«С огнем и мечом: Воспоминания майора времен Гражданской войны»

Врачом тюремного лагеря в Чарлстоне был доктор Тодд, брат жены президента Линкольна. Более ярого сторонника сецессии сыскать было невозможно. Стройная ситуация: шурин великого президента так привязан к противникам страны.

По дороге в тюрьму Колумбии майор Маршалл из моего полка и два капитана бежали из поезда и добрались до Севера, пробираясь ночами через горы Северной Каролины и Теннесси. Многие недели им пришлось пережить ужасные испытания.

ГЛАВА XIII

Жизнь в могиле — Приключение в лесах Южной Каролины — Жизнь во дворе убежища для душевнобольных в столице Южной Каролины — Песня «Марш Шермана к морю» — Как она была написана — Окончательный побег — Сожжение столицы Южной Каролины.

Теперь мы находились возле столицы Южной Каролины. Это наша третья тюрьма. Нас поместили на расчищенном поле среди соснового леса, в нескольких милях от города. Здесь мы провели часть ужасной зимы, подвергаясь воздействию бурь и дождя. У нас не было никакого укрытия, кроме того, что мы в конце концов смастерили из палок и бревен, которые нам разрешили принести из соседнего леса. Наша пища была отвратительной, одежды почти не было, а погода почти все время стояла скверная. Нас окружала цепь охраны. Неподалеку стояла батарея, постоянно готовая открыть по нам огонь в случае тревоги. Нашей едой по-прежнему оставалась полусырая кукуруза вместе с кочерыжками, а также порции скверной и болезнетворной сорговой патоки. Мы слышали, что армия мятежников живет не намного лучше нас. Издеваясь над пайками, заключенные прозвали этот тюремный загон «Лагерь Сорго». Каждый из нас болел диареей. Небольшое тюремное кладбище поблизости быстро росло. Подробности нашей жизни в этом жалком лагере я описывать не буду. Они были просто чересчур ужасны. Что до меня — моим единственным укрытием была нора в земле глубиной четыре фута, шириной четыре фута и длиной восемь футов. Она была покрыта ветками и землей. Лейтенант Моррис и я занимали эту живую могилу целыми месяцами. В торце у нас был устроен крошечный глиняный очаг, где мы жгли корни, и долгими дождливыми ночами мы вдвоем сидели там в темноте, при свете корней читая старую газету или беседуя о наших далеких домах. В одну очень штормовую ночь наша пропитанная водой крыша обрушилась на нас, и тогда нам пришлось ходить туда-сюда под дождем. Я теперь удивляюсь, как кто-то вообще выжил в ужасах этого лагеря. Вэлли-Фордж по сравнению с ним был раем. Но все это убожество было частью войны.

Естественно, многие перебегали через линии охраны в этом горестном тюремном загоне и бежали в леса. Стрельба часовых по этим беглым заключенным была обычным делом темными ночами. Кое-где офицеров убивали, причем порой при обстоятельствах, выставлявших часового обычным убийцей. Батарея заряженных пушек стояла вне линии охраны с приказом открыть огонь по заключенным, если будут услышаны пять ружейных выстрелов. При постоянных побегах заключенных по ночам эти пять роковых выстрелов могли прозвучать в любой час.

Сам я решил снова попытаться бежать, но мои попытки вновь не увенчались успехом, причем два раза подряд. Я с содроганием вспоминаю, как одной ночью в конце ноября моего друга, лейтенанта Экинга из Нью-Йорка, вероломно убили. Он подкупил охранника, чтобы тот позволил двоим или троиm из нас перебежать линию в ту ночь ровно в полночь. Взятка должна была состоять из серебряных часов. Некоторых из этих людей было легко подкупить. Они были не регулярными солдатами Конфедерации, а обычно трусливыми местными охранниками, которые считали убийство беспомощного заключенного героическим поступком.

Когда наступила полночь, трое из нас затаились у роковой черты. Как только подкупленный часовой заступил на пост и начал расхаживать туда-сюда по своему участку, лейтенант Экинг поднялся и приблизился к нему. Ночь была ясной, лунной. В тот момент, когда Экинг перешагнул роковую черту и протянул часовому часы, трус застрелил его насмерть. За это злодеяние местный охранник получил отпуск.

Примерно в это же время часовой застрелил лейтенанта Турбайна за то, что тот перепутал звон колокола. Некоторым из нас было разрешено в определенные часы выходить под честное слово и приносить дрова. Без предупреждения эту привилегию отменили, но звонарь по ошибке позвонил как обычно. Турбайн направился к роковой черте. «Назад, стой!» — закричал часовой. Турбайн повернулся, чтобы подчиниться, но был мгновенно убит выстрелом в спину и рухнул замертво. Среди заключенных поднялось яростное волнение. Охрана тоже собралась вокруг этого места. Командующий офицер-мятежник бросил свой обед и тоже подошел туда. Он держал в руке большой кусок тыквенного пирога и продолжал есть его, стоя там у тела убитого ими человека. В тюремном лагере едва не вспыхнул бунт, и один толковый лидер в тот момент положил бы конец всей этой мятежной шайке. В конце концов это означало бы смерть для всех нас.

Перед этим грозившим вспыхнуть мятежом я снова испытал судьбу и попытался бежать. Было 4 ноября 1864 года, холодный, ветреный день; заключенные в лохмотьях, почти босые, стояли и дрожали на голом поле. В четыре часа дюжине человек предоставили отпуск под честное слово, разрешив выйти в лес и принести немного топлива.

Лейтенанту Фричи и мне удалось затесаться в эту небольшую группу счастливчиков и забыть о возвращении в загон. Мы немного помогли с заготовкой дров, а затем внезапно скрылись в сосновых лесах. Несколько дней мы бродили по огромным сосновым борам, едва понимая свое направление и куда мы направляемся. Наш уход был столь внезапным, что у нас не было никакого плана. Кое-где мы натыкались на темнокожего, который ни секунды не сомневался в том, чтобы принести нам кукурузную лепешку или любую другую еду, какая могла оказаться у него в хижине. Рабы повсеместно были друзьями заключенных, и они знали о войне и ее целях в сто раз больше, чем когда-либо предполагали их хозяева с плантаций. Многим беглым заключенным они давали пищу и, ведомые северной звездой, выводили в безопасность. Многие передвижения войск становились возможными благодаря преданным неграм. Если не считать редких белых юнионистов, они были единственными друзьями солдат на Юге.

У нас с лейтенантом Фричи было немало странных приключений, пока мы бродили по лесам Южной Каролины во время этого небольшого отпуска от конфедератов. Мы не встретили ни единого белого человека, кроме одного, и тот попытался нас застрелить. Одной ночью мы ночевали в кукурузном лабазе с открытым верхом, в темноте не подозревая, что находимся совсем близко к обитаемому фермерскому дому. С наступлением рассвета мы выглянули из лабаза и с большим удивлением увидели женщину у стиральной доски на заднем крыльце стоявшей неподалеку хижины. Должно быть, она заметила наши головы, потому что в тот же миг прекратила стирку и вошла в хижину. Вскоре она появилась снова, за ней шел мужчина, который бросил долгий пристальный взгляд на лабаз; затем он вошел в хижину, и мы поняли, что это за ружьем. Нам следовало принять очень быстрое решение и действовать. Небольшое пахотное поле отделяло наш лабаз с тыльной стороны от густого участка леса. Через мгновение мужчина снова вышел на крыльце с мушкетом в руках.

«Падай на землю за лабазом и беги в лес, — сказал Фричи. — Я постежу за этим человеком. Я тоже упаду. Когда переберешься, помаши рукой, если он не идет, тогда побегу и я». Через мгновение я уже бежал через пахотное поле, держа лабаз между собой и крыльцом хижины. Человек с мушкетом меня так и не увидел. Я помахал Фричи; он тоже бросился бежать, и по сей день я смеюсь про себя, когда представляю в воображении Фричи, невысокого, коренастого парня, который в спешке кувыркался через голову, пересекая тот клочок пашни.

Вскоре мы услышали лай бродячих псов. Мы слишком хорошо понимали, что это значит. Множество беглых заключенных были разорваны ими в клочья. На Юге это был обычный способ ловли беглых рабов и военнопленных. Там и по сей день охотятся на «ниггеров» таким образом.

Благодаря быстрому бегу, зигзагам и частым пересечениям небольших ручьев туда и обратно мы сбили собак со следа и спали до ночи в густом кустарнике. Той ночью дул сильный холодный ветер, и когда мы прятались под колючим деревом у дороги, мимо прошли два человека — так близко, что мы могли бы дотронуться до них. Что-то подсказало нам, что они тоже были беглыми заключенными. Мы попытались привлечь их внимание, чтобы убедиться в этом наверняка. Один из нас заговорил едва слышным шепотом. Мгновенно и в испуге двое мужчин бросились прочь, как испуганные волки. Днями позже мы выяснили, что это были не просто спасающиеся бегством узники, а поистине двое наших личных друзей.

Следующая ночь была ясной, и полная круглая луна освещала песчаную пустыню с ее оазисами из высоких, огромных сосен. Извилистая белая песчаная дорога, казалось, заброшенная уже лет сто, была почти лишена следов. Кое-где мы также видели заброшенный скипидарный лагерь: желоба все еще торчали в деревьях, а корыта валялись и гнили у их подножия.

Там не было ничего, кроме тишины, одиночества и лунного света. Здесь, в тиши ночи, если где-то на всем белом свете, двое бедных беглых военнопленных не подвергались бы никакой опасности со стороны врага.

Мы часами брели вперед, сами не зная куда, как вдруг к нашему изумлению прямо перед нами возникли два конных кавалериста и приказали сдаться. Оставалось только подчиниться. Наш захват произошел случайно. Эти два офицера, капитан и лейтенант, объезжали округу в попытке поймать дезертиров из своей армии и случайно наткнулись на нас. Они отправили нас в лексингтонскую тюрьму, находившуюся в нескольких милях оттуда. Капитан ехал в дюжине ярдов впереди с револьвером в руке. Я брел по песку рядом с ним, верно уцепившись за ремень его стремени. Лейтенант и Фричи следовали за нами тем же манером при лунном свете. Когда я вспоминаю об этом сейчас, кажется, это было какое-то романтическое происшествие: мы вдвоем, федералы, и эти двое конфедератов, одни в лунном свете, вокруг высокие сосны да белый песок. Однако я не мог не думать о том, скольких захваченных пленных так никто и не хватился. Возможно, мы никогда не увидим лексингтонскую тюрьму. Этим людям ничего не стоило оставить наши тела где-нибудь там в песках. Поначалу мы шли в лунном свете медленно и почти молча. Наконец у нас с капитаном завязался оживленный разговор о Юге вообще, а затем мы оба выразили надежду, что война скоро подойдет к концу. К моему удивлению, молодой капитан признался мне, что в душе он юнионист. «И почему же вы в армии Конфедерации?» — изумленно спросил я. «Потому, — ответил капитан, — что все в моей деревне в Южной Каролине придерживаются этого. Останься я дома, меня бы затравили до смерти. Мой отец — богатый человек; он против войны, но он тоже на службе в Ричмонде».

«При таких обстоятельствах, — сказал я, — раз я за Союз и вы за Союз, почему бы вам не отвернуться на мгновение и не позволить мне проверить, сколько времени уйдет на то, чтобы добраться до вон той рощицы?» — «Нет, об этом и речи быть не может, — почти горячно ответил он. — Вы мой пленник, я буду исполнять свой долг». Разговор прекратился, и через полчаса мы с Фричи оказались в каменной камере лексингтонской тюрьмы. «Можете лечь на каменный пол и поспать, если хотите», — сердито бросил тюремщик. Двое молодых офицеров жизнерадостно попрощались и ушли.

Перед рассветом дверь нашей камеры снова отворилась, и грубый тюремщик крикнул: «Кто из вас адъютант Байерс?» Затем он просунул мне корзинку, одеяло и записочку. Корзинка была полна хорошей теплой еды, а в короткой записке, написанной женским почерком, говорилось: «С комплиментами от жены капитана».

Думаю, в ту ночь у нас обоих на глаза навернулись слезы там, в этой камере. Это было одно из немногих проявлений доброты, встреченных мной в Конфедерации. Разумеется, это было дело рук женщины. Капитан отправился домой неподалеку и рассказал жене о своих пленниках, и вот — знак внимания. Мир вовсе не так уж плох, говорили мы друг другу, я и Фричи.

На следующий день тюремщик вывел нас в коридор, и, кажется, все жители округа пришли посмотреть на нас, поглазеть и потрогать руками. Большинство этих мужчин, женщин и детей за всю жизнь ни разу не видели северянина, и солдат-янки был большей диковинкой, чем целый зверинец белых медведей. В тот день я воочию убедился в невежестве «белой голытьбы» Юга. Меньше чем один из двадцати понимал, из-за чего идет война. У негров было более осмысленное представление о происходящем, чем у населения Каролин.

Через несколько дней нас с Фричи препроводили обратно в наш тюремный загон близ Колумбии, Южная Каролина.

Вскоре нас снова перевели. На этот раз — в обнесенный высокими стенами двор психиатрической лечебницы в черте города. Пока нас вели по улицам, мы могли видеть, как прекрасна была маленькая столица Южной Каролины. В ней были красивые магазины и особняки, а повсеместные роскошные тенистые деревья придавали ей очень привлекательный вид. Это был едва ли не самый известный город Юга, и именно здесь родилась пагубная ересь сецессии. Когда мы шли по улицам, толпа зевак окружила нас, улюлюкая и изрыгая проклятия и ненависть, точь-в-точь как в тот самый первый раз, когда нас провели через город. Кое-кто требовал, чтобы охрана позволила им повесить нас. Жалкое было зрелище — эта стайка оборванных, беспомощных, голодных лоялистов, которых вели как рабов и животных сквозь улюлюкающую, угрожающую толпу. Эта жаждущая нашей крови толпа даже не догадывалась, что должно произойти.

Здесь, в Колумбии, нас вновь заперли в стенах, точно так же, как в Мейконе, и наша жизнь продолжалась в тех же тяготах, что и прежде. Разве что здесь я не припомню, чтобы кого-то из заключенных убили. Справедливости ради стоит сказать, что зверства, столь часто совершавшиеся над узниками здесь и в других местах на Юге, творились не регулярными солдатами Конфедерации, а местными охранниками, обычно приставленными к нам. Теперь, когда я вспоминаю об этом, кажется, жизнь здесь была не столь ужасной. Вскоре нам выдали досок, и мы построили бараки, чтобы в них жить. Что касается меня, то я вместе с тремя-четырьмя товарищами жил в небольшой палатке-клинке. Стояла глубокая зима и было очень холодно. Ночью я почти не спал, а ходил туда-сюда, чтобы согреться. Именно во время одной из таких полуночных прогулок мне пришло в голову написать песню «Марш Шермана к морю». Я упоминаю о ней здесь потому, что она дала название великой кампании, которую прославляет.

История ее создания, пожалуй, не лишена некоторого интереса. В те дни, когда армия Шермана маршировала от Атланты к Саванне, нам, пленным, категорически запрещалось получать любые новости из внешнего мира. Существовал страх, что, если мы узнаем о происходящем, может вспыхнуть мятеж. Охрана то и дело твердила нам, что вторгающаяся армия Шермана остановлена или разбита. Поначалу мы опасались, что эти рассказы правдивы, но беспокойные действия и угрюмые лица наших тюремщиков вскоре начали опровергать их слова. Как уже говорилось, три-четыре пленных занимали небольшую палатку-клинок. Недавно в тюремный загон по утрам стали пускать негра, который продавал хлеб тем, у кого были деньги на покупку. Наш небольшой кружок каждое утро стал получать небольшой бухаленок; и не столько ради самого хлеба — хотя в нем мы тоже очень нуждались, — сколько ради крошечного сверточка бумаги, тщательно спрятанного в мякише буханки. Это была утренняя газета Колумбии, отпечатанная на мягкой тонкой бумаге и крайне малого формата. Нашего верного негра удалось без труда уговорить прятать для нас экземпляр этой газеты в хлебе всякий раз, когда ему выпадал шанс остаться незамеченным. Его лукавый подмигивающий знак подсказывал нам, когда можно съесть буханку хлеба внутри палатки, пока один из нас караулит у входа, а другой вполголоса читает новости о наступающей армии. Свернутая газета была не больше грецкого ореха.

Она пестрела искажениями фактов и сообщениями о поражениях Шермана, чтобы ввести в заблуждение жителей Джорджии и уменьшить их тревогу. И тем не менее между строк мы легко могли прочитать, что Шерман неуклонно продвигается вперед и побеждает. Его колонны подходили все ближе к нам; и как же мы молились день и ночь о том, чтобы он захватил тюрьму! Наконец мы поняли, что надежды нет. Он проходил мимо нас, пусть и на расстоянии многих миль.

Затем однажды утром, когда мы развернули спрятанную в хлебе газеточку и прочли ее, мы поняли, что он достиг моря. Саванна пала. Ужас южан был поистине огромен. Но вслед за тем они стали делать вид, будто смогут запереть Шермана в Саванне и захватить всю его армию.

Одной декабрьской ночью, когда я в темноте мерил шагами тюремный загон, пытаясь согреться, я размышлял о громадной важности того, что совершил Шерман. И мне стало интересно, как назовут столь необычную кампанию. Это была не серия сражений — это был великий марш. И тогда ко мне пришли название и почти сами слова песни.

На следующее утро, пока товарищи по палатке дрожали на улице над костерком, я остался лежать в нашей кучке соломы и доработал стихи.

Я вышел к костру и зачитал их товарищам. Там случайно присутствовал лейтенант Роквелл и попросил разрешения переписать стихотворение. Он, как и многие другие, спал на голой земле под зданием госпиталя. Чтобы туда забраться, приходилось ползать на четвереньках. Среди офицеров существовал на редкость талантливый студенческий хор, и они кое-как раздобыли флейту, скрипки и контрабас для аккомпанемента. Свои инструменты они тоже прятали под домом, где спали.

Каждый день этому хору разрешалось петь и играть на небольшом приподнятом крыльце госпиталя. Единственным условием было то, что исполнялись не только северные, но и южные песни. С этим проблем не возникало. Песни наших пленителей были лучше, чем полное молчание. К тому же эти певцы создавали музыку. Вся толпа заключенных — теперь их было уже восемьсот человек — часто собиралась перед крыльцом, чтобы насладиться пением. Почти сотня мятежников, а также множество дам из Колумбии взбирались на стены, где стояли частые, и аплодировали певцам ничуть не меньше остальных.

В один из пасмурных дней я стоял у небольшого деревца хурмы посреди толпы и слушал песни, как вдруг майор Асетт, руководитель хора, объявил: «А теперь прозвучит песня о Шермане». К моему изумлению, это был мой «Марш Шермана к морю».

Ее приняли с невероятным воодушевлением. Все ликовали и кричали «ура». Новости о победах Шермана были у всех на слуху. За пять минут судьба моей песни была решена. Все громко требовали назвать автора; кто-то заметил меня у деревца, меня быстро вытащили вперед и затащили на помост. В мгновение ока никому не известный офицер среди множества заключенных превратился в своего рода тюремного героя.

Песню требовали все, все ее пели; а искусные переписчики неплохо зарабатывали, делая копии по двадцать долларов за штуку в конфедеративной валюте. В знак небольшой любезности ко мне начальник тюрьмы разрешил мне спать на полу в комнате госпиталя. Для меня это имело большое значение, как выяснится в дальнейшем. Позже в этом повествовании также станет ясно, как обмененный заключенный по фамилии Тауэр, имевший деревянную ногу, пронес эту песню в своем протезе через линию фронта к нашим солдатам на Севере, где ее повсюду пели с огромным воодушевлением. За неделю песня подарила свое название всей кампании, и вскоре миллион ее копий разошелся по стране.

Лейтенант Роквелл, который просил моего разрешения переписать стихи тем первым утром, был композитором и там, в пыли под старым госпиталем, без моего ведома написал первую музыку, на которую песня когда-либо исполнялась. Позже у нее появлялось множество других мелодий, но эта, хоть и сложная, осталась лучшей. Впоследствии песню часто пели на мотив «Красного, белого и синего». Такова история этой песни, которую я публикую здесь как часть своих записок.

МАРШ ШЕРМАНА К МОРЮ

Our camp fires shone bright on the mountains

That frowned on the river below,

While we stood by our guns in the morning

And eagerly watched for the foe—

When a rider came out from the darkness

That hung over mountain and tree,

And shouted, "Boys, up and be ready,

For Sherman will march to the sea."

Then cheer upon cheer for bold Sherman

Went up from each valley and glen,

And the bugles re-echoed the music

That came from the lips of the men.

For we knew that the stars in our banner

More bright in their splendor would be,

And that blessings from Northland would greet us

When Sherman marched down to the sea.

Then forward, boys, forward to battle,

We marched on our wearisome way,

And we stormed the wild hills of Resaca,—

God bless those who fell on that day—

Then Kenesaw, dark in its glory,

Frowned down on the flag of the free,

But the East and the West bore our standards,

And Sherman marched on to the sea.

Still onward we pressed, till our banners

Swept out from Atlanta's grim walls,

And the blood of the patriot dampened

The soil where the traitor flag falls;

But we paused not to weep for the fallen,

Who slept by each river and tree;

Yet we twined them a wreath of the laurel

As Sherman marched down to the sea.

O, proud was our army that morning

That stood where the pine darkly towers,

When Sherman said: "Boys, you are weary,

This day fair Savannah is ours."

Then sang we a song for our chieftain

That echoed over river and lea,

And the stars in our banner shown brighter

When Sherman marched down to the sea.

[Марш Шермана к морю. — Из сборника Эгглстона «Знаменитые военные баллады». — Генерал Шерман в недавней беседе с составителем этого сборника заявил, что именно эта поэма с ее фразой «марш к морю» окутала прославляемую в ней кампанию ореолом романтики. Генерал Шерман сказал: «Эта штука была не чем иным, как сменой базы — операцией, прекрасно знакомой любому военному, но до нее добрался поэт, дал ей броский ярлык „Марш к морю“, и невоенная публика сотворила из этого романтику». Можно заметить, что скромность генерала упускает из виду тот важный факт, что романтика заключалась на самом деле в его собственном подвиге дерзновения; поэт лишь запечатлел его или, самое большее, растолковал народному уму. Слава великой кампании принадлежала Шерману и его армии; радость воспевания ее — поэту; а восхищенная память о ней осталась за народом. — Редактор.]

Как уже говорилось, теперь по ночам я спал на полу тюремного госпиталя. Однако этот дополнительный комфорт не искушал меня оставаться в неволе, если удавалось сбежать. В очередной раз до нас донеслись слухи, что узников собираются этапировать в какое-то более безопасное место, подальше от зоны действий армии Шермана, которая теперь повернула на север и стремительно двигалась к нам. За день или два до того, как этот перевод пленных реально начался, лейтенант Девайн из Филадельфии присоединился ко мне в попытке совершить побег. Стены наименее используемой комнаты госпиталя были сколочены из досок. С помощью старого столового ножа, зазубренного наподобие пилы или бура, нам удалось прорезать отверстие, достаточно широкое, чтобы протиснуться сквозь него наружу на чердак над небольшим крыльцом. Мы кое-как заделали доски на место и прокрались в темную полость. Это был чердак того самого крыльца, на котором стоял наш студенческий хор, когда они пели мою песню. Мы очутились в тесном пространстве, где нельзя было ни выпрямиться во весь рост, ни лечь во всю длину. Внутри тюремного госпиталя охраны не было; стояла глухая темная ночь; больные заключенные, казалось, спали. С потолка свисала тусклая лампа. Нас не обнаружили. На следующую ночь ровно в полночь, когда заключенных вывели колонной подальше отсюда, двое из них отсутствовали. Что это были за ночь, день и часть еще одной ночи для нас — скрюченных и зажатых в тесноте на крыше того маленького крылечка!

В следующую полночь, когда каждая живая душа — заключенные, охрана и все прочие — казалось, ушла далеко прочь и вокруг воцарилась мертвая тишина, мы с Девайном спустились из нашего укрытия. Большие ворота были закрыты и заперты на замок. С помощью бруска мне удалось забраться на высокую кирпичную стену. Каково же было мое изумление, когда я увидел ожидавших нас снаружи охранников и понял, что мы раскрыты. Один из часовых бросился на свой пост наверху стены, но стрелять было уже поздно; мы уже укрылись среди пустых дощатых бараков и казарм.

В тот же миг массивные ворота распахнулись, и сотня людей бросилась внутрь на поиски сбежавших янки. Они орали, проклинали нас, подожгли казармы. Тогда среди этой суматохи и тревоги в темноте мы с товарищем натянули серые одеяла, взяли по ведру для воды и направились прямо к часовому у ворот. Мы «идем за водой», сказали мы. «Лейтенант велел потушить пожар». Не дожидаясь ответа, мы поспешили в темноту. Нам вслед прозвучало несколько напрасных выстрелов.

Вскоре мы услышали приближающийся конский топот. Спасительная дорожная водопропускная труба, куда мы нырнули, укрыла нас в то время, как целая рота «мятежных Джонни» проскакала прямо у нас над головами. Что бы они подумали в ту ночь, если бы знали, что вот так, с оружием и звенящими саблями, проносятся мимо, спеша навстречу передовым отрядам Шермана?

Мы исчезли. Спустя некоторое время на окраине города мы увидели свет в хижине и негра, расхаживающего у окна. Мы знали, что каждый негр — верный друг. Мы позвали этого человека к розовым кустам в палисаднике. Без малейшего страха и промедления мы рассказали ему, кто мы такие и что находимся в его власти. Нет никаких сомнений, что его щедро вознаградили бы, если бы он выдал нас солдатам Конфедерации в городе той ночью. Было сказано немного слов. Тем же утром двое беглых заключенных прятались под стеблями фасоли на чердаке негритянской хижины. Больная жена негра лежала в единственной комнате внизу. Обнаружь нас тогда, этого негра повесили бы на его собственной дверной перекладине. И он прекрасно это понимал.

Армия Шермана уже громила ворота города. Он переправлялся через реку, и его снаряды долетали до столицы. Это мы знали по звукам со двора внизу, ведь хижина негра стояла на краю зеленой лужайки, где находился штаб генерала Честната. Мы проделали маленькую дырочку в обшивке стены дома и теперь могли видеть, чем занимаются генералы и его штаб. Мы также слышали многое из того, что там говорилось. В какой-то момент нам показалось, что нас обнаружили, поскольку мы заметили двух-трех негров-слуг генерала, стоявших группой на траве и упорно глядевших в сторону нашего самодельного окошка. На что на свете они так уставились?

Старый негр мало чем мог накормить нас. Немного вяленой говядины и холодный кукурузный хлеб — вот и все, за исключением того раза, когда он принес нам галлон пахты. У него не было коровы, но он так и не признался нам, откуда взялся этот нектар, казавшийся нам небесным.

В штабе генерала Честната офицеры то и дело сновали туда-сюда, и было очевидно, что царит великое волнение. Наш негр продолжал бегать в город и обратно, чтобы добывать для нас любые новости о штурме у реки. Вскоре канонада стала громче, и нам показалось, что бой идет прямо на окраинах города. Затем мы увидели, как генерала Честнат в спешке прискакал на газон штаба, и отчетливо услышали, как он сказал какому-то офицеру: «Шерман навел мост. Дело проиграно. Мы должны эвакуироваться». Через несколько минут грохот орудий усилился, и мы увидели, как генерал Честнат позвал своих рабов, чтобы попрощаться с ними. Среди драматичной обстановки это была трогательная сцена. Он держался очень ласково, и некоторые из них по простоте душевной плакали. «Вы будете свободны, — говорил он. — Будьте хорошими». Мне показалось, что он тоже был растроган, когда вскочил на коня и в сопровождении штаба ускакал прочь. Он едва скрылся из виду, как наш защитник-негр прибежал к хижине. Он был безумно взволнован. На его голове красовался высокий старый цилиндр, который он подобрал по дороге, глаза вылезли из орбит, руки мелькали, как ветряные мельницы; он праздновал победу. В мгновение ока черное лицо и цилиндр взметнулись вверх по лестнице через люк туда, где прятались мы.

«Слава Всемогущему Богу! — громко закричал он. — Хозяин, над столицей Южной Каролины развевается Звездно-полосатый флаг! Хвала Всемогущему Богу!»

И впрямь, войска Союза вошли в город, а на здании Капитолия был поднят флаг моего собственного штата. Мы тут же велели ему бежать и привести к нам солдат Союза. В его отсутствие мы с Девайном пожимали друг другу руки и благодарили Бога за наше избавление. Ни один раб, с которого в тот день благодаря приходу армии Союза сняли цепи, не чувствовал себя более благодарным, чем мы, освободившиеся от нищеты и ужасов пятнадцатимесячного заключения. Теперь мы видели, как кавалерия Конфедерации эвакуирует город. Мимо проходили целые роты, причем каждый кавалерист привязал к луке седла охапку овса. Вскоре наш чернокожий друг вернулся, а с ним двое солдат Союза. «Время пропустить по стаканчику, ребята!» — закричали они, буквально заставляя нас пригубить виски из их фляг. Когда мы все спустились во двор, я был уверен, что нас снова схватят, потому что арьергард мятежников проходил в непосредственной близости от нашей хижины. Однако отступающим войскам было не до нас, и они слишком спешили, чтобы выискивать нас. К тому же теперь нас окружили черные слуги генерала Честната, которые прыгали вокруг и возносили хвалу за обретенную свободу. Я спросил одного из них, на что они так внимательно смотрели накануне, когда я видел их глазеющими прямо на наше укрытие. «Ха-ха, хозяин! Да мы же знали, что вы все время там сидели. Спорим, вам не понравилась та самая пахта, что мы вам прислали?» Наш друг-негр тогда посвятил их в свои тайны, и нас кормили — сами того не ведая — деликатесами из кухни генерала Честната. Если генерал когда-нибудь прочтет эту маленькую книгу, я надеюсь, он перестанет гадать, куда же в тот день в Колумбии подевалась его пахта.

Теперь наши солдаты проводили нас к улице, где часть армии остановилась и сложила оружие. Над грудой мушкетов висел флаг Союза, и никому на свете не узнать, с каким благодарным замиранием сердца и со слезами на глазах мы прижимали его шелковые складки к груди. Теперь мы знали, что свободны. Ужасные дни поистине миновали, и божья радуга озарила наше небо.

Через полчаса победоносные ветераны армии Шермана под музыку оркестров и развевающиеся знамена во главе со своим великим полководцем вошли в захваченный город. Мы с товарищем стояли на высоком крыльце и смотрели, как они идут. Кто-то указал на нас Шерману, и на мгновение все движущееся войско остановилось, пока он приветствовал освобожденных узников. Мы, два товарища, прожили целый месяц в тот короткий семнадцатый день февраля 1865 года в Колумбии. Кажется, мы пожали руки тысяче солдат, даже многим воинам, которых сроду раньше не видали. Нам казалось, что все должны радоваться встрече с нами так же, как мы — встрече с ними.

Этой ночью Колумбия сгорела дотла посреди невыразимых ужасов. Пожар начался с тюков хлопка, которые враг поджег и бросил на улице, чтобы те не достались армии Союза. Ближе к вечеру поднялся сильный ветер, и горящие хлопковые хлопья разлетались по всему городу. Это было ужасное зрелище. Мы с товарищем бродили по улицам почти до самого утра. Целые кварталы и улицы обращались в пепел, повсюду рушились высокие здания. Кое-где гремели страшные взрывы. Это был повторенный в меньшем масштабе Москва. Дивизия войск Союза под командованием Хазена была направлена в город для борьбы с пламенем и ареста каждого, кого застанут за поджогом домов или бродящим без пропуска. Вот так мы с товарищем, будучи лишь невинными зеваками, в полночь были арестованы и доставлены в штаб комендатуры. Мы очень быстро во всем объяснились, были отпущены и направлены в комфортные помещения, где проспали до полудня следующего дня. Прошло уже четыре ночи с тех пор, как нам удавалось хоть сколько-нибудь поспать.

Но виды той страшной ночи никогда не изгладятся из моей памяти. У большинства жителей Колумбии сыновья или родственники состояли в армии мятежников. Половина из них погибла, сама армия повсеместно отступала, и во мраке этой жуткой ночи все их богатства пропали, а дома горели. Многие бродили вокруг, заламывая руки и рыдая; некоторые сидели на улице с каменными, бессловесными лицами, наблюдая, как рушится все, что они имели. Иные скитались в полном помешательстве. Кое-кто из солдат-интервентов искренне пытался потушить пламя; другие вламывались в дома и лишь усиливали пожар. Множество федеральных пленных, которых всего за несколько недель до этого проводили по улицам словно преступников, обрели свободу, и чего только не заставляла их творить заурядная человеческая природа — никому не дано узнать. Повсюду происходили жуткие вещи. Передавали, будто в одном из домов прогремел взрыв и двадцать четыре гулявших там солдата погибли под руинами. Большинство жителей Колумбии предпочли бы умереть в ту ночь прямо там. Что у них осталось ради чего жить? И это тоже была война.

Когда днем армия вошла в город, мы с лейтенантом Девайном, как уже упоминалось, стояли на высоких ступенях особняка и смотрели на проходящие войска. Вскоре после этого очаровательная молодая женщина, некая миссис С——, заметив нас, спустилась, пригласила в дом своего отца и накормила. Это была первая нормальная еда за многие-многие месяцы. Отец этой дамы был богатым ювелиром и, хотя происходил с Юга, поддерживал Союз. Ее же муж находился где-то в южной армии. Мы с товарищем провели в особняке увлекательный час, а затем отправились бродить по городу.

В шесть часов отовсюду разнесся страшный крик: «Город горит, город горит!» Мы с Девайном сразу вспомнили о миссис С—— и наших дневных знакомых и поспешили к ним домой, чтобы предложить помощь. Пламя уже перекинулось на их сторону улицы. Отец миссис С—— плакал в гостиной. Он взял меня под руку и подвел туда, откуда было видно, как дотла сгорает его собственное торговое предприятие. «Вот уходят труды всей жизни, — с горечью произмолвил он. — Вот к чему привела нас проклятая сецессия; вот что сделали Уэйд Хэмптон и прочие политические поджигатели для Южной Каролины». Мы с товарищем немедленно принялись выносить из дома более ценные вещи, делая все возможное, чтобы помочь им спасти хоть какой-то остаток от их прекрасного и роскошного жилья. Мы бегали вверх и вниз по лестнице особняка, пока едва не валились с ног от усталости. Все, что удавалось спасти, мы складывали в фаэтон, стоявший у двора. В какой-то момент дама закричала, что ее ребенок все еще в доме и горит. Ее крики пронзали даже шум той жуткой ночи. Тревога оказалась ложной: вскоре я нашел ребенка в безопасности на руках у верной рабыни-няньки. Она просто вынесла его из опасной зоны.

Когда стены дома уже казались готовыми рухнуть, мы с Девайном впряглись в нагруженную повозку — он тянул за дышло, я толкал сзади — и, ведомые плачущей семьей на ногах, протащили ее с милю или больше к самому краю города. Здесь мы оставили их в безопасности у небольшого леска, толком не зная, увидимся ли когда-нибудь еще. Многих наших солдат в ту ночь сожгло заживо.

На следующий день армия Шермана оставила руины города позади и двинулась в путь. Впрочем, они оставили запасы продовольствия для своих несчастных врагов. Беженцам, пожелавшем следовать за армией и пробиваться на Север, также предоставили обоз с пустыми повозками. Сотни, а возможно, и тысячи людей покинули дымящиеся развалины своих жилищ и потянулись следом за армией на любых мыслимых и немыслимых повозках. Черные и белые, рабы и свободные, богатые и бедные — все слились в процессию позади войска. Миссис С—— и семья ее отца были среди них.

Я попытался отыскать свой полк. Его след простыл. Множество сражений и долгих маршей так проредили его ряды, что оставшаяся горстка бойцов была расформирована и влита в кавалерийский полк.

Полковник Силсби из Десятого полка Айовы предложил мне присоединиться к их армейскому кружку. Я согласился. Так вышло, что полковник ведал примерно сотней пленных, захваченных на марше. Естественно, мне было интересно взглянуть на них. Я быстро увидел, насколько лучше им приходится, чем мне в свое время в руках южан. Двое или трое из них, как оказалось, входили в ту самую охрану, что так скверно обращалась с нами в тюрьме под названием «Лагерь Сорго» близ Колумбии. Они смертельно перепугались, узнав, что я содержался там под их началом. Казалось, они страшились немедленной и страшной мести; но у меня и в мыслях не было ничего подобного. Я был слишком рад самой свободе, чтобы думать о какой-либо мести.

Тут произошел любопытный случай. Среди пленных обнаружился муж молодой миссис С——, которая дала нам еду в Колумбии и чье имущество мы с товарищем пытались спасти. Он был вне себя от радости, услышав от меня, что его жена и ребенок по крайней мере живы. Я немедленно отправился к генералу Логану и рассказал ему, как семья этого человека проявила доброту ко мне в день моего побега. Мне не составило труда добиться его освобождения. Именно в штабе Логана я получил деньги и продовольственный аттестат для Эдварда Эдвардса, того чернокожего человека, благодаря которому состоялось мое окончательное спасение. Его больная жена задержала его, иначе он последовал бы за армией. Мы оставили его в Колумбии. Годы спустя в знак благодарности к этому рабу я посвятил ему небольшую книгу, в которой описал свою тюремную жизнь.

ГЛАВА XIV

Армия в Каролинах — Генерал Шерман призывает меня — Предоставляет мне место в своем штабе — Опыт работы при штабе армии — Жизнь Шермана на марше — Музыка в штабе — Скрипка Логана — Лживый друг генерала — Армия преодолевает Каролины вброд, вплавь и с боями — Меня отправляют курьером с депешей к генералу Гранту — Странная ночная поездка вниз по реке Кейп-Фир — Генерал Терри — Известие о том, что моя песня «Марш к морю» поется по всему Северу и дала название кампании — Я привожу на Север первые вести об успехах Шермана — Встреча с генералом Грантом.

Именно во время этого марша по Каролинам генералу Шерману потребовалось меня вызвать в штаб армии. Мы находились в двух днях пути от Колумбии. Мне было стыдно идти в своих тюремных лохмотьях, и я повременил. На следующий день просьба повторилась, и майор Николс из штаба пришел со словами: «Но вы должны идти, это приказ». И я пошел. Генерал сидел у небольшого костра из рельсов перед своей палаткой и читал газету, когда мы приблизились к его биваку в лесу. Меня представили. Он тут же сказал мне, как ему понравилась моя песня, которую я написал в тюрьме о его армии. Девайн передал ему копию тогда, у порога в Колумбии, когда он остановил свою колонну, чтобы поприветствовать нас. «Наши парни все будут петь эту песню, — сказал он, — а что до вас, я предоставлю вам должность в своем штабе. Завтра вам предоставят лошадь и все необходимое, и вы будете обедать за моим столом».

Было бы очень трудно выразить мои чувства при этом внезапном превращении из оборванного узника в офицера штаба великого полководца. Я был почти потрясен, но предельная мягкость манер и речи генерала Шермана в конце концов отчасти вернула мне душевное равновесие. Вскоре крупный темнокожий мужчина в зеленом сюртуке объявил об обеде. «Пойдемте», — сказал генерал, подталкивая меня вперед в палатку, где несколько прекрасно одетых штабных офицеров стояли вокруг стола в ожидании его приближения. Я все еще был в лохмотьях. Я невольно заметил любопытные взгляды этих изысканных господ, которые, без сомнения, гадали, кого же это генерал Шерман подобрал на сей раз.

Мое смущение было предельно велико. Однако командующий вскоре сообщил им, кто я такой, усадил меня по правую руку от себя, и почти весь разговор за столом был обращен ко мне. Штабные офицеры быстро уловили намек генерала, и я вскоре стал предметом всеобщего интереса, даже для них.

Он задал мне сотню вопросов об общем обращении с военнопленными на Юге, и он, как и штаб, живо интересовался всеми подробностями моего побега. Рассказ этой истории очень быстро избавил меня от смущения по поводу моей одежды. Впрочем, ужасные рассказы о южных тюремных лагерях не были новостью для генерала Шермана, ибо он поведал мне о некоторых жутких вещах, слышанных им об Андерсонвилле, когда его армия стояла у Атланты.

«Одно время, — говорил он, — у меня были большие надежды спасти их всех одним быстрым ударом. Я дал генералу Стоунману крупный кавалерийский отряд с указанием совершить рейд в районе Мейкона. Этот рейд должен был зайти дальше и быстрым тайным броском захватить Андерсонвилл и освободить каждого заключенного там. Это был шанс совершить благороднейший поступок войны, но все закончилось позорным провалом. Стоунман не до конца выполнил приказ и вместо того, чтобы освободить целую армию страдающих пленников, сам попал в плен, а вместе с ним и множество моих лучших кавалеристов».

Случилось так, что я увидел генерала Стоунмана в тот самый день, когда его доставили в тюрьму. Мой рассказ о том, как он с отчаянной дерзостью и яростной бранью поносил и презирал своих захватчиков и все Царство мятежников, сильно позабавил Шермана и всех сидевших за столом.

Страшные выражения и горящие глаза Стоунмана действительно изрядно устрашили ответственного офицера. Очевидно, он решил, что поймал тигра. Просто удивительно, как Стоунмана не убили.

Разговор о заключенных продолжился. Двадцать пять тысяч из них голодали и умирали в Андерсонвилле. «Это одна из страшных судеб войны, — сказал генерал. — Ничего не поделаешь; им было бы лучше, если бы все они погибли на поле боя; и иной раз почти жалеешь, что так оно и было». Сделав паузу, он продолжил: «Порой я почти убежден, что было бы столь же правильно перебить всех пленных». Это замечание показалось мне, недавно сбежавшему пленнику, шокирующим. Я уверен, он заметил это, ибо вскоре добавил: «Их избавили бы от этих зверств. К тому же, чем ужаснее ты можешь сделать войну, тем быстрее она закончится».

В конце концов, это было бы милосердием.

«Война есть война, в худшем ее проявлении», — продолжал он наполовину со злостью, используя привычное для него выражение.

На мгновение он показался мне бессердечным, но другие замечания, сделанные мне и штабу, вскоре дали нам понять, что, какими бы жестокими ни были выпавшие на его долю командующего испытания, они исполнялись с болью в сердце и исключительно как прямой долг ради спасения собственной армии. Он даже рассуждал о том, как был бы рад покончить со всей этой кровавой бойней, как только будет восстановлен Союз. Но если мятеж продолжится всю его жизнь, он останется и будет сражаться до конца.

Когда обед закончился, каждый стал оглядываться вокруг, чтобы найти для меня какую-нибудь одежду. У одного нашлся лишний мундир, у другого — пара брюк, у третьего — шляпа. Короче говоря, я быстро облачился в весьма приличную форму.

Это дело только подошло к концу, как к Шерману привели прекрасную женщину с просьбой о защите ее дома, оказавшегося на пути его марша. Несмотря на окружающую обстановку, она была «истинно преданной Союзу». В одно мгновение вся атмосфера вокруг палатки переменилась. Кровавый воитель, еще мгновение назад готовый убивать даже пленных, внезапно превратился в самого любезного, галантного и похожего на рыцаря человека из всех, что я видел. Красота, способная увлечь солдата единым волоском, пленила великого полководца. Он превратился в галантного рыцаря. Вся армия, если потребуется, стояла бы неподвижно, лишь бы оказать ей одну маленькую услугу. Теперь я вспоминаю, как много раз после войны замечал эту безупречно рыцарскую галантность Шермана по отношению ко всем женщинам.

Эта конкретная женщина казалась в сто раз прекраснее, в сто раз очаровательнее там, в зеленом лесу в одиночестве, среди армии в сто тысяч незнакомцев, когда, указывая рукой на огромное знамя, трепетавшее на ветру между двумя высокими соснами, она улыбнулась и воскликнула: «Генерал Шерман, ЭТО И МОЙ ФЛАГ ТОЖЕ». Все мы захлопали в ладоши, и каждый из нас был бы рад отправиться защищать ее дом.

Великая армия теперь маршировала, а точнее, плыла вброд в направлении Фейетвилла в Северной Каролине. Шли сильные дожди, и местность, от природы болотистая, была повсюду затоплена. От штабных я вскоре узнал, где уже побывала армия. После завершения марша к морю и взятия Саванны Шерман с шестьюдесятью тысячами человек выступил, чтобы обойтись с Южной Каролиной так же, как он обошелся с Джорджией — пройти сквозь нее и опустошить ее. Его предполагаемый марш на север от Саванны рассматривался южными генералами как нечто невозможное. Препятствия были столь велики, что делали эту задачу в сто раз труднее его марша от Атланты к морю. Но он вел за собой великую армию отборных ветеранов, привыкших ко всему, чьи знамя почти никогда не ведали поражений. Их вера в своего генерала и в самих себя была просто абсолютной. До сих пор в своем марше из Саванны они ни перед чем не останавливались.

Была середина зимы, и все же эта армия часто брела по болотам в ледяной воде по пояс, неся свою одежду и мушкеты на головах. Половину дорог, по которым они шли, приходилось выстилать настилами из бревен, иначе все их лошади погибли бы в бездонной грязи и болотах. Часто их артиллерию милями тащили сами люди, и это на глазах у неприятеля, прятавшегося за каждым ручьем и готового устроить им засаду у каждой обочины. По всем этим скверным дорогам, через все эти реки без мостов и бесконечные болота наша армия тащила за собой обоз из шестидесяти девяти пушек, двух с половиной тысяч повозок с шестью мулами и шестисот машин скорой помощи. Громадные препятствия, с которыми они столкнулись перед достижением Колумбии, ждали их и дальше. На каждом ручье и каждой реке в Каролинах не осталось ни единого моста. Дороги возводились из шестов и брёвен через болота шириной в десять миль. У армии Шермана было мало продовольствия и совсем не было палаток. Фуражиры добывали всё продовольствие, какое только могли собрать вблизи маршевого маршрута. Маленькие резиновые плащи, которые носили солдаты, служили им единственной защитой от непогоды. Они были почти без обуви. В армии не наберется и дюжины полноценных палаток. Офицеры иногда использовали палаточные тенты, но чаще просто заворачивались в свои одеяла, как это делали их солдаты. В армейском штабе у нас была лишь одна большая палáтка, обычно использовавшаяся под столовую; так что спать нам приходилось в заброшенных хижинах на обочине дороги.

Я вспоминаю одну жуткую грозовую ночь, когда генерал и весь его штаб набились в маленькую церквушку, обнаруженную нами в лесу. Генерал отказался принять кусок ковра, который кто-то из нас приспособил для него в качестве постели на помосте амвона. «Нет, — сказал он, — оставьте это кому-нибудь из молодых парней, которые нездоровы». Затем он вытянулся на деревянной скамье на всю ночь. Полагаю, он за всю кампанию ни разу не снимал мундира. Днем и ночью он был настороже и, казалось, никогда по-настоящему не спал. У нас в штабе теперь было мало дел, кроме периодической доставки приказов другим командующим.

Генерал Шерман большую часть записей делал сам, и писал он быстрым, красивым почерком. Почти каждое утро мы завтракали при свете костра и немедленно садились в седло, барахтаясь в грязи, всегда близко к авангарду армии или прямо в его главе. В полдень мы всегда спешивались и съедали простой обед на обочине дороги, запивая его иногда капелькой виски. Время от времени кто-нибудь из солдат, узнавая проезжающего мимо генерала, издавал приветственный клич, который подхватывали бригады и дивизии за милю оттуда. В этом клике Шерману было что-то особенное, ибо солдаты издалека кричали: «Слушайте, как они приветствуют Билли Шермана».

3 марта мы взяли Чероу, а также двадцать четыре пушки и почти четыре тысячи бочонков с порохом. В тот день генералы Логан, Ховард, Килпатрик, Хейзен и многие другие известные лица прибыли в штаб. Стоял веселый праздник ликования.

Здесь генерал Логан, умевший играть на скрипке, развлекал их исполнением моей песни «Марш Шермана к морю», подыгрывая себе на инструменте. Дюжина прославленных генералов подхватила припев. После пения Логан настоял, чтобы я тоже прочитал стихотворение. Я сделал это, встретив бурные аплодисменты тех самых людей, которые были вождями в этом великом «Марше». Увы! Не считая одного-двух человек, все они теперь мертвы.

Среди трофеев того дня оказалось восемь повозок с отличным старым вином. Его распределили по различным штабам армий Союза, и в результате некоторые из упомянутых штабов были изрядно пьяны. Один из наших штабных офицеров за обедом на следующий день попытался объяснить свое вчерашнее состояние. «Не нужно ничего объяснять, — сурово и не поднимая глаз бросил генерал Шерман, — лишь следите за тем, чтобы подобное больше не повторялось, вот и всё». Остаток кампании этот штабной офицер вел себя крайне трезво.

Пока мы стояли лагерем в Чероу, раздался страшный взрыв; сама земля задрожала. Я решил, что это землетрясение, пока гонец не принес известие, что взорвалась партия захваченного пороха, убив и ранив двадцать солдат.

Когда мы переправлялись по понтонам через реку Пиди у Чероу, я обратил внимание на своеобразный способ наказания армейских воров. Такой провинившийся стоял на мосту под охраной двух часовых. Он находился внутри бочки с выбитыми днищами. На бочке крупными буквами было написано: «Я — вор». Весь армейский корпус проходил в непосредственной близости от него. Кое-кто отпускал в его адрес шутки, но основная масса солдат делала вид, что не замечает его. В день нашего вступления в Чероу генерал Шерман и его штаб в течение десяти миль проехали по окрестностям в одиночестве, перебираясь из одной колонны в другую. Это была опасная поездка, так как вся округа кишела партизанами. Но ничего примечательного с нами не произошло.

8 марта штабной бивак расположился в лесу близ Лорел-Хилл. Армия была полностью отрезана от всего мира. У нее не было тыловой базы; прошло уже много недель с тех тех пор, как Шерман получал вести с Севера или Север получал вести о нем. Теперь он решил попытаться переправить курьера с донесением в Уилмингтон, к морскому побережью. Опытный шпион по имени Пайк был выбран для того, чтобы спуститься по реке Кейп-Фир и попросить командующего попытаться прислать буксир для установления связи с армией. Я тогда еще не знал, что следующим, кто поплывет вниз по реке Кейп-Фир, буду я сам.

За четыре дня мы взяли Фейетвилл и его удивительный арсенал, построенный много лет назад американским народом и где теперь производилась половина военных припасов армии мятежников.

Когда генерал со штабом впервые въехал в Фейетвилл, штаб расположился в арсенале. Генерал, пожелав осмотреть город в течение часа или около того, оставил меня за главного. Остальные офицеры ускакали вместе с ним. Вскоре ко мне подошел хорошо одетый, благообразный пожилой южанин и пожаловался, что его дому досаждают некоторые из наших солдат. Он заявил, что является старым вест-пойнтовским товарищем генерала Шермана. В ожидании возвращения командующего он потчевал меня воспоминаниями об их совместных ранних днях на Севере и о своей близости с человеком, который теперь, несомненно, будет охвачен радостью при встрече с ним. Он умолял меня посмотреть, каким будет его прием, когда явится генерал. Впечатленный его беседой, я тут же отправил одного-двух солдат охранять его дом.

Вскоре через ворота арсенала въехал генерал Шерман и спешился. Южанин шагнул вперед с распростертыми объятиями, и на мгновение лицо Шермана озарилось лучиком радости. Затем он подошел к колонне, прислонился к ней и, повернувшись к южанину, произнес: «Да, мы долго были вместе, не так ли?». «Да», — с восторгом ответил южанин. «Ты разделял мою дружбу, делил со мной хлеб даже, не так ли?» — продолжал Шерман. «О да, несомненно!» — с нарастающим теплом отвечал южанин. Генерал одарил южанина долгим, пристальным, почти жалостливым взглядом и ответил: «Ты предал всё это: меня, своего друга, свою страну, которая выучила тебя для своей защиты. Ты здесь предатель, и ты просишь меня снова быть твоим другом, защищать твое имущество, отправлять к тебе этих храбрых людей, товарищи некоторых из которых были убиты твоими соседями сегодня утром — расстреляны из спрятанных домов тобой и твоими подельниками, когда они входили в город. Повернись ко мне спиной навсегда. Я не стану наказывать тебя; просто ступай своей дорогой. В мире найдется место даже для предателей». Южанин стал смертельно бледным и молча удалился от нас. Шерман присоединился к остальным из нас, сев за наш полуденный обед. Мы сидели вокруг ворот на камнях, бочках или всем том, что годилось для сиденья. Генерал едва мог есть. Никогда прежде я не видел его в таком эмоциональном состоянии; уголки его рта подергивались, пока он продолжал говорить нам об этом фальшивом друге. Рука, державшая хлеб, дрожала, и на мгновение в его глазах блеснули слезы. Какое-то время мы все сидели в молчании, как никогда раньше осознавая, что на самом деле означает измена республике. Генерал говорил так, будто ни он, ни мы не доживем до конца всего этого.

Вскоре прискакал генерал Ховард, чтобы вновь пожаловаться на бесчинства, чинимые против наших войск людьми, стрелявшими из окон по мере продвижения по улицам. Было убито два-три солдата. «Кто совершил это злодеяние?» — громким и озлобленным голосом воскликнул Шерман. «Думаю, техасцы», — ответил генерал Ховард. «Тогда расстреляйте в качестве возмездия нескольких пленных техасцев», — сурово произнес Шерман. «У нас нет техасцев», — ответил Ховард, судя по всему, не склонный выполнять суровый, но справедливый приказ. «Тогда берите других пленных, берите любых пленных», — продолжал генерал Шерман. «Я не позволю убивать моих солдат». Он круто повернулся на каблуках и зашагал прочь. Ховард вскочил в седло и ускакал в город. Что произошло дальше, мне неизвестно.

В воскресенье утром генерал Шерман попросил меня совершить с ним прогулку по огромному арсеналу Фейетвилла до того, как он его взорвет. Мы отсутствовали целый час, и я был поражен его глубоким знакомством со всеми механизмами и постройками этого грандиозного предприятия. Он непрерывно говорил и многое мне объяснял. Никогда прежде я так не поражался универсальности знаний и необычайному гению этого человека. Казалось, там не было ничего, чего бы он не понимал. По пути обратно в штаб я услышал, как он отдал приказ уничтожить всё: сжечь арсенал дотла, взорвать его, не оставить абсолютно ничего, — и добавил молитву о том, чтобы американское правительство никогда больше не давало Северной Каролине арсенал и форты на предательство. Теперь он был очень зол на тех, кто воспользовался имуществом Соединенных Штатов в своем стремлении уничтожить само правительство. За всю войну он не видел ничего столь же предательского, разве что базовую неблагодарность тех, кто поступил на службу Мятежу после того, как получил образование в Вест-Пойнте за счет Правительства.

Вскоре он сказал мне: «Если я смогу достать здесь хоть какую-то лодку, я отправлю тебя попытаться добраться до Уилмингтона с депешами». Почти в ту же минуту в лесу внизу раздался пароходный гудок. «Вот и она», — радостно произнес генерал. «Пайк прорвался». Вскоре кто-то прибежал с известием, что пришло сообщение с морского побережья: маленький буксир прорвал заслон мятежников на всем пути от Уилмингтона.

Мы прошли к обеду, и генерал объявил штабу о своем намерении отправить меня вниз по реке с депешами к генералу Гранту. Эта возможность передать известия о его передвижениях и успехах генералу Гранту и на Север имела колоссальное значение, и это сильно его взволновало. Он оставил обед наполовину недоеденным и принялся писать письма и донесения главнокомандующему. Тем же вечером в сумерках генерал Шерман проводил меня к берегу реки, где ждал маленький буксир. «Когда доберешься до Севера, — сказал он, обняв меня за плечи, — не рассказывай им, что мы тут воротим великие дела в Каролинах; просто сообщи им простые факты; скажи им, что армия не потеряна, а здорова и все еще на марше». Я столь тщательно следовал его указаниям, что даже газеты в Вашингтоне никогда не ведали, как великие новости от Шермана дошли до Севера.