«С бедными иммигрантами в Америку»

Влияние крупных механизмов проникает в самые сердца людей. Человека, когда он вливается в рабочую артель, учат действовать сообща; он должен сгладить любые оригинальные или личные приемы выполнения работы и вписаться в коллектив. Когда артель работает слаженно и без сбоев, самого расторопного ставят во главе, и темп работы возрастает. Механическое действие каждого отдельного человека усиливается, доводится до совершенства. Снимаются даже кинопленки работающих бригад; эти кадры демонстрируют экспертам, которые указывают на слабые места, рекомендуют увольнения или перестановки и показывают, как можно реорганизовать бригады для более плавной работы. Каждый человек приучен действовать подобно машине, и эта муштрой вплетается в саму ткань его существа до такой степени, что по окончании работы его мышцы привычно движутся в определенных направлениях, а ритм дневного труда управляет его языком и мыслями.

На фабрике все происходит точно так же. В громадном механическом устройстве есть лишь одна вещь, которую машина сделать не в силах; поэтому между двумя огромными сложными двигателями необходимо поместить живое звено. Туда направляется человек, и плоть с кровью прививаются к стали и маслу. Человек выполняет свои обязанности весь день, но он также ощущает великую машину своим умом и душой; и когда он отправляется голосовать за президента или рассуждать с мужчинами и женщинами о мире, в котором живет, он делает это скорее как стандартизированный винтик механизма, нежели как чуткое человеческое существо.

Увы, людям, которые изнашиваются и перестают быть пригодными для работы! Они становятся старым железом, и их место на свалке. Их называют «белым отребьем».

Бернард Шоу и, пожалуй, многие другие с нетерпением ждут сокращения тяжелого труда с помощью машин. Минимизация труда представляется им великим благом. Поскольку машины уменьшают тяжесть труда, они выступают на стороне машин. Между тем жизнь демонстрирует парадокс. Русский крестьянин, работающий без машин, трудится меньше, чем американец, использующий все достижения прогресса. Русский иммигрант, приезжающий в Америку, попросту не знает, что такое труд, и с изумлением смотрит на разъяренного бригадира, который приказывает ему «шевелить задницей», когда тот трудится изо всех сил.

В Америке американцы ишачат; они ишачат ради долларов, ради расширения бизнеса, ради продвижения по службе, но в конечном счете, полагаю, ради одних лишь долларов. Они заполняют любую свободную минуту какой-нибудь работой, приносящей деньги. Они заставляют работать других и выжимают из своих сотрудников последние соки. Сама машина размером с Америку, и лишь в маленьких уголках и закоулках может прорасти что-то, не принадлежащее машине. Даже миллионеры не знают иного занятия, кроме как продолжать зарабатывать миллионы. И все же здесь нет лихорадочной тревоги по поводу добывания денег. Убытки переносятся с невозмутимостью. Это просто вопрос из разряда: «Яблоня усыпана плодами. Пойду сорву еще одно яблоко».

Опыт показывает, что машинное производство увеличивает тяготы человеческого труда. Оно не обязано их увеличивать, но делает это. Оно могло бы их сократить, но есть множество причин, почему оно этого не делает. Во-первых, оно повышает уровень жизни. Оно делает кресла-качалки, качели для веранд, автомобили и тому подобные вещи незаменимыми. Сначала машины производят вещи, затем вещи заставляют машины воспроизводить самих себя. Так оно поднимает уровень жизни и увеличивает тяготы человеческого труда. Оно продолжает повышать уровень жизни для богатых, для среднего класса, подражающего богатым, и для рабочего класса, подражающего среднему классу.

Хорошо ли тогда, что уровень жизни повышается? Что ж, нет; потому что уровень жизни теперь означает уровень роскоши. Мне следовало использовать это выражение с самого начала.

Я сказал об этом попутчику, и он спросил меня, ради чего, по моему мнению, должен жить человек, но я не смог ему ответить. У каждого человека есть своя индивидуальная судьба, которую нужно исполнить. Судьба — это не вопрос одежды, которую вы носите, или подушек, на которых вы сидите. Нищий паломник, идущий в лохмотьях в Иерусалим, может быть счастливее какого-нибудь Пирпонта Моргана, который с жалостной миной пишет в начале завещания своих миллионов, что он верит в кровь Иисуса.

Одну вещь я заметил в Америке: цветок религии, кажется, давным-давно засушили между страницами Библии. То, что называют религией, представляет собой нечто вроде этического буйства. Потомки пурикан «разоблачают грех» и «бичуют пороки». Богачи выписывают чеки, больницы получают чеки. Женщины высших классов навещают бедняков и усыновляют сирот. Но я редко сталкивался с мужчиной или женщиной, которые находились бы в смиренных отношениях с Богом или тайной жизни. Даже великая страсть исправить положение дел, поднять массы, покончить с коррупцией и построить прекрасные города и государства рождается из уверенности науки, а не из страха перед Господом. Девятнадцатый век, далеко не боясь Бога, проповедники заявляют со своих амвонов, что они «работают вместе с Ним», «сотрудничают с неизбежными тенденциями мира» или «ускоряют дело эволюции». Что до меня, то я считаю своим священным долгом перед ближним дать ему возможность взглянуть в лицо этому миру, тайне его красоты и своей жизни в нем, чтобы он сам обрел Бога и научился молиться Ему. Но это одновременно и по-восточному глубоко, и лично.

Ассоциация молодых христиан сообщает мне, пока я сижу в вагоне: «Главное достояние этого города — молодые люди этого города». Обязательно ли выражаться именно так? Неужели это единственный способ заставить жителей города понять, как прекрасна жизнь и надежды любого юноши, насколько он нежен, кроток и любезен в личном общении, как не сформирован еще, как свеж в своей связи с матерью и Создателем?

Проходя по дороге, я подбираю брошюры, посеянные, полагаю, дьяволом. Вот одна из них:

Истинно говорю вам, что каждый из вас может стать графом Монте-Кристо и однажды воскликнуть: «Мир принадлежит мне!»

Мир был создан для вас, это я знаю. То, что вы созданы для мира, само собой разумеется.

Поэтому выслушайте меня и поверьте. Если вы жаждете богатства, оно может стать вашим. Если вы жаждете славы, она может стать вашей.

Но нельзя получить что-то даром. За все, что стоит иметь, нужно платить. Вы должны заплатить назначенную цену и звонкой монетой.

Звонкая монета — это трудолюбие, только и всего. Трудолюбие и исключительно трудолюбие. Ничего, кроме трудолюбия.

У ДОРОГИ НА МИЧИГАН: ЭЛЕКТРИЧЕСКИЙ ТОВАРНЫЙ ПОЕЗ.

Бедный иммигрант, который думает, что было бы здорово стать графом Монте-Кристо, или, говоря ближе к делу, Джоном Д. Рокфеллером или Эндрю Карнеги, и который считает, что честный труд приведет его к этому! Даже если бы американский успех стоил того, чтобы к нему стремиться, он достигается вовсе не такими средствами. Это игра в хальму. Выигрывает не тот, кто передвигает все свои фигуры поочередно на одно поле, а проницательный игрок, который умеет и просчитывать ходы наперед, и перепрыгивать через чужие шашки, когда представляется такая возможность.

Но благопристойный американский юноша, «величайшее достояние города», верит в это евангелие и отдает свое тело и разум великой машине, заполняя брешь между в остальном не связанными между собой механизмами. Если его воспитали «хорошо», он идеально заполняет эту брешь и соответствует стандартному размеру. Он чувствует каждой клеточкой своей души каждый пульс двигателей и фиксирует в своем организме каждый ритм и рифму великой, точной, определенной, циркулирующей, колеблющейся машины. Он ведет себя как машина и в часы досуга. Он даже танцует как механическое устройство. Ни в одном из тех случаев, когда Очистительный Дом требует от него трезвого человеческого суждения, он не способен остаться человеком. Он кажется испорченным для подлинного гражданства. Что он действительно понимает, так это усовершенствование, регулировку и значение машинного производства, и он может осмысленно смотреть на Америку — Великую Машину. Возможно, в этом его функция, пока Америка претворяет в жизнь мечту о материализме и прогрессе. Но Америка позаботилась бы о себе сама, если бы американец был в порядке. Я не мог не прийти к такому мнению, когда покидал города и шел через богатую страну — новый мир, пока еще едва заметно запятнанный коммерциализацией.

VII РУССКИЕ И СЛАВЯНЕ В СКРЭНТОНЕ

Я пришел в Форест-Сити по дороге, посыпанной угольной пылью. Черная тропинка уходила вправо по пологому склону и терялась среди терриконов опустошенной местности. Шахтеры с закопченными лицами и густыми усынами в угольной пыли поднимались по одному, по двое и по трое в старых фуражках с козырьками, из середины передней части которых торчали их черные девятидюймовые лампы, похожие на кокарды. Они несли большие потускневшие «котелки для еды», были одеты в старые хлопчатобумажные блузы и сквозь расстегнутые пуговицы демонстрировали свои сбитые, мускулистые тела. Шагая вперед в гору, они казались людьми другой расы — эти земные ныряльщики. И все они были почти сплошь русскими, литовцами или славянами того или иного толка.

«Здесь в основном иностранцы», — сказал я встреченному американцу.

«Можно зайти в то питейное заведение среди толпы и за весь вечер не услышать ни единого слова по-английски», — ответил он.

Я обратился к шахтеру по-английски.

«Вы американец?»

«Не понимаю по-английски», — ответил он и нахмурился.

«Из России?» — осведомился я на его родном языке.

«А вы откуда? — спросил он с улыбкой. — Ищете работу?»

Но прежде чем я успел ответить, он умчался навстречу трамваю, который как раз с пронзительным свистом приближался к остановке. Вскоре я сам сел в вагон и наблюдал в быстром мелькании пригороды Карбондейла и Скрэнтона. Чернолицые шахтеры кучками ждали на станциях вдоль всей дороги. На многих скалах и оградах я читал нацарапанное объявление: «Покупайте алмазы у Скарри». Девушки толпами забирались в вагон с закрывающихся шелковых фабрик; некоторые из них были в юбках с разрезами, все — в кричащих нарядах, излишне украшенных оборками, лентами и дешевой бижутерией. Мы проезжали мрачный Айсвилл — сплошь серые домики в тени гигантской шлаковой горы. Мы въехали в туманы Карбондейла, где шахты горят уже десять лет; нам открывались проблески далеких прекрасных холмов и нежной зелени весеннего леса на фоне мягкой темноты могучих гор. Мы ныряли в убогие трущобы, где деревянные постройки казались похоже на плавник, сбившийся в гряды на искривленной земле. Мы видели изящные маленькие деревянные церкви с зелеными и желтыми куполами — места поклонения православных греков, венгров, русинов, и на каждом повороте дороги встречали широколицых мужчин с провалами глаз и сияющих глазами, полногрудых женщин славянских наций. Я понял, что добрался до казарм части великой армии промышленных наемников Америки.

Я провел три дня в гостинице «Кейси» в Скрэнтоне и ночами снова спал под крышей после многих ночей под звездами. Полагаю, в фойе отеля крутился журналист, потому что на следующее утро, открыв одну из местных газет, я прочел следующее впечатление о моем прибытии:

Привязав за спиной альпийский рюкзак, густо покрыв туфли угольной пылью и надвинув со всех сторон мягкую шляпу, чтобы защититься от солнца, высокий долговязый незнакомец вчера во второй половине дня поднялся по Лакаванна-авеню, вошел в ротонду отеля «Кейси» и действительно получил комнату.

В каждой газете сообщалось, что я англичанин, который особенно интересуется русскими и иммигрантской Америкой. Так что в дальнейших представлениях жителям города я не нуждался.

Как только я входил в зал для завтраков, со мной заговорил сообразительный парень и спросил по-русски, не Стивен Грэм ли я. «Меня зовут Кузма, — представился он. — Я малоросс. Я читал, что вы хотите узнать о здешних русских, поэтому я пришел повидаться с вами».

«Пойдемте завтракать», — сказал я.

Мы сели за столик на двоих и стали изучать изящно отпечатанный листок под названием «Несколько рекомендаций к вашему завтраку». Кузма был в восторге от того, что сидит в таком месте; раньше он никогда не бывал внутри этого отеля. Прийти и разыскать меня там было довольно смелым поступком с его стороны. Но русские таковы, а Америка — свободная страна.

Пока мы ели грейпфруты, пили кофе с банановым кремом и пробовали прочие «рекомендации», Кузма рассказал мне свою историю. Он был малороссом, вернее, русином или карпатороссом, и происходил из Галиции. Тремя годами ранее он прибыл в Нью-Йорк и нашел работу посудомойщика в ресторане; проработав так три месяца, он дослужился до мойщика бутылок в аптеке, а затем стал разносчиком льда в отеле. После этого другой дружелюбный русин познакомил его с польским агентом по недвижимости, который успешно продавал фермы польским иммигрантам. Поскольку Кузма знал с полдюжины славянских диалектов, поляк забрал его из Нью-Йорка, посадил в своем офисе в Скрэнтоне, нарядил в щегольской американский костюм и превратил в гражданина из «грязного иммигранта». Для пользы английских читателей замечу, что неграмотных русских и русских евреев называют каиками, неграмотных итальянцев — вопами, а венгров — ханки. Это скорее презрительные прозвища, и иммигрант бывает счастлив, когда может говорить, понимать и отвечать по-английски, и тем самым занять положение американца. После шести месяцев канцелярской работы и переводов Кузма начал вести дела самостоятельно и даже научился торговать недвижимостью, продавая ее своим братьям-славянам с выгодой для себя.

Кузма, сидевший передо мной за завтраком, был энергичным, прекрасно одетым американским дельцом. Ни за что не догадаешься, что всего три года назад он въехал в Новый Свет и устроился посудомойщиком. Он ухватился за представившуюся возможность.

«Вы теперь богатый человек?» — спросил я.

«Так себе. Богаче, чем я когда-либо мог бы стать в Галиции. Я учу английский в здешней высшей школе, и когда сдам экзамены, дела пойдут еще лучше».

«Вы учитесь?»

«Я пишу по одному сочинению в день на любую тему, иногда сочиняю небольшие рассказы. Я пытаюсь описать учителю свою жизнь, но он говорит, что я слишком амбициозен».

«Вы любите здешних русинских братьев и сестер?»

«Нет; я предпочитаю великороссов».

«Вы очень симпатичный молодой человек. Полагаю, у вас на уме уже есть девушка. Она американка или из ваших? Она живет здесь или вы оставили ее там, в Европе?»

«Я об этом не думаю. Жениться, впрочем, собираюсь на русской девушке».

«У вас здесь много друзей?»

«Очень много».

«Вы отвезете меня к ним?»

«О да, с удовольствием».

«И куда мы отправимся в первую очередь? Сегодня воскресное утро. Пойдем в церковь?»

Мы вышли из отеля и направились в большую баптистскую часовню. По прибытии туда мы застали всю общину за изучением Библии. Люди были разбиты на три секции: русские, русины, поляки. Русские сидели вместе, русины с малороссами — вместе, и поляки — вместе. Меня встретили очень радушно, и я занял место в кругу русских, куда приняли и Кузму, хотя по праву ему следовало идти к остальным русинам. Он явно пользовался всеобщим расположением.

Мы взяли сорок вторую главу Бытия, читая вслух первый стих по-русски, второй по-русински и третий по-польски. По завершении этого мы помолились по-русински, затем послушали евангельскую проповедь на русском языке и затянули «Ближе, мой Бог, к Тебе!» точно так же, как читали главу из Бытия: первый стих по-русски, второй по-русински, третий по-польски. Странно было осознавать себя поющим вместе с Кузмой:

Do Ciebie Boze moj!

Przyblizam sie.

Я никогда не видел, чтобы поляки, русины и русские были так счастливы вместе, как в этой часовне и вообще в Америке. В России они более или менее презирают друг друга. Они, несомненно, принадлежат к разным конфессиям и не жалуют языки друг друга. Но здесь царит подлинный панславизм. Он будет удерживать славянские народы вместе еще долгое время и отделять их от остальных американцев. И все же в Соединенных Штатах немного городов, похожих на Скрэнтон в этнологическом отношении. Странствующий славянин при переезде в другой город обычно вынужден ходить в часовню, где говорят только по-английски, и напрягает свой разум и чувства, чтобы постичь американский дух.

После гимнов собрание разделилось на классы, где обсуждалась Нагорная проповедь, и для меня они выглядели очень усердными детьми в воскресной школе. Мне удалось оглядеться по сторонам. Женщин в помещении было мало; почти все мы состояли из рабочих людей, шахтеров, чьи бледные лица проглядывали сквозь сажу, очерчивавшую границы их умывания. По меньшей мере у половины мужчин наблюдалось заражение крови от шахтных ушибов, а на лбу и висках виднелись вмятины и синяки. Им довелось «хлебнуть лиха». В России их бы так не изуродовали, но я не думаю, что они держали на Америку хоть какое-то зло. На их губах играли улыбки, а в глазах теплился огонек; они были очень живыми. «Крепкие ребята эти русские, — писал Горький. — Размали их в клочья, а они все равно поднимутся с улыбкой».

Почти все они были крестьянами, которые раньше были православными, но подверглись «обращению»; они соблюдали строгую трезвость; они тосковали по России, но гордились тем, что чувствуют себя частью великой баптистской общины, связанной с Америкой религиозными узами. Никто из них полностью не одобрял Скрэнтон. Они чувствовали, что шахтерский городок хуже всего того, откуда они уехали в России, но были рады высоким заработкам и копили деньги либо на возвращение в Россию для покупки земли, либо на приобретение земли в Америке. Они страстно желали снова осесть на земле.

Мне казалось, что бизнес Кузмы в качестве агента по недвижимости среди славян наверняка окажется весьма прибыльным. Когда-нибудь я вернусь в Скрэнтон и застану его миллионером. У него явно был деловой инстинкт — пример славянина, которому больше не нужна земля. Тот факт, что он разыскал меня, говорил о его живости ума.

По окончании службы мы осмотрели церковь вместе с молодым русским, который бежал в Америку от призыва на военную службу и утверждал, что никогда не вернется на родину. Нос у него был сломан и отливал своеобразным синим оттенком из-за заражения крови. Ногти на руках были острижены до мяса, но даже при этом угольная пыль глубоко въелась между кожей и ногтем. Он был чрезвычайно радушен, его рукопожатие было из тех, что запоминаются надолго, и от него даже немного ныла рука. Он был одним из тех, кто собирал пожертвования, и высыпал деньги на стол — зазвучал звон центов и никелей. Он с большим назиданием показал нам большую купель за амвоном, где обращенные шахтеры при случае проходили испытание под пение единоверцев. Несомненно, их привлекала святость воды, учитывая ту грязь, в которой они жили.

«Он социалист, — сказал Кузма, когда мы уходили на обед. — Социалист и вдобавок баптист. После обеда у него собирается социалистический кружок с русским чаем и речами, и он зовет меня пойти. Но они утверждают, что частной собственности быть не должно. А я хочу иметь частную собственность. Я хочу путешествовать и иметь собственные книги, так что социалистом я себя назвать не могу».

Днем Кузма отвел меня в публичную библиотеку и показал ее фонды. Вечером мы отправились ужинать к милой пожилой словачке, которая приехала из Венгрии погостить тридцать лет назад и так и не вернулась на родину. К ней посватались, она вышла замуж в течение трех недель после приезда — ее муж оказался богатым галицким славянином. Теперь она овдовела и имела трех или четырех дочерей, которые были настолько американками, что вы никогда бы не заподозрили их иностранное происхождение.

Она рассказала мне о множестве австрийских и венгерских славян в Пенсильвании и высказала мнение, что всякий раз, когда какая-нибудь политическая партия терпела сокрушительное поражение в юго-восточной Европе, побежденные стремились эмигрировать в полном составе в страну свободы. Перебравшись туда, они некоторое время хранили национальные традиции и обсуждали события на родине, но постепенно все забывали и редко возвращались к европейским дрязгам.

Трогательной деталью в доме этой женщины была разрушенная часовня, обнаруженная мной на лужайке, — полуразрушенная деревянная хижина с крестом наверху, построенная во времена, когда славянские традиции были сильны, и служившая тогда для молитвы перед иконой, а теперь вмещающая лишь лопату, грабли и садовый каток.

Мы долго беседовали, отчасти по-русски, отчасти по-английски — старушка уже позабыла первый и плохо знала второй. Так что разговор получился странным, но очень познавательным и приятным.

Славяне всегда говорят о человеческих, интересных вещах.

Кузма был очень счастлив, проведя долгий день с англичанином, чье имя попало в газету. Мы пешком вернулись в отель, и на память он унес с собой газетную вырезку с рецензией на одну из моих книг и портрет самого бродяги.

На следующий день благодаря доброте молодого американца, с которым я познакомился неделей ранее совершенно случайно, мне удалось спуститься в одну из угольных шахт Скрэнтона и посмотреть, где работают люди. Весь город подмыт выработками, и в дневное время под Скрэнтоном находится больше людей, чем на его поверхности.

Меня поручили заботам очень толкового валлийца, который работал бригадиром, мы шагнули в клеть и стремительно полетели вниз по черному стволу сквозь метель из угольной пыли, пригнувшись, поскольку клеть была тесной, и держась за грязный стальной поручень, чтобы удерживать равновесие при быстром спуске. Через несколько секунд мы достигли дна — места, где с блестящего угля непрестанно капала вода, — и вышли в полумрак.

Черные люди передвигались с пламенеющими лампами на головах, электровозы с пронзительным свистом вылетали из темноты, таща за собой вагонетки с углем. Целые вагонетки поднимались по противоположному стволу — не по тому, по которому спускались мы, — поднимались к устью шахты с гувом, грохотом и разлетающимися кусками угля. Я воочию представил себе один из способов получить шахтный ушиб.

Мой проводник показал мне карту шахты, мы прошли по темным туннелям до телефонной пещеры и смогли поприветствовать шахтеров, находившихся под землей на расстоянии до трех миль. Каждый работающий в шахте человек имел телефонную связь с устью ствола. Я видел работающих людей, наблюдал, как ослики тащат небольшие вагонетки с углем к главной линии, где формировался поезд. Я беседовал с поляками, русинами, русскими и прямо под землей встретил нескольких тех, кого видел накануне в баптистской часовне. Все они были очень бодры и улыбались, работая кирками. Одни были шахтерами, другие — разнорабочими. Шахтер руководит взрывными работами и бурением, закладывает порох и отбивает уголь; разнорабочий работает киркою и лопатой. Человек должен отслужить в шахте два года разнорабочим, прежде чем стать шахтером. Даже британский иммигрант, работавший в Южном Уэльсе, Нортумберленде или где-то еще, обязан отбыть свой срок в качестве разнорабочего. Это отпугивает британцев. Раньше Скрэнтон был почти сплошь валлийским; но англоязычному человеку претит прислуживать словаку или поляку. С другой стороны, это правило защищает американских бастующих от завозных шахтеров.

Вдоволь побродив по шахте, я поднялся на вершину башни сортировочного комплекса, куда элеватором доставлялась каждая вагонетка с углем; я наблюдал за обдувом, грохочением, распределением и просеиванием на этой удивительной машине, которая во взаимодействии с силой тяжести способна отсортировать тонну угля в секунду. Я беседовал с польскими мальчиками, сидевшими посреди потока катящегося, спешащего угля; их задачей было выискивать куски сланца и руды; и я смотрел, как рабочие у путей раскалывают куски угля молотками с длинными ручками и отбрасывают примеси. Я видел крошечную мыльню, где шахтер может искупаться, если пожелает.

«Ну что, Америка или Россия, что выбираете?» — спрашивал я почти каждого встреченного русского. — Что вам милее? Вы теперь американцы или русские?»

И почти все отвечали: «Америка; мы будем американцами. Что дают в России? — полдоллара в день». Лишь немногие говорили, что Америка плоха, что шахтная работа опасна и унизительна. Странно сказать, удивление перед богатством Америки и получаемыми от нее заработками еще не увяло. Они восхищались Америкой за те деньги, которые она платила; вовсе не за то, за что ею восхищаются люди культуры в крупных городах. Америка давала им деньги, возможность купить землю, возможность приобретать дешевые удовольствия, возможность вернуться в Россия или отправиться дальше в другую страну — в Аргентину или Канаду.

Затем я провел день, навещая людей наугад. Я зашел в полицейский участок № 4 и застал сержанта Герлица, сидевшего за столом и читавшего утреннюю газету, — он охотно согласился со мной поговорить. От него я уяснил, что славяне — лучшие граждане: тихие, трудолюбивые и законопослушные. Под славянами он понимал венгров, болгар, галичан, русинов. Русские были вульгарными и наглыми. Вероятно, он имел в виду русских евреев и русских. Итальянцы представляли собой наиболее опасный народ; они совершали больше всего преступлений и никогда не выдавали друг друга полиции. Поляки и евреи добивались наибольшего успеха.

Я зашел к словоохотливому русинскому священнику с широким носом и широкими губами — подданному Австрии, и он заявил мне, что Россия может захватить Индию, когда пожелает, Америка может захватить Канаду, а Германия сокрушит нашу военно-морскую мощь. И тем не менее англичане останутся величайшим народом в мире. В недалеком будущем вся Северная Америка станет единой империей, а вся Южная — другой: одна англосаксонской, другая латинской. Очевидно, он был знатоком современных возможностей. Несмотря на свою веру в Америку, он гордился собственной национальностью и ревниво относился к потере любого из своих прихожан. В его церковь ходило триста малороссов и около тридцати великороссов. По его подсчетам, в Скрэнтоне насчитывалось пятьдесят семей чистых нигилистов — под этим он подразумевал атеистов и любителей развлечений. В его церкви служба шла на церковнославянском языке, а проповедь — по-русински. К его великому сожалению, браков заключалось сравнительно мало. Люди приезжали в город делать деньги, а не жить.

Затем я отправился к официальному русскому священнику на Дивизион-стрит. Он окормлял сто тридцать семь семей и четыреста шестьдесят два несемейных человека. Его церковь сгорела годом ранее, но тут же возродилась из пепла. Некоторые прихожане преуспели в бизнесе и, прибыв когда-то бедными колонистами, теперь стали богатыми и уважаемыми гражданами, людьми свободных профессий, крупными лавниками, ответственными служащими. Скрэнтон больше походил на русский город, чем на американский, и здесь можно было успешно практиковать в качестве юриста, врача или агента по недвижимости, даже если вы почти не знали английского языка. А на окружавших город просторах находилось немало русских ферм с настоящими русскими крестьянами; и он проводил много недель в году, разъезжая по сельским районам и неся утешение православия верующим.

Трогательный случай произошел, когда я прощался со священником: зашел молодой рабочий спросить совета и в знак приветствия взял руку священника, чтобы поцеловать ее, но тот постеснялся принимать такое почтение при мне и попытался отдернуть руку. Несмотря на восторженный рассказ священнослужителя о своей работе, это небольшое движение показалось мне символом отлива. Для меня это выглядело так, будто я взглянул на море веры и произнес: «Прилив как раз поворачивает назад».

Я посетил Ассоциацию молодых христиан — столь важное в Америке учреждение, предлагающее хорошую комнату за пятьдесят центов в сутки и располагающее клубными залами, бассейнами, классами для изучения английского языка. На предстоящей неделе они планировали собрать семнадцать тысяч долларов, и многочисленные плакаты напоминали прохожим, что главным достоянием Скрэнтона являются не уголь, фабрики, магазины, здания или бизнес, а его молодые люди.

Я бродил по многочисленным улицам в вечернее время, когда бурная толпа валом валила в кинотеатры и бары, и слышал американские шутки и мюзик-холльные крылатые фразы вперемешку с полудюжиной славянских диалектов. Молодой американский инженер отвел меня в несколько злачных мест и посвятил в таинства «бульдогов» и шипучки, а по дороге комментировал ярко одетых девушек города, классифицируя их как «случайные знакомства», «цыпочки» и тому подобное. В десять часов вечера улицы кипели весельем, полностью отданные во власть ухаживаний и флирта. Спасение Скрэнтона кроется в интересе людей друг к другу, их общительности и общей склонности разговаривать и надеяться. Каково было бы, окажись все эти иностранные наемники безрадостными и жестокими, представить просто противно. Но я был удивлен, обнаружив в людях такую легкость, такую южную легкомысленность. Странно, что люди, большинство из которых целыми днями работают в темноте, воспринимают жизнь столь радостно. Даже выходя на воздух внешнего мира, они дышат дурным воздухом, испорченным испарениями горящих шахт; ведь в Скрэнтоне уголь тоже горит уже десять лет, и дым валит клубами со шлаковых пустошей, растворяясь в общей атмосфере. Можно было бы подумать, что убогие каркасные жилища, разрушенные просадкой построенной на них почвы и закопченные дымом, который целыми днями изрыгают фабрики, должны вызывать у человечества отвращение. Но, судя по всему, человек, работающий в грязи и разрухе, принимает грязь и беспорядок как нечто не заслуживающее осуждения само по себе, вполне сносное, даже желанное — как условие свободы.

Однажды я встретил молодого репортера, который к тому же был поэтом, и он привел меня в точку, откуда открывался особенно любимый им вид на город. День был серым — разумеется, все дни там серые. Мы посмотрели на гряду Западной Горы — длинную темную стену, вознесшуюся до самого неба, а у ее подножия раскинулся многоэтажный Скрэнтон; тонкие шпили многочисленных молитвенных домов тянулись вверх, а из бесчисленных труб и стоков поднимались едва движущиеся белые струйки пара и дыма, образуя причудливые завитки и изгибы. Тут и там виднелись черные желоба, шахты и шлаковые горы, а шиферные крыши домов жутковато мерцали под блеклой и темнеющей пыльной серостью небес.

«Этот вид балует мое сердце, — сказал поэт. — Хорошо жить в таком месте, где мы что-то делаем».

«Это было бы прекрасное место, если бы самого Скрэнтона здесь вообще не было», — рискнул заметить я.

«В этом-то и вся прелесть, — заявил он. — У нас хватает веры разрушить красоту природы в надежде получить что-то лучшее. Это был бы абсолютно прекрасный мир, если бы в нем не существовало человека. Красота природы не нуждается в нас. Но мы так или иначе здесь. В нас заложено то, о чем природа никогда не смогла бы помыслить. Скрэнтон выражает страсть человека куда точнее, чем девственная красота Аллеганских гор или долина молодой Саскуэханны».

«Бунт против Эдема, — сказал я, — закоренелая угрюмость, решимость человека жить в грязи, если ему так хочется, — детское пристрастие возиться в нечистотах».

«О, гораздо больше того, — возразил поэт-репортер. — Гораздо больше».

Возможно.

Быть может, это было проблеском американской религии.

ПРИМЕЧАНИЕ:

[2] Пятьдесят центов в день — очень хорошая плата для шахтера в России, тридцать центов — вполне обычная зарплата.

VIII АМЕРИКАНСКОЕ ГОСТЕПРИИМСТВО

Можно выделить два вида гостеприимства: одно оказывается человеку благодаря рекомендательным письмам, а другое — тому, у кого никаких рекомендаций нет; первое дается в силу значимости человека, второе — в силу общей любви к человечеству. Америка богата первым видом, но не столь богата вторым.

Нет на свете страны, где рекомендации помогали бы вам больше, чем в Соединенных Штатах. В этом отношении американцы намного гостеприимнее британцев! Удивительно, с каким трудом готов смириться американец, чтобы помочь должным образом представленному гостю увидеть Америку. Это подлинное гостеприимство, проистекающее из глубокой веры в Америку и американский народ, а также из понимания того, что для сотрудничества нации и индивидов в мировых делах необходимо сбросить чопорность и думать не только о себе.

Для меня в литературных и художественных клубах Нью-Йорка, в городских учреждениях и школах, в домах богатых и образованных людей, а также в жилищах бедняков Америка дышала добротой. Нью-Йорк казался мне более дружелюбным и гостеприимным, чем любой другой крупный город, где мне доводилось жить. Там тоже, как и в России, один человек вышел вперед, взял меня за руку и стал для меня Америкой.

Но когда я сбросил респектабельность и дешевую славу появления моего портрета и страниц с хвалебными статьями в газетах, закинул рюкзак за плечи и отправился в путь просто как человек, я обнаружил, что другой, более драгоценный вид гостеприимства обрести не так-то просто. В Соединенных Штатах мало что дается анонимно.

Дело не в том, что сельские жители презирают бродягу, ненавидят его, натравливают на него собак или даже отказывают ему время от времени в завтраке, а в том, что они попросту не пустят его ночевать в свой дом и в остальном равнодушны к его невзгодам. Они смотрят на незнакомца не как на ближнего своего, а как на сорвавшееся колесо, как на заржабевшую в поле утварь; или, в лучшем случае, они видят в нем человека, который «добьется успеха», найдет работу позже и будет зарабатывать на жизнь. Никто в Америке не хорош до тех пор, пока он не «добился успеха». Но так обстоит дело во всех коммерциализированных странах: коммерция убивает старую христианскую милосердность, гостеприимство дома, разума и сердца.

ФЕРМА В ИНДИАНЕ: ВЕТРЯНОЙ НАСОС ПОЗАДИ НЕЙ, ПШЕНИЧНОЕ ПОЛЕ ПЕРЕД НЕЙ.

В старые колониальные времена в Америке существовало необычайное гостеприимство, и оно по сей день сохраняется на Западе, Севере и Юге в местах, оторванных от великого промышленного муравейника Востока и Центра. Это чувство по-прежнему живет в духе, который удерживает американцев от публикации запретов. Вы никогда не увидите таблички «Нарушители границ будут преследоваться по закону», хотя я не знаю, как относиться к недружелюбному плакату, который то и дело попадался мне на глаза в Индиане и Иллинойсе:

НЕ ПОДХОДИТЬ! ЭТО КАСАТСЯ ВАС.

Это жестоко.

Шагая пешком из Скрэнтона в Уильямспорт, я попал под сорокачасовой дождь и лишь с трудом на вторую ночь раздобыл ночлег. Получив три отказа в первый дождливый вечер, я обнаружил старый крытый колодец рядом с пустой запертой на замок садовой постройкой. В ней я провел двадцать часов, проспав всю ночь и проснувшись в день сплошного ливня.

Это был любопытный маленький скит: три стены были каменными, но крыша и пол — деревянными. Одна сторона строения полностью распахивалась навстречу ветру и непогоде. В углу чернел квадрат чистой воды — колодец. Посередине каменной стены шел узкий уступ, на котором я и устроился спать. Я застелил уступ двумя мешками, в качестве подушки использовал книгу, запасные ботинки и шелковый шарф. Я спал, засунув ноги в мешок, а остальную часть тела укрыв толстым твидовым пальто, — спал хорошо. Днем я сидел на ящике и смотрел на заброшенный сад, на дождь, хлещущий по деревьям и высокой траве. Там росли молодые сосны, тсуги, клены и раскидистый гикори. За ними яблоневый сад поднимался на очень зеленый холм, и ветки его были кривыми, узловатыми и растопыренными. На цветах уже опали лепестки, и завязалось много молодых плодов.

Я собрал сухой хворост, развел костер на пороге, сушил сырые ветки и кипятил чайник, причем дым все время затягивало ко мне внутрь, а дождевые капли шипели и гасли, падая в угли.

Около полудня немецкий фермер подошел и остановился перед домиком, несколько минут смотрел на меня и не произнес ни слова.

Я окликнул его: «Добрый день!»

Он не ответил на это, а поинтересовался:

«Разве вы не видели объявление на стене: «С любым, кто будет возиться с этим домом, поступят по заслугам»?

Я не видел.

«Ну, — заявил он, — оно там есть. Так что потушите этот огонь».

Я согласился.

— Сырой день, — сказал я.

— Да, сырой.

— Я бы хотел где-нибудь устроиться на ночлег и плотно поесть. Вы не знаете никого, кто мог бы меня приютить?

Он некоторое время молчал, разглядывая меня с видом раздражения, а затем произнес:

— Полагаю, в этой лощине никто никого не пустит. Но можете попытать счастья в магазине на вершине холма.

— А вы не могли бы меня приютить?

— Нет, не могу.

— Тогда не найдется ли для меня какой-нибудь еды?

— У нас вся еда вышла, питаемся гречневыми оладьями.

— Я бы не отказался от оладий с молоком.

— Нет-нет. Бесполезно. Жена никого не пустит в дом.

После короткой беседы он узнал, что я британец, и сказал: — Пару-тройку лет назад здесь побывал один из ваших.

— И что он думает об этой стране?

— Сказал, что это проклятее место из всех, что он видывал.

Ничего не поделаешь. Мне пришлось оставить колодец, выйти под нескончаемый ливень и отправиться на поиски ночлега и нормальной еды. По дороге к магазину я встретил еще одного фермера, и у нас состоялся такой разговор:

— Вы не пустите меня переночевать?

— Нет.

— Можете меня покормить?

— Нет.

— Я заплачу. Могу дать четверть доллара или около того за горячую еду.

— Мы только что поужинали, и женщины заняты другими делами. Наверху холма есть одно место.

Мили через две я добрался до общего магазина. Он был заперт, и пока я заглядывал в окно, хозяин разглядывал меня из дома через дорогу.

Он вышел, опасливо поглядывая на меня.

— Не пустите меня переночевать? — спросил я.

— Нет, не сегодня.

— Почему?

— Мы пускаем только своих. В двух милях отсюда есть одно место.

— Две мили под дождем.

— Верно.

— Я заплачу вам столько, сколько вы берете с местных, и, пожалуй, немного сверху.

Лавочник покачал головой и ответил:

— Жена приболела и не хочет хлопот.

— Уверяю вас, в моей стране вас бы не прогнали вот так, — сказал я.

— Откуда вы?

— Из Англии.

— Ох, неужели?

— Там полно мест, где вас приютят и денег не возьмут. В Европе есть такие уголки, где в подобную ночь сами выйдут на улицу и позовут в дом.

— Пожалуй, пожалуй.

— По-моему, здешний народ очень не гостеприимен.

— Полагаю, вы правы.

— Я считаю вас негостеприимными.

— Гм!

— Ладно, вы лавочник, дайте мне хлеба, масла и чего-нибудь еще, что не нужно готовить.

— Вы голодны?

— Я ответил, что голоден, и он решил проявить больше милосердия, чем я от него ожидал.

— Ну, — сказал он, — полагаю, могу дать вам ломтик хлеба с маслом и чашку кофе.

— Спасибо. И все же я бы хотел купить буханку хлеба и четверть фунта масла, — сказал я.

— В магазине нет хлеба. Пекарь завозит его три раза в неделю, и у нас осталось только на себя; но я могу дать вам ломоть, этого хватит до Юнитивилла. До него всего около двух миль. Там есть отель. Местные жители лишили хозяина лицензии, так что выпить вам не удастся. Но он пустит вас на ночлег за доллар. Получите все, что нужно. Через полчаса будете на месте. Впереди еще два больших холма, а за ними уже и отель.

Он принес хлеб, и поскольку я был страшно голоден, это меня укротило, и я поблагодарил его. Хлеб, масло и кофе были бесплатными. Он был поистине добрым человеком. Не удивлюсь, если у его жены был кислый нрав. Ночлег, несомненно, зависел больше от нее, чем от него.

Я присел на рулоны металлической сетки у магазина и доел свой скромный перекус. Затем отправился дальше. В сумерки через холмы! Стояла настоящая колониальная погода; свет керосиновых ламп струился сквозь потоки дождя, темные леса по обе стороны странного большака казались все более таинственными и одинокими, молчаливыми, если не считать стука капель о листья и землю. Я остановился у какого-то дома спросить дорогу, но на стук никто не откликнулся. Заглянув в кухонное окно на отсветы огня и семью, собравшуюся вокруг богатого стола, я получил указания от фермерской жены прямо через стекло.

Наконец — среди потоков жидкой грязи, словно застрявший на пути с холма, — показался убогий городок с отелем.

Когда я попросил хозяина приютить меня, он ответил, что жена легла спать с головной болью, и не отчитай я его как следует, меня бы снова выставили под дождь.

— Ну, — сказал он, — горячего ужина дать не могу, придется довольствоваться тем, что есть.

С этими словами он открыл жестяную банку бостонской фасоли, вывалил ее на тарелку и поставил передо мной блюдечко соленых крекеров, которые называют устричными. Мой ужин!

В баре, оставшемся без пива, сидело с полдюжины парней; они ели шоколад, пили пиво из березового сока и возбужденно обсуждали бейсбольный матч, который должен был состояться назавтра. Хозяин заведения был дородным американцем типа «белого нигера». Жители деревни, воспользовавшись местным правом вето, отобрали у него право продавать спиртное, и теперь на стене красовалась олеография: ангел ведет маленькую девочку по мосткам через ручей, спасая ее от воды. Почему-то мне кажется, что это был непреднамеренный юмор со стороны хозяина. Он был туповатым малым, вплетавшим имя Иисуса Христа во всякий разговор и божившийся клятвами. Но он дал мне теплую постель. И получил свой доллар.

Другим вечером, примерно месяц спустя, я искал ночлег в городке на берегу озера Эри. Стояла сильная жара, и я брел вдоль болот, над которыми тучами роились комары. На лоне природы не было подходящего места для отдыха, и я в сердце своем тщетно воображал, что найду убежище у людей.

Добравшись до городка, я зашел в магазин и спросил, где мне лучше поискать ночлег. Лавочник назвал дом на одной из боковых улиц. Но когда я обратился туда, хозяйка заявила, что мужа нет дома и она боится пускать незнакомца в его отсутствие. Я пошел в другой дом — там не оказалось места. В третьем мне сказали, что один из жильцов при смерти и его нельзя беспокоить. Я вернулся в магазин, и лавочник заявил, что устроиться на ночлег в деревне невозможно. Я сказал ему, что считаю приют для путников христианским долгом.

— Здесь к этому так не относятся, — вежливо ответил он.

В конце главной улицы стояла пустая парковая скамья; я подошел, присел на нее и поужинал. Пока я там сидел, несколько человек подходили и глазели на меня, полагая, что я замышляю месть. В Америке очень боятся бродяг, которым отказали в ночлеге — они могут поджечь дом.

Но я был вполне бодр и терпелив. Я уже несколько недель подряд спал под открытым небом, и в отказе в крове не было ничего, что могло бы вызвать у меня жажду мести. В конце концов, я приехал сюда, чтобы увидеть Америку такой, какая она есть, а не просто развлекаться. Я усваивал свой маленький урок — «и очень дешево за такую цену».

Но в ту ночь я нашел гостеприимство. Когда я сидел на парковой скамье, через поля ко мне направился высокий рабочий с двумя ведрами воды; пройдя мимо, он подошел к городской колонке и набрал воды. «Надо же, — сказал я про себя, — да это русский».

Я окликнул его на обратном пути.

— Здравствуйте! Русский?

Я угадал правильно; он ответил по-русски.

— Вы работаете в артели? — спросил я.

— Нет, только на железнодорожном участке; нас шестеро. Мы обслуживаем этот участок. Куда направляетесь? В Чикаго? Ищете работу? Едете к друзьям? Где собираетесь спать? Деревня здесь нехорошая. Не добрый. Если уснете там, на скамье, явится полицман и заберет вас в кутузку. И тогда вы, пожалуй, опоздаете в Чикаго недели на три. Чего вы пешком ходите? Садитесь на товарняк и завтра или послезавтра будете на месте. Идемте со мной. Я ночую в закрытом товарном вагоне с пятью товарищами: четверо мадьяров, один серб. Там очень тесно, и я не знаю, как мадьяры отнесутся к тому, что я вас приведу. Но я знаю хорошее место. Товарный поезд простоит здесь всю ночь. Там полно мест для ночлега, и завтра утром вы поедете в нем до Толидо.

Он показал мне пустой вагон. Я был очень тронут и тепло поблагодарил его.

— Как вы считаете, на прощанье спросил он, — вы поляк или православный?

— О, — сказал я, — я не русский, я только пожил там несколько лет. Я британский подданный.

Это его несколько озадачило. Но он улыбнулся. — Ну что ж, — сказал он, — прощай, с богом, — и мы расстались.

Чуть позже он вернулся и сказал, что если мне одиноко и теснота не пугает, то мадьяры не будут возражать против моего присутствия. Но к тому времени я уже подмел посыпанный опилками пол вагона, устроил постель и почти заснул. — Спасибо, брат, — сказал я, — но мне сейчас вполне удобно.

Русские — на редкость гостеприимный народ. У них милосердный склад ума, и даже в коммерческой Америке они сохраняют многое из того духа, что выделяет их в Европе. В восточной Пенсильвании я встретил странного старого русского бродягу; он отлично иллюстрировал то, что я имею в виду. Впрочем, он был весьма своеобразным человеком.

В неблагоприятном для бродяг районе я добыл себе обед за деньги. Вот так и такими словами:

— Не накормите ли меня за четверть доллара?

— Ну, раз у тебя есть монета, полагаю, мы это устроим.

Я сидел за едой, состоявшей из тушеной говядины, фасоли и красного смородинового желе, прихлебывая из кружки кофе, в котором едва ли угадывалось присутствие ложки молока. Фермер допытывался насчет моих дел — откуда я пришел? Ищу ли работу? Иду ли пешком на спор? — как вдруг у окна появилась странная фигура: бродяга с широким лицом, длинными волосами и бородой, в лохмотом плаще.

Он приблизился к дому и футах в десяти от окна, за которым мы сидели, замер на месте, опираясь на посох и глядя на нас.

— Бродяга, вид какой-то свирепый, — сказал фермер, открывая окно. — Здорово! Чаво надо?

«ФУРГОНЫ ДЛЯ СЛИВОК ПРИЕЗЖАЮТ СКУПАТЬ ВСЕ СЛИВКИ».

— Дай мне кусочек хлеба и чашку молока, — попросил иностранец.

— Поляк, — сказал фермер. — Пожалуй, отправлю его к хозяйке. Сью, тут человек просит горбушку и кислого молока.

— Ничего он не получит, — крикнула жена фермера.

— Не выйдет, — сказал фермер и покачал головой, глядя на бродягу.

Тот не произнес ни единого упрека, но каково же было мое удивление, когда он истово перекрестился и прошептал благословение. Русский, догадался я.

— Отказывать таким малым небезопасно, — сказал фермер. — Еще сожгут ночью амбар. Пожалуй, Сью могла бы ему что-нибудь дать. Слышишь, как ругается на ходу.

Старый русский шел на восток, я — на запад; но я решил вернуться, принести ему хлеба, вскипятить кофе и обменяться теми сердечными знаками внимания, которые странники на дороге должны оказывать друг другу. Я поспешил назад и догнал его.

Старик охотно присел на травянистом склоне, пока я покупал на ферме кварту молока. — Кофе, дядя, — сказал я. — Русский кофе. Варшавский, какой дома в России пьешь, да? Дядя недоверчиво улыбнулся.

— Веточки, дядя, палочки, сухая трава; надо развести огонь, — сказал я. Дядя поднялся и собрал охапку дров. Моя кофейня вскоре заманчиво заалела на веселом огне. Сливочное молоко быстро запенилось и закипело. Туда отправились шесть кусков сахара и восемь ложек кофе. Увидев, что воды добавлять не будут, дядя понял, что его ждет знатное питье. Было приятно смотреть на него с кружкой кофе в одной руке и куском хорошего белого хлеба в другой.

Я узнал, что мой приятель направляется пешком в Нью-Йорк. В этом городе он купит билет до Либавы, а от Либавы пойдет домой в родную деревню пешком или же заберется под скамью в поезде. Из Миннесоты он проделал путь в 250 миль в пустом вагоне товарного поезда; возможно, вскоре ему удастся еще раз удачно подсесть.

— Зачем же ты возвращаешься домой? Не смог найти работу?

— Молиться иду, — ответил он. — Иду в свою деревню на могилу отца, а потом в монастырь. Хочу дожить свой век в России и быть похороненным в русской земле.

— Полагаю, ты здесь не прижился; американская жизнь тебе не по душе? Разве американцы тебе не понравились?

— Ну, я жил с другими парнями из нашей деревни, и мы зарабатывали вполне достаточно. В некоторые сезоны мы получали кучу денег. Но я так и не почувствовал себя здесь как дома. Мы думали, что со временем построим церковь — высокую, деревянную, которую было бы видно с пшеничных полей, когда мы работаем. Но мой приятель ударился в ересь, стал вроде молоканина, и один за другим все остальные парни присоединились к нему, и они стали ходить на собрания. Я единственный остался православным. Они считали, что я пил оттого, что был православным; но я считаю, что пил оттого, что они были еретиками — оттого, что все они меня бросили и я остался один. Тяжело человеку быть совсем одному.

— А почему ты ушел, дядя? Что заставило тебя решиться?

— Я расскажу. Мне приснился странный сон. Я видел моего отца, который, как ты знаешь, давно умер и лежит в могиле, и я видел образ Сергия Радонежского — святой Сергий был его покровителем, — и оба они подняли руки и указали на Восток. Я знал, что это Восток, потому что позади них был большой красный закат, и они указывали прочь от него, в другую сторону. Когда я проснулся, я вспомнил это, и сон произвел на меня огромное впечатление. Я рассказал моему другу Василию, с которым мы вместе работали на лесозаготовках, а он рассмеялся. «Но, — сказал я, — над этим грешно смеяться». В конце концов я решил отправиться домой. Мысль о том, что я могу умереть в Америке и быть здесь похороненным, не давала мне покоя. Я не американец. Американский Бог не примет меня после смерти. Некоторые из парней собираются оформлять документы, потому что какой-то еврей ходил вокруг, докучая им книжками для изучения английского и подготовки к экзамену, утверждая, что они должны стать гражданами; но это не для меня. Я русский. Матушка Русь! Она моя. Пусть там тебя притесняют и угнетают, но земля эта свята, и люди — братья.

— Когда я отправился в путь домой, я удивлялся, почему так много фермеров отвечали «нет», когда я просился на ночлег в их амбары. Я даже злился и кричал на них. Но по мере того как я продвигался дальше, я стал терпеливее и начал молиться Богу каждый день, часто, чтобы Он даровал мне пропитание и благополучно довел до России. Тогда ко мне пришло умиротворение, и я больше не боялся и не сердился, рассуждая так: даже если я умру в Америке, я все равно буду умирать по дороге домой, и лицо мое будет обращено к России. Думаю, если я умру, душа моя все равно туда попадет.

— Нечасто в России, когда человеку отказывают в куске хлеба, он говорит: «Слава Богу!» — заметил я, вспомнив, как бродяга перекрестился после отказа фермера.

— Да, нечасто. Я сам до этого додумался. Сначала я молчал, когда люди прогоняли меня. Я благодарил только тогда, когда меня пускали. Но через некоторое время мое молчание стало казаться мне проявлением нетерпения и гнева. Поэтому я стал вспоминать о Боге и в те моменты, и крестился. У бродяги нет икон, так что ему нужны всякие напоминания.

Бедный изгнанник рассказал свою историю и посмотрел на меня потускневшими, полными нежности глазами. Он крепко сжимал мою руку, пока мы прощались: он шел на восток, я — на запад.

Это был способ жить в страхе Божьем. В душе этого старика жило истинное гостеприимство.

Но описывая американского фермера и лавочника, было бы несправедливо характеризовать его как негостеприимного человека. Он гораздо более гостеприимен, чем можно судить по его поступкам. Он доброе существо. Он любит ближнего и скорее склонен сказать бродяге «да», чем «нет». Но он часто становился жертвой злоумышленников. Его грабили, избивали, оскорбляли, его имущество портили, поджигали амбары, а посевы частично уничтожали умышленно злонамеренные бродяги. Поведение бродяги зачастую представляет собой некий мелкий анархизм; он пострадал от бездушной коммерческой машины, вырлся из нее лишь по счастливой случайности, и его рука поднята против каждого. Он отбросил честь, принципы и совесть и способен втайне злорадствовать над каждым циничным поступком или подлостью, совершенными за счет добродушного, но обосновавшегося на земле фермера.

В Америке бродяг больше, чем в любой другой стране, кроме России, и их было бы больше, чем в России, если бы не тот факт, что на российских дорогах обычно насчитывается около миллиона бродяг-паломников. К тому же русский бродяга — мягкое создание, а американский зачастую оказывается сквернословом и хулиганом.

В нескольких небольших округах, через которые я проходил, фермеры допытывались у меня, не принадлежу ли я к шайке бродяг, которые уже несколько недель рыскают по окрестностям. Бродяга явно воспринимался как враг общества. Когда бы я ни заикался о негостеприимстве местных жителей, на лице фермера появлялось скорбное выражение, и он начинал рассказывать, что старые времена прошли, деньги стали жестче, стоимость жизни возросла, налоги удвоились, земля не дает прежних урожаев, здесь у них много расходов; а вот на Западе все иначе. Там, как и прежде, двери каждого фермерского дома открыты, а стол свободен для бродяги и странника. Нигде бродягу не ждали с таким радушием, он приносил новости и истории о личных приключениях; его даже могли уговорить поработать в поле.

Я верю, что американцы были бы поистине милосердным и гостеприимным народом, если бы пороки чрезмерного коммерческого уклада были исцелены, а бизнес стал добрее и человечнее, и налоги распределялись поровну. В Америке живет огромное доброжелательное отношение к человеку: оно просто подавляется мамоной. Со своей стороны, я должен поблагодарить бесчисленных фермеров, на востоке и западе, за доброе участие и беседы, буханки хлеба, чашки кофе и приятные трапезы. Несколько раз, когда я готовил еду на обочине дороги, хозяйка фермы выбегала ко мне с чем-то горячим из своей кухни и со словами: «Съешь это, бедняга, и да благословит тебя Бог, ты должно быть голоден».

«ВСЕ ПАХОТНЫЕ УГОДЬЯ УСЕЯНЫ БЕЛЫМИ ХОЛМИКАМИ УДОБРЕНИЙ».

Затем фермерская жена часто смягчается, когда удается купить у нее молока и яиц. Именно она имеет решающее значение на ферме. К ней нужно искать подход; муж имеет очень мало веса в том, что будет подано страннику. Как сказал мне один фантастический старый бродяга:

— Когда ты еще далеко, фермерская жена, стоя на пороге, замечает тебя и принимает за голодного льва, что скребет дорогу в поисках жертвы. Она зовет мужа, и он всматривается в тебя. Бывает, она снимает со стены старый мушкет; но когда ты подходишь ближе и приветствуешь ее по-английски, она с облегчением и даже с радостью думает про себя: «Это же мужчина», представитель привлекательного мужского пола. Ты просишь хлеба и молока — о да, у нее это есть, и с испуганным лицом, озаренным при этом кроткой радостью, она приносит тебе хлеб, молоко и яйца; а если ты можешь заплатить ей по рыночной цене, испуг исчезает без следа; и от доброты своего сердца и изобилия своей кладовой она добавляет печенье и яблочное повидло, и за это ты ничего не платишь — это ее милость. Только не проси ее приютить тебя на ночь.

Бродяге всегда трудно добиться ночлега. Бедный, слабый, промокший еврей, которого я встретил вскоре после тех сорока восьми часов дождя, рассказывал мне, что провел всю ночь под дождем — его коробейнический товар испортился, он страдал от пневмонии и думал, что при такой погоде ему неминуемо смерть. Он обошел каждый дом в пяти городах, и везде ему отказали. Это было печальным комментарием к современной жизни.

В Средние века, во времена, когда христианство значило больше, чем сейчас, в отказе в крове почти не слыхивали. И в сегодняшней крестьянской России это сочли бы грехом. Один старый бродяга-паломник как-то сказал мне: «Когда мы покидаем этот мир, чтобы попасть на небеса, мы все отправляемся в странничество, и те находят там кров, кто давал приют странникам здесь». Но американцев не будут судить по этому меркам. Ранние христиане принимали странников и часто сами того не ведая принимали ангелов, но современный американский обыватель боится, что, приютив странного бродягу, он пригреет падший дух. Когда-то бродяги были ангелами; теперь они ангелы бунтующие.