую сторону холмов в Гельвецию — первый городок в диком угольном районе, место обитания множества австрийцев, поляков и венгров. Идет воскресная вечерняя прогулка, все вышли на улицы — сотни шахтеров и рабочих в брюках с отглаженными стрелками (как быстро они их достают!) и дешевых фетровых шляпах, такое же количество смуглых, интересных польских девушек в своих кричащих воскресных нарядах. Мы прошли мимо сотен ярдов серых коксовальных печей, пылающих всеми своими дверцами и извергающих сотни огней и языков пламени. Петр казался необыкновенно привлеченным коксовальными печами или славянским населением, и он решил остаться в Гельвеции и поискать работу на следующий день. Поэтому я проводил его в «пансион» и был готов переночевать с ним. Но когда я увидел угольные кровати, я пошел на попятную. Так мы с болгарином расстались. Я направился в Сайксвилл и отель «Сайкс». Очевидно, я был в Америке — подумать только, назвать отель в Англии «Отель Сайкс». Но я не стал там задерживаться, предпочитая поспешить вглубь страны и сделать большой шаг прочь от черных башен дробилок, соляных эстакад, по которым вагонетки катились из шахт, коксовальных печей, полей, заросших черными пнями и гниющей травой, кажущихся нищенскими каркасными постройками и грязи с нищетой, каких не увидишь даже в худшем районе России. Меня удивила воскресная одежда в Сайксвилле: белые воротнички, ярко-красные галстуки, синие саржевые брюки со стрелками, котелки и американские улыбки. Несмотря на всю грязь, эти новоприбывшие иммигранты говорят «да» американской жизни и американским надеждам. Но, на мой взгляд, это было ужасное место для жизни. Более того, это был поразительный контраст — перейти от великолепной красоты ущелий Саскуэханны к этому угольному аду. Но мне удалось покинуть этот регион почти так же быстро, как я в него вошел, и на следующий день я оказался в прекрасных краях вокруг Рейнолдсвилла; я прошагал через живописную сельскую и лесную местность к светлым городкам Бруквилл, Кларион и Шиппенвилл — чистым, новым, красивым селениям с зелеными лужайками, тенистыми аллеями, прекрасными домами и хорошо снабженными магазинами. В таких местах я видел Америку с ее лучшей стороны, точно так же как в Гельвеции и Сайксвилле я видел ее примерно с худшей. Полагаю, Сайксвилл никогда не станет таким же красивым, как Бруквилл; одно — угольный подвал, другое — гостиная в доме современной Америки.

Но я окончательно оставил позади угольный регион и теперь направлялся на север, за нефтью. Через три дня я пришел в Ойл-Сити, так чудесно расположившийся на широкой и величественной реке Аллегани, в которой тут и там виднелись коричневые разводы, мерцающие блуждающей нефтью. Город построен на пяти или шести холмах и образует единое целое лишь благодаря своим прекрасным мостам. Это чистый город по сравнению со Скрэнтоном, поскольку с нефтью иметь дело чище, чем с углем. Но дома здесь более развалившиеся. Жилища бедняков производили впечатление спешно построенных много лет назад и ныне рассыпающихся на части; они лепят один за другим вверх по холмам, и подняться к ним можно по деревянным лестницам. Некоторые, кажется, буквально скатываются с холма. Там было немало иностранных иммигрантов, в основном итальянцев; но нефтяным бизнесом, судя по всему, заправляют американцы, так как иностранцы слишком тупы, чтобы понять что к чему. Ойл-Сити — дешевый для жизни город. Меня содержали в отеле за доллар в день; а когда я покупал припасы для своего следующего похода к берегу Эри, то обнаружил, что всё дешевле, чем в Восточной Пенсильвании. Культурная жизнь, однако, казалась скудной: из театров — только кино, а в продаже предлагалось мало книг.

Я отправился в Мидвилл по «Мидвиллскому шоссе». Особенностью нового ландшафта, дороги и полей были работающие сами по себе нефтяные насосы, длинные тросы, соединявшие насос с двигателем и часто пересекавшие проезжую часть, ритмичное дёрганье качалок и глухие удары двигателя — пульс индустриальной сельской местности.

Я встретил голландца. Он спросил:

— В чем дело? Зачем это?

Я ответил, что изучаю зарождающегося американца, и он поведал мне о том, какую угрозу плодовитые славяне представляют для бесплодных американцев. По его мнению, вымирание американцев было вопросом математики.

Я наткнулся на огромную бригаду американцев, русских, славян, итальянцев, работавших на шоссе: они раскапывали его, укладывали раствор и клали кирпичи — несколько сотен рабочих, растянувшихся на полтора мили перекрытой дороги. Многие американские рабочие были одеты так же элегантно, как конторщики биржевых маклеров и клерки Сити, и они поддерживали вокруг себя чистоту и порядок — новое явление в сфере труда. Впрочем, американцы работали отдельно, итальянцы — отдельно, а русские — отдельно. Красивый американский рабочий многозначительно сказал мне: «Можешь меня сфотографировать, если хочешь, но макаронники фотографироваться не захотят — клянусь, большинство из них в кого-нибудь когда-нибудь стреляли!»

ИТАЛЬЯНЦЫ РАБОТАЮТ С «БЕТОНОМЕШАЛКОЙ» НА МИДВИЛЛСКОМ ШОССЕ.

Неподалеку от Кокрантона я познакомился с четырьмя маленькими девочками — Юлией, Маргарет, Элинор, Корой и Джорджианой, — резвившимися с босыми ногами в будничных платьицах, в то время как мама и папа в марлевых сетках на головах «усаживали пчел в ульи». Это был первый летний рой; две партии пчел уже расселили, но третья доставляла много хлопот. Юлия, двенадцати лет, была очень симпатичной девочкой, и когда по совету матери она ушла в дом, умыла лицо и надела воскресное платье, она выглядела очень элегантной барышней. Она осознавала это и в ходе разговора сообщила мне, что, когда вырастет, будет путешествовать. Она умирала от желания увидеть Париж и хотела объездить все европейские города!

В нескольких милях к северу, возле Френчвилла, я встретил одного из французских колонистов Северной Пенсильвании — высокого, ладного паренька, и он рассказал мне, как бретонские крестьяне обосновались в Буссо и Френчвилле, принеся с собой все свои французские методы ведения хозяйства и бережливость и став предметом восхищения для всей округи — этакая маленькая Бретань. Тесть этого молодого человека был первым французом, приехавшим и поселившимся в округе. Следом за ним прибыли, прямо из Франции, родственники и друзья, а также родственники друзей и друзья друзей концентрическими кругами. Теперь они уже хорошо говорили по английскому, но новички еще не владели новым языком. Мне было интересно осознавать, каким огромным приобретением такие люди были для Америки — для формирующейся американской нации. Отрадно думать о таких сельскохозяйственных поселениях, залегающих в тылу индустриальной Америки — целых деревнях шведов, русских, датчан, финнов, немцев, французов. Это этнические резервы; они зреют и совершенствуются на заднем плане. Это Капитал. Если городская Америка способна существовать на проценты, на излишки честолюбцев, насколько же богаче она станет, чем если бы население целых сельских округов поддалось соблазну стремглав ринуться в места сколачивания состояния и растраты сил.

Прибыв в Мидвилл, город с двенадцатью тысячами жителей, большинство рабочих которого составляют итальянцы, занятые на крупных железнодорожных заводах, я обратил внимание на Николу Хиагга, сирийца, сидевшего возле своей лавки с мороженым и читавшего сирийскую газету. Пока я пил «ананасовую содовую», я завел с ним разговор. Ему было приятно узнать, что я сам странствовал по Сирии и знаю условия на его родине. Никола уехал из Сирии двенадцать лет назад, приехал в Филадельфию и начал зарабатывать на жизнь продажей «прохладительных напитков» на улице. Спустя пять лет он скопил достаточно денег, чтобы взять отпуск и съездить на старую родину. До отъезда в Америку они с братом были купцами в Иерусалиме; брат заведовал лавкой, а Никола сопровождал товары и караван из тридцати ослов в поезках по стране и обратно. У него было много друзей в Сирии, но это была бедная страна. Турки были кровопийцами и выжимали из нее каждую каплю жизненной энергии.

— Я жил в бедном маленьком городке между Бейрутом и Дамаском, не с моим братом в Иерусалиме. Так бедно! В Сирии нельзя начать ничего нового — турок мешает. Никакого бизнеса! Что ты думаешь о войне? Трудности турок побеждены, э? Теперь время сирийцам объединиться и сбросить турка. Сирийцы есть по всему миру; они процветают везде, кроме Сирии... Америка — прекрасная страна; но если бы Сирия стала независимой, я бы вернулся...

Никола во время отпуска нашел сирийскую девушку и привез ее в Америку в качестве жены. Впрочем, сейчас ее не было видно; сириец держал ее в тени, и он сказал мне, что не верит в права женщин на общественную жизнь. Сам по себе тот еще турок!

Он очень гордился своей маленькой девочкой, которая учится в городской школе как американка. «Она уже умеет писать, и когда ей говоришь: "Напиши что-нибудь", она не смотрит на тебя с вопросом: "Как это пишется?" Она просто пишет».

«Она сообразительная».

«Еще бы».

Турки, греки, сирийцы и отчасти итальянцы заняты в торговле сладостями и мороженым. Турецкий рахат-лукум — самое характерное блюдо Леванта — похоже, служит для них связующим звеном. В Америке это огромный бизнес, поскольку американцы несравненно больше нас любят сладкое. Однажды я остановился у большого магазина сладостей в Саут-Бенде, штат Индиана. Им владел некий мистер Поледор, который был так рад тому, что я бывал в Греции и знаком с привычками греческих православных, что предоставил мне полную свободу в магазине и велел заказывать всё, что душе угодно — он «угощает». Там предлагалось более ста видов мороженого, двадцать сортов содовой с мороженым, тринадцать сортов лимонада, двенадцать фраппе, а меню напоминало программку концерта духового оркестра. Мистер Поледор был человеком изобретательным, и названия некоторых блюд звучали столь же восхитительно, сколь и сами блюда. Я выписываю несколько: