«С американцами прошлого и настоящего»

«Наконец, мой дорогой маркиз, я стал частным гражданином на берегах Потомака, и под сенью собственной виноградной лозы и собственного фигового дерева, вдали от лагерной суеты и хлопотливых сцен общественной жизни, я утешаю себя теми тихими радостями, о коих солдат, вечно гоняющийся за славой, или государственный деятель, чьи бдительные дни и бессонные ночи уходят на измышление планов ради процветания своей и, возможно, разорения чужих стран — словно земного шара недостаточно для всех нас... — имеют весьма смутное представление. Я не просто удалился от всех государственных должностей, но я удаляюсь вглубь самого себя и буду способен созерцать уединенную стезю частной жизни с душевным удовлетворением. Не завидуя никому, я полон решимости радоваться всем; и сие, мой дорогой друг, являясь моим походным ордером, я буду тихо плыть по течению жизни, пока не усну со своими отцами».

С Лафайетом великий человек расслабляется, он становится ласковым, поэтичным, как в только что процитированном отрывке, порою даже шутливым, что было ему столь свойственно [ошибка оригинала: столь редко свойственно]. Он хочет, чтобы мадам де Лафайет приехала в Америку и посетила Маунт-Вернон, говоря ей: «Ваши собственные двери распахиваются перед вами не с большим радушием, чем это сделали бы мои» [176]. Она так и не приехала, но ее муж вернулся на несколько месяцев в том же году, и это было первое из его двух триумфальных путешествий в освобожденные Соединенные Штаты; именно тогда он расстался в Аннаполисе со своим вождем, чтобы никогда больше его не увидеть; весьма печальное расставание для обоих, когда Вашингтон отправил ему из Маунт-Вернона — так, чтобы письмо поспело к нему до отплытия, — возможно, самое трогательное из всех своих писем:

«В момент нашего расставания, в дороге, когда я ехал, и каждый час после я испытывал всю ту любовь, уважение и привязанность к вам, какие внушили мне долгие годы, тесная связь и ваши достоинства. Я часто спрашивал себя, когда наши экипажи разъезжались, была ли это последняя моя встреча с вами. И хотя мне хотелось ответить „нет“, мои страхи отвечали „да“. Я призывал на память дни своей юности и обнаружил, что они давно минули, чтобы никогда не вернуться; что я теперь спускаюсь с холма, на который поднимался пятьдесят два года, и что, хотя я наделен хорошим здоровьем, я принадлежу к роду с короткой продолжительностью жизни и вскоре могу ожидать погребения в усыпальнице моих отцов. Эти мысли сгущали краски и омрачали картину, а следовательно, и мои перспективы снова увидеть вас. Но я не буду роптать; у меня был свой день» [177].

Портрет Лафайета, его жены и детей был получен Вашингтоном в следующем году и доставил ему огромную радость; это, сказал он отправителю, «я почитаю бесценным подарком и отведу ему лучшее место в своем доме» [178].

Он продолжал оставаться доверенным лицом и советчиком Лафайета до самого конца. В одном из своих наиболее примечательных писем, вынося суждение о великом полководце Фридрихе II и его брате принце Генрихе, у которых Лафайет недавно побывал в гостях, он четко обрисовал, каким должен быть идеал его корреспондента в отношении управления людьми. «Быть принятым, — говорит он, — королем Пруссии и принцем Генрихом, его братом (которые как солдаты и политики никому не уступают пальмы первенства), с такими знаками внимания и отличия было столь же показательно для их проницательности, сколь и для ваших заслуг... Следует, однако, сожалеть, что великие характеры редко обходятся без пятна. Тот факт, что один человек тираниит над миллионами, всегда будет тенью в характере первого, в то время как отрадно слышать, что должное уважение к правам человечества является отличительной чертой последнего».

В течение тех лет сравнительного покоя — лишь сравнительного, ибо ему приходилось принимать бесчисленных посетителей, отвечать на невероятное количество писем, поскольку каждый жаждал его советов, принимать участие в выработке Конституции в качестве делегата от Виргинии в 1787 году — его слава во Франции продолжала расти, откуда изливались знаки восхищения им всякого рода: благородные, простые, напыщенные, вроде того письма от шевалье де Лормери, который отважился «представить План вечного мира генералу, коий является в еще большей степени философом, нежели воином» [179].

Помимо писем, на пороге Маунт-Вернона то и дело появлялись французские гости. Один из них прибыл по предварительной договоренности и даже в силу закона, а именно Жан Антуан Гудон, знаменитый скульптор, чье появление стало результатом акта, принятого Ассамблеей Виргинии и предписывающего, «чтобы исполнительной власти было предложено принять меры к приобретению статуи генерала Вашингтона из тончайшего мрамора и наилучшей работы».

Скульптор мог быть любой национальности, лишь бы он был лучшим среди живших в то время. «Намерение Ассамблеи, — сообщал губернатор Джефферсону, находившемуся тогда в Париже, — состоит в том, чтобы статуя стала творением самой искусной руки. Поэтому я оставляю вам поиск лучшего мастера в любом из европейских государств». [180] Волею счастливого случая Франция вновь смогла ответить: Adsum.

«Исполнительная власть» в лице губернатора Харрисона, не слишком искушенная в вопросах искусства, полагала, будто все, что нужно скульптору для выполнения задачи, — это живописный портрет модели, а потому он заказал Пилу полотно, которое, по его мнению, позволило бы художнику «завершить свою работу наилучшим образом». [181] Гудон решил, что предпочтет предпринять путешествие лично, потребовав лишь застраховать его жизнь, поскольку он содержал отца, мать и сестер, — условие, которое из-за рисков было выполнено не без труда. Тем не менее оно было выполнено, так что мы до цента знаем, во сколько оценивалась жизнь великого скульптора: она стоила две тысячи долларов.

Гудон прибыл на том же корабле, который привез обратно Франклина после его долгой миссии во Франции, и добрался до Маунт-Вернона 2 октября 1785 года. Ему предшествовало письмо, в котором Джефферсон так описывал его Вашингтону: «Я говорил о нем лишь как об художнике, но могу также заверить вас, что как человек он бескорыстен, великодушен, искренен, жаждет славы и при любых обстоятельствах заслуживает вашего доброго мнения». [182] Он провел в Маунт-Верноне две недели, причем по этому случаю из Александрии был предоставлен переводчик. От античного облачения, которым одно время угрожали и художнику, и модели, отказались; Вашингтон был изображен не греком, коим он не являлся, а американским генералом, коим он и был, причем в «истинную величину». Любой, кто хочет увидеть своими глазами Джорджа Вашингтон, окунуться в его атмосферу, получить нравственное благо от присутствия великого человека, должен просто отправиться в Ричмонд. Для тех, кто умеет слушать, статуя сумеет заговорить. Ни одно произведение искусства во всех Соединенных Штатах не имеет большей ценности и интереса, чем это, и ни одна копия не дает адекватного представления об оригинале, будучи от статуи дальше, чем сама статуя от модели. Нужно ехать в Ричмонд.

К сожалению, Гудон не оставил никаких записей о своем путешествии и пребывании в Маунт-Верноне. Как это было ему свойственно, все, что он хотел сказать, он выразил в мраморе.

Маунт-Вернон посещали и другие французские гости, более или менее известные. Популярные во Франции даже во времена их сильнейших потрясений, когда казалось, что неудача неизбежна, Соединенные Штаты теперь пользовались еще большим успехом, и люди стремились воочию увидеть силу свободы и узнать, способна ли она, как утверждалось, превратить страну в Эдем, а города — в современные «Саленты». В год заключения союза, в 1778 году, Себастьен Мерсье в своем трактате «О литературе» обрисовал ожидания французского народа: «Быть может, именно в Америке человеческий род преобразит себя, примет новую и возвышенную религию, усовершенствует науки и искусства и станет представителем древних народов. Убежище свободы, греческие души, все сильные и великодушные души разовьют свои силы или встретятся здесь, и этот великий пример, поданный вселенной, покажет, на что способны люди, когда они единомышленники и объединяют свои светлые умы и мужество». Тюрго, как уже упоминалось, писал в том же духе в том же году. [183]

Итоги войны усилили эти надежды; успех беспрецедентного крестового похода за свободу породил энтузиазм, нашедший выражение в стихах и прозе. В тот самый год, когда был подписан трактат, закрепивший независимость, была опубликована эпическая поэма, написанная французским александрийским стихом, разделенная на песни и украшенная всей машинерией греческих образцов, где Юпитер и боги играли свою роль:

Ainsi parla des Dieux le monarque suprême

— с обращениями к абстрактным добродетелям:

Fille aimable des Dieux, divine Tolérance.

Опередив на несколько лет собственное творение Джоэла Барлоу, этот эпос пера Л. де Шаванна де Ла Грандьера вышел в свет с пространными аннотациями самого автора и был посвящен Джону Адамсу под заглавием «Освобожденная Америка» (L'Amérique Délivrée). [184]

Новый Тассо, прозорливо предвидевший огромное влияние, которое перемены в Америке окажут на Европу, в тонах глубочайшего восхищения обращался к Вашингтону и Конгрессу:

Illustre Washington, héros dont la mémoire

Des deux mondes vengés embellira l'histoire;

Toi que la main des Dieux, en nos siècles pervers,

Envoya consoler, étonner l'univers

Par le rare assemblage et l'union constante

D'un cœur pur et sans fard, d'une âme bienfaisante,

Aux talents de Turenne, aux vertus des Catons,

Et qui te vois plus grand que les deux Scipions,

Jouis de ton triomphe, admire ton ouvrage.

Конгресс представляет собой греческий ареопаг, чьи члены имеют своими советниками Фемиду и Минерву:

Auguste Aréopage, où Minerve elle-même

Prononce avec Thémis par l'organe suprême

De tant de Sénateurs, ornements des Etats,

Une foule d'arrêts où tous les potentats

Du droit des nations devraient venir apprendre

Les principes sacrés, et jusqu'où peut s'étendre

Le sceptre qu'en leurs mains les peuples ont commis,

— вы пролили на нас «поток света и показали, как сокрушить отвратительные оковы тиранов». Пророческое примечание, комментирующее этот пассаж, предрекает, что «это, пожалуй, увидят раньше, чем думают. Счастливы те государи, которые сумеют быть лишь справедливыми, миролюбивыми и благожелательными». Шесть лет спустя началась Французская революция.

Пользуясь скромной прозой, но обращаясь к гораздо более широкой аудитории, Лакратель, принадлежавший к тому же кругу мыслителей, что и Д’Аламбер, Кондорсе и Тюрго, и сам впоследствии ставший членом Французской академии, тоже писал в ключе восторженного восхищения: «С момента открытия Колумба в человеческом роде не происходило ничего более важного, чем американская независимость», — и, обращаясь к новорожденным Соединенным Штатам, он говорил им об ожиданиях мира и об их собственной ответственности, поскольку от их успеха или неудачи зависело очень многое: «Новорожденные Республики Америки, я приветствую вас как надежду человечества, которому вы открываете прибежище и сулите великие и счастливые примеры. Растите в силе и числе среди наших благословений…»

«Приняв демократический режим, вы обязуетесь следовать непоколебимой и чистой нравственности… Но вы не отказываетесь от тех жизненных удобств, того общественного блеска, которые привносятся с собой богатством, науками и искусствами… Близость коррупции не изменит ваших нравов; вы допустите эту близость, но не вторжение. Позволяя богатству играть свою роль, вы позаботитесь о том, чтобы непомерные состояния рассеялись, и исправите великое неравенство в благах строжайшим равенством в правах…»

«Народы-законодатели, никогда не упускайте из виду величие вашей функции и важность вашей задачи. Будьте благородно горды и священно воодушевлены перспективой громадного влияния ваших судеб. В вас вселенная видит свои ожидания; через пятьдесят лет она узнает от вас, способны ли современные народы сохранять республиканские конституции, совместима ли нравственность с великим прогрессом цивилизации и суждено ли Америке улучшить или усугубить участь человечества». [185]

Это осознание ответственности новой республики перед человечеством будущего и важности ее успеха или неудачи для всех наций побуждало французских мыслителей заниматься данной проблемой, выражать веру и восхищение, а также высказывать те рекомендации, которые их изучение прошлого человечества заставляло считать полезными. Таковы, например, «Наблюдения о правительстве и законах Соединенных Штатов» скромного, либерального и благородного аббата де Мабли. [186]

Гость, наиболее полно представлявший взгляды, преобладавшие тогда во французской нации, постучал в ворота Маунт-Вернона, имея при себе это безотказное «сим-сим» [187] — рекомендательное письмо от Лафайета. «Этот джентльмен, — говорилось в письме, — намеревается написать историю Америки, и вы очень осчастливили бы его, если бы позволили бегло ознакомиться с вашими бумагами. Он кажется достойным этой милости, поскольку очень любит Америку, хорошо пишет и представит события в их истинном свете». [188]

Принесший послание человек был искренним поклонником и другом новой республики и обладал преимуществом свободно говорить по-английски. Это был Бриссо, столь прославившийся вскоре благодаря своей роли во Французской революции, который уже тогда проникся ее принципами: в молодые годы он писал о реформе уголовного законодательства, выступал за эмансипацию евреев, основал «Общество друзей чернокожих» и, что еще важнее, «Галло-американское общество» (Société Gallo-Américaine), первое в своем роде, созданное для того, чтобы его члены могли «обмениваться мнениями об общих интересах Франции и Соединенных Штатов». Чтобы стать членом общества, требовалось доказать «способность и готовность доводить до сведения остальных универсальные идеи о счастье человека и обществ, ибо, хотя его специальной и номинальной целью являются интересы Франции и Соединенных Штатов, в своих рассуждениях оно тем не менее всецело охватывает счастье человечества». [189] В этом проявляется масштаб гуманитарных планов, столь нежно лелеявшихся среди нас, — за шесть лет до Эпохи террора.

«Частной целью» ассоциации было, однако, «помочь двум странам лучше узнать друг друга, что может быть осуществлено лишь через сближение французской и американской личностей». Общество должно было издавать книги, причем первая из них предназначалась «Конгрессу Соединенных Штатов и друзьям Америки в обоих мирах». Из «свободной Америки» предполагалось ввозить газеты, книги, тексты законов, журналы заседаний Конгресса. Общество должно было «радушно встречать американцев, чьи дела приводили бы их во Францию и чьи знания позволяли бы им сообщать здесь полезные сведения»; ничто не выглядело более естественным, поскольку целью общества было «благополучие двух наций». Лафайета и Джефферсона пригласили присоединиться. Одним из основателей был Сент-Жан де Кревекер, уже известный своими «Письмами американского фермера», которому при отъезде из Франции обратно в Соединенные Штаты было поручено «сделать общество известным американцам, пользуясь для этого газетами или иными средствами; его расходы, если таковые будут, подлежат возмещению». [190] Но консул-фермер, весьма деятельный в других делах, в этом проявил крайнюю небрежность.

Бриссо прибыл в Бостон в июле 1788 года и обнаружил, что Америка предстала именно такой, какой он ее и ожидал: «Святилище свободы, — писал он по прибытии, — приветствую тебя!.. О, если бы ты была ближе к Европе; меньше друзей свободы тщетно оплакивали бы ее отсутствие там». Жители, писал он, «обладают видом простоты и доброты, но они исполнены человеческого достоинства, сознают свою свободу и видят во всех людях своих братьев и равных… Мне казалось, что я нахожусь в том самом Саленте, столь привлекательно описанном Фенелоном».

Равенство поражает его больше всего, как и массу его соотечественников; это была именно та американская черта, которая, как уже упоминалось, накануне нашей Революции была перенесена из Соединенных Штатов во Францию.

Гость признает, что роскошь, конечно, представляет собой опасность; но они знают о ней и вооружаются против нее: «Самые уважаемые жители штата Массачусетс образовали общество для предотвращения роста роскоши», — попытка, впрочем, увенчавшаяся успехом лишь в Саленте.

Осмотрев главные города и навестив Франклина, которого он нашел очень больным, но с неизменно великим умом, Бриссо прибыл в Маунт-Вернон в ноябре и пробыл там три дня. В отличие от Гудона, он к счастью оставил записи о самом месте и его обитателях: «Генерал прибыл только вечером; он вернулся очень уставшим из поездки по части своих владений, где вел разметку дороги. Вы часто слышали сравнение его с Цинциннатом; это сравнение справедливо. Этот знаменитый генерал теперь всего лишь добрый фермер, постоянно занятый своей фермой, как он ее называет, совершенствованием земледелия и строительством амбаров. Он показал мне один из огромных размеров, который как раз возводился по чертежу, присланному ему известным английским агрономом Артуром Янгом, но значительно усовершенствованному им самим…

«В доме генерала все просто. Его стол хорош, но без излишеств; в его домоводстве повсюду царит порядок. Госпожа Вашингтон следит за всем и сочетает качества превосходной хозяйки с простой значительностью, подобающей женщине, чей муж сыграл великую роль. Она привносит в это ту любезность, те знаки внимания к незнакомцам, которые придают столько прелести гостеприимству. Те же добродетели сияют в ее племяннице — столь интересной девушке, которая, к несчастью, похоже, находится в очень хрупком состоянии здоровья».

Что же касается самого генерала, то «доброта сквозит в его взгляде. В его глазах уже нет того блеска, который отмечали его офицеры, когда он стоял во главе своей армии, но они оживляются в беседе… Здравый смысл — доминирующая черта во всех его ответах, с ним сочетаются великая рассудительность и неуверенность в собственных силах, а вместе с тем — твердый и непоколебимый нрав, коль скоро он принял решение».

Его скромность велика: «Он говорит об американской войне так, будто не был ее предводителем, а о своих победах — с равнодушием, с которым не смогли бы сравниться и чужестранцы… Раскол в стране разрывает его сердце; он ощущает необходимость сплотить всех друзей свободы вокруг единого центрального пункта, потребность придать энергии правительству. Он по-прежнему готов отказаться от того покоя, который составляет его счастье… Он говорил со мной о господине де Лафайете с волнением; он считает его своим ребенком».

Будущий президент сообщил своему гостю много сведений не только о сельском хозяйстве и правительстве, но и о нравах: «Генерал рассказал мне, что среди его соотечественников происходит великое исправление: люди стали пить гораздо меньше; они больше не принуждают гостей пить; перестало быть хорошим тоном отправлять их домой впьяну; те шумные пирушки в тавернах, столь частые в былые времена, выходят из моды; одежда становится проще».

Получив известие о созыве французских Генеральных штатов, Бриссо, чувствовавший, что это начало грандиозных перемен, поспешил обратно во Францию и опубликовал отчет о своем путешествии. В предисловии, написанном в 1790 году, он пояснил, зачем он его предпринял и какие уроки мы можем извлечь у наших соседей из-за моря:

«Целью этой поездки было вовсе не изучение античных статуй или поиски неизвестных растений, а наблюдение за людьми, только что завоевавшими свою свободу: для французов свободные люди больше не могут быть чужеземцами».

«Мы тоже завоевали свою свободу. Нам не нужно учиться у американцев тому, как ее завоевывать, но — как ее сохранить. Этот секрет заключается прежде всего в нравственности… Что такое свобода? Это самое совершенное состояние общества, состояние, в котором человек зависит исключительно от законов, созданных им самим; [191] а чтобы создавать хорошие законы, он должен совершенствовать свой разум; а чтобы применять их, он опять-таки должен прибегать к своему разуму… Нравственность — это не что иное, как разум, примененный ко всем поступкам жизни… Среди свободных людей она заменяет те кандалы, позорные столбы и виселицы, что существуют среди порабощенных народов… Это путешествие покажет вам чудесные последствия свободы для нравов, для промышленности и для облагораживания людей… Моим желанием было изобразить моим соотечественникам народ, с которым нам надлежит во всех отношениях теснейшим образом объединиться». [192]

IV

На ранних этапах Французской революции Вашингтон с живейшим сочувствием и тревогами следил за усилиями наших предков, гордясь мыслью о том, что американский пример сыграл свою роль в происходящем, в чем не было никаких сомнений. «Молодая французская аристократия, вписавшаяся в дело [американской] независимости, — писал Талейран в своих мемуарах, — впоследствии привязалась к тем принципам, за которые отправилась воевать». Понгибо, оставшийся роялистом, ненавидевший революцию и ставший эмигрантом, отмечает тот же факт, хотя и оплакивает случившееся: «Офицерам графа де Рошамбо, я полагаю, нечего было делать [после Йорктауна], кроме как поездить по стране. Когда думаешь о ложных идеях правительства и филантропии, вирусом которых эта молодежь заразилась в Америке и которые им предстояло с таким воодушевлением пропагандировать во Франции с самыми плачевными результатами — поскольку эта мания подражания мощно способствовала революции, не будучи ее единственной причиной, — всякий согласится, что всем этим накрахмаленным молодым философам было бы куда лучше ради них самих и нас оставаться при дворе… Каждый из них воображал, будто его призовут сыграть роль Вашингтона». Когда его попросили присоединиться к Лафайету и «его бывшим братьям по оружию из-за моря», он отказался: «Справедливо было сказано, что в революцию трудно не исполнить свой долг, а узнать, где он находится. Я исполнил свой, потому что знал, где он», — после чего примкнул к принцам и эмигрировал. [193]

Вашингтон осознавал это американское влияние и отзывался о нем, как можно догадаться, в выражениях, более близких к Талейрану, чем к Понгибо. «Я рад слышать, — писал он Джефферсону, — что собрание нотаables [Assemblée des Notables] принесло во Франции добрые плоды… Во всяком случае, права человечества, привилегии народа и истинные принципы свободы со времени американской революции стали обсуждаться более широко и пониматься лучше по всей Европе, нежели в любой предшествующий период». [194]

Лишь немногие замечания Вашингтона делают ему такую честь как государственному деятелю, как те, что касались этого необычайного потрясения. С самого начала он чувствовал, что перемены окажутся отнюдь не локальными, а будут иметь всемирные последствия; что для человечества, по сути, начинается новая эра. «Дух политических преобразований, судя по всему, быстро и широко распространяется в европейских странах, — писал он Лалюзеру. — Я буду рад видеть состояние человеческого рода более счастливым, чем когда-либо прежде». Но пусть те, кто стоит у руля, остерегаются «спешить во вред успеху в своих нововведениях». [195]

Не менее ясно задолго до этого события, когда все еще было полно надежд и ликования, он предвидел, что почти невозможно рассчитывать на мирное, постепенное и бескровное развитие там, где приходилось исправлять столько укоренившихся, сеющих ненависть злоупотреблений. Тем не менее именно этого, как друг Франции, он хотел бы увидеть, и еще до того, как революция по-настоящему началась, он выразил Лафайету в ярких словах свое пожелание, чтобы она оказалась «негласной»: «Если бы я давал совет, то сказал бы, что с обеих сторон следует проявлять величайшую умеренность… В королевстве пробудился такой дух, который при обращении с ним с крайней осмотрительностью может произвести постепенную и негласную революцию, весьма благоприятную для подданных». [196]

Движение началось, пала Бастилия, и Лафайет прислал ее ключ своему бывшему командиру. «Это дань, — писал он, — которую я должен отдать как сын — приемному отецу, как адъютант — своему генералу, как миссионер свободы — ее патриарху». Вашингтон поместил ключ в Маунт-Верноне, где он находится и поныне, и выразил благодарность за этот «символ победы, одержанной свободой над деспотизмом». [197]

Начало обнадеживало. Великий вождь был полон восхищения, благоговения и опасений. Гувернеру Моррису, бывшему тогда американским министром во Франции, президент Вашингтон, каковым он теперь являлся, писал 13 октября 1789 года в таких пророческих выражениях: «Революция, свершившаяся во Франции, носит столь удивительный характер, что разум едва ли может осознать этот факт. Если она завершится так, как предсказывают наши последние сообщения на 1 августа, эта нация станет самой могущественной и счастливой в Европе; но я боюсь, что, хотя она триумфально прошла через первый пароксизм, он не последний, с которым ей придется столкнуться до окончательного урегулирования дел. Словом, революция слишком грандиозна, чтобы совершиться за столь короткий срок и с пролитием столь малого количества крови. Унижение короля, интриги королевы и недовольство принцев и дворянства будут по возможности разжигать разногласия в Национальном расследовании». Не менее страшна и «распущенность народа». «Удержаться от бросания из одной крайности в другую — дело нелегкое; и если это произойдет, подводные камли и мели, невидимые ныне, могут потопить корабль». [198]

Величие и важность перемен тем временем наполняют его изумлением. В своем упоминавшемся ранее письме от 29 апреля 1790 года Лалюзеру он говорил: «Действительно, все это дело столь необычно в своем начале, столь удивительно в своем развитии и может оказаться столь колоссальным по своим последствиям, что я почти теряюсь в раздумьях. В одном, однако, вы можете быть абсолютно уверены: никто не тревожится о счастливом исходе этого дела больше меня, равно как никто искренне не желает процветания французской нации сильнее, чем я». Другому корреспонденту, миссис Грэм, он описывал «обновление французской конституции» как «одно из самых удивительных событий в истории человечества». Еще 20 октября 1792 года он писал Гуноверу Моррису: «Мы можем лишь повторить искреннее пожелание, чтобы из тяжелых бед, неотделимых от столь важной революции, родилось великое счастье для французской нации и для человечества в целом».

На протяжении всего этого беспрецедентного кризиса французские друзья Вашингтона держали его в курсе событий, своих надежд и страхов. Письма Лафайета были опубликованы; послания же Рошамбо, написанные на его собственном ломаном английском, — нет, и многие из них представляют огромный интерес. Французский генерал еще раньше предвидел необходимость глубоких перемен, обусловленных злоупотреблениями, чрезмерными привилегиями меньшинства, бременем большинства, нарастающим скверным управлением, особенно после того, как Неккера заменил «чертов дурак по имени Калонн». [199] Быть может, Генеральные штаты обеспечат адекватное средство, разработав конституцию: «Я очень надеюсь на эти Генеральные штаты для восстановления наших финансов и укрепления хорошей конституции». [200] Но он испытывает сомнения относительно того, как поступят «аристократические люди».

Будучи сам членом Ассамблеи, Рошамбо считает, что в действительности существует не три сословия — дворянство, духовенство и третье сословие, — а два: «привилегированные люди и непривилегированные». Поскольку в соответствии с законом и обычаем голосование ведется по сословиям, два привилегированных всегда голосуют одинаково и неизменно берут верх. Рошамбо сообщает Вашингтону, что со своей стороны он «голосовал за равное представительство третьего сословия; ваш ученик Лафайет голосовал за то же мнение, в чем вы можете не сомневаться; но у нас здесь имеется великое множество аристократических людей, которые весьма заинтересованы в увековечении злоупотреблений». [201]

Он разделяет мнение Вашингтона о том, что для достижения надежных результатов развитие должно происходить медленно; однако настрой нации раскален до предела, к тому же это пылкий нрав. «Помните ли вы, мой дорогой генерал, — пишет он, — нашу первую трапезу, которую мы совершили вместе на Род-Айленде? Я обратил ваше внимание еще на суп в отношении разницы характеров наших двух наций: французы обжигали себе глотку, а все американцы благоразумно ждали, пока он остынет. Я полагаю, мой дорогой генерал, за последний год вы убедились, что наша нация не изменила своего характера. Мы движемся очень быстро — дай бог, чтобы мы [достигли] нашей цели». [202]

В моменты глубочайшей тревоги Рошамбо тем не менее приятно вспомнить «слово покойного короля Пруссии» Фридриха II, который, размышляя о том, что представляла собой Франция, с какими бедствиями и опасностями она сталкивалась и какие скрытые источники силы таились в ней, сказал однажды аккредитованному при нем французскому министру: «Я воспитывался посреди несчастий Франции; моя колыбель была окружена беженцами-протестантами, которые около конца царствования Людовика XIV и начала регентства герцога Орлеанского говорили мне, что Франция находится в агонии и не просуществует и трех лет. За время своего правления я узнал, что у Франции такой нрав, при котором [не нашлось] бы дурного министра или скверных генералов, [способных] ее погубить, и что эта конституция заставляла ее подниматься из всех кризисов с силой и бодростью. Ей не требуется иного лекарства, кроме времени и строгого соблюдения диеты».

События шли своим чередом, но, хотя во Франции менялось абсолютно все, отношение к Вашингтону и Соединенным Штатам оставалось прежним. Обе страны чувствовали себя ближе друг к другу, чем прежде, и выказывали это самым разным образом. Когда скончался Франклин, Национальная ассамблея по предложению Мирабо объявила трехдневный траур; наша первая Конституция 1791 года была официально доведена до сведения американского правительства: «Президент Вашингтон, — сообщал французский министр своему руководству, — принял королевское письмо с проявлениями величайшего удовлетворения; и в соответствии с вашими приказами копия Конституции и письма короля к Национальной ассамблее была вручена как ему, так и мистеру Джефферсону». [204] Томас Пейн, будучи американцем — или, вернее, именно потому, что он был американцем, — был избран несколькими департаментами членом Конвента, занял свое место, но, поскольку он не знал французского, его речи переводили и зачитывали за него; он сыграл важную роль в разработке нашей второй Конституции — республиканской конституции 1793 года. В качестве священной эмблемы свободы американский флаг был выставлен в зале, где заседал Конвент. Во второй год Республики этот орган вынес совершенно необычайный декрет, «выслушав петицию американских граждан» и постановив (и это в то время, когда арест грозил каждому), что «жены американских граждан, каково бы ни было их место рождения, освобождаются от действия закона об аресте иностранцев».

Между тем 14 июля праздновалось в Америке точно так же, как и во Франции, как знаменование нового прогресса в развитии человеческого рода. Наш министр Тернан нарисовал Дюмурьену восторженную картину такого празднования: «Доставляю себе большое удовольствие сообщить вам, что, несмотря на полученные накануне известия о неудачах наших первых военных операций, американцы продемонстрировали по случаю этой годовщины трогательные знаки своей привязанности к Франции и доказательства интереса, который они проявляют к успеху нашего оружия. Вы увидите из бюллетеней и газет, прилагаемых к этому письму, что те же чувства проявились почти во всех сколько-нибудь значимых городах Союза и что 14 июля праздновалось с тем же ардором, что и 4-е — день независимости Америки». [205]

Знаки почитания и дружбы французов по отношению к персоне президента умножались. В том же году — в 1-й год Республики — Конвент пожаловал ему титул французского гражданина как «одному из благодетелей человечества». Французские офицеры объединились, чтобы преподнести госпоже Вашингтон столовый сервиз, каждое изделие которого было украшено звездой и ее инициалами в центре, а по бордюру в медальонах шли названия штатов, и все это было окружено кусающей себя за хвост змеей — эмблемой вечности.

Французские драматурги не могли ждать, пока великий муж перейдет в разряд прошлого, чтобы сделать его героем трагедии в александрийских стихах: «Вашингтон, или Свобода Нового Света, сочинение господина де Совиньи» (Vashington ou la Liberté du Nouveau Monde, par M. de Sauvigny), впервые поставленная на Театре Нации (как тогда называлась «Комеди Франсез») 13 июля 1791 года, в которой мой безымянный предшественник, «Посол Франции» (l'Ambassadeur de France), завершал пьесу восхвалением Вашингтона, Франклина, Конгресса и всего американского народа:

Magistrats dont l'audace étonna l'univers,

Calmes dans la tempête et grands dans les revers,

Vous sûtes, par l'effet d'une sage harmonie,

Enfanter des vertus, un peuple, une patrie.

А в своего рода постскриптуме автор, комментируя события, о которых шла речь в его пьесе, с полным основанием заметил: «Великая американская революция стала первым результатом еще более грандиозного события, свершившегося в империи мнений». В том же комментарии не обнаруживается никаких следов враждебности по отношению к англичанам.

Мрачные дни сменили лучезарные. Былые злоупотребления, внешняя угроза, всеобщие страдания, вырвавшиеся на свободу страсти вовсе не способствовали тому хладнокровию и умеренности, к которым Вашингтон призывал с самого начала. Место Тернана в качестве представителя Франции занял тот самый знаменитый гражданин Жене, который, несмотря на определенный дипломатический опыт, приобретенный на посту поверенного в делах в России, и на то, что он был в известном смысле человеком способным и знатоком шведов и финнов, потерял голову в ту самую секунду, как ступил на берег, — да так полно, что, вопреки всей серьезности связанных с этим последствий, просто невозможно не улыбаться при чтении его напыщенных, самодовольных, бахвальных, сияющих депеш: «Мое путешествие (от Чарлстона до Филадельфии) стало непрерывной чередой гражданских празднеств, а мой въезд в Филадельфию — триумфом свободы. Истинные американцы вне себя от радости». [206]

В своих следующих письмах он настаивает на своем и упивается собственными несравненными деяниями: «Вся Америка поднялась, чтобы признать во мне министра Французской Республики… Я живу посреди непрекращающихся празднеств; отовсюду с континента ко мне поступают адреса. Я с радостью вижу, что мой метод ведения переговоров по душе нашим американским братьям, и у меня есть основания полагать, гражданский министр, что моя миссия во всех отношениях окажется счастливой. Прилагаю американские газеты, в которых я отметил статьи, касающиеся меня».

Ободряемый антифедералистами, которые полагали, что смогут использовать его в собственных целях, Жене выказывает пренебрежение к «старому Вашингтону, который сильно отличается от того, чье имя высечено историей, и который не прощает мне моих успехов»; в другом месте он презрительно именует его простым «файетистом». Но Жене намерен одержать верх над любой подобной оппозицией: «Тем временем я снабжаю продовольствием Вест-Индию, подбиваю канадцев сбросить британское иго, вооружаю кентуккийцев и готовлю морскую экспедицию, которая облегчит их десант в Новый Орлеан». [207]

По сути, он вооружил в американских водах целую флотилию каперов, упиваясь дарованием им таких названий, как «Сан-кюлот» (Sans-Culotte), «Анти-Георг» (Anti-George), «Патриот Жене» (Patriote Genet), «Победитель Бастилии» (Vainqueur de la Bastille), «Маленькая демократка» (La Petite Démocrate).

Его триумфы, его блеск, выслушивание адресов в собственную честь и чтение хвалебных статей о себе, то, как его «сжимали в объятиях толпы, бросившиеся ему навстречу», его военно-морские и военные подвиги оказались недолговечны. Вопреки распространенному мнению, слишком обоснованное возмущение «файетиста» Вашингтона не имело никакого отношения к его крушению. Получив самое первое письмо гражданина-дипломата, министр иностранных дел Французской Республики с обратной почтой взял инициативу в свои руки и написал ему:

«Я вижу, что вы были приняты гостеприимным и открытым народом со всеми проявлениями дружбы, коих удостаивались и ваши предшественники… Возомнив после этого, будто вам принадлежит право руководить политическими действиями этого народа и вовлекать его в нашу дело. Воспользовавшись лестными заявлениями властей Чарлстона, вы сочли уместным вооружать каперов, организовывать вербовку, добиваться конфискации призов еще до того, как были признаны американским правительством, до получения его согласия, более того — с уверенностью в его неодобрении. Вы ссылаетесь на свои инструкции от Исполнительного совета («Conseil exécutif») Республики; но ваши инструкции предписывают вам прямо противоположное: они велят вам вести переговоры с правительством, а не с частью народа; быть для Конгресса глашатаем Французской Республики, а не лидером американской партии». Отношения дипломата с Вашингтоном складываются прямо противоположно тому, чего желает Франция: «Вы утверждаете, что Вашингтон не прощает вам ваших успехов и что он тысячей способов чинит препятствия вашим шагам. Вам предписано вести переговоры с американским правительством; лишь там вы можете добиться реальных успехов; все прочие иллюзорны и противоречат интересам вашей страны. Ослепленный фальшивой популярностью, вы оттолкнули единственного человека, который должен олицетворять для вас американский народ, и если ваши действия затруднены, вините в этом только себя». [208]

Пока это письмо медленно пересекало океан, новые послания от Жене уже направлялись во Францию, написанные в том же сияющем стиле. Он продолжал упиваться своими успехами и нещадно бранить всех федералистов — этих явных приверженцев «монократии».

В те страшные дни в Париже не признавали полумер. Вместо того чтобы продлевать бесполезную эпистолярную переписку, Комитет общественного спасения издал декрет, предусматривавший отправку в Филадельфию комиссии с полномочиями отречься от «преступного поведения Жене», разоружить его «Сан-кюлота» и прочих каперов, отозвать всех консулов, принявших участие в подобных вооружениях, а самого Жене — арестовать и отправить во Францию. Что означал подобный арест, ясно показывали подписи внизу декрета: «Барер, Эро, Робеспьер, Бийо-Варенн, Колло д’Эрбуа, Сен-Жюст». [209]

Лучше кого бы то ни было Жене понимал этот смысл. Но то самое правительство, которое он оскорблял, проявило великодушие и защитило его. «Мы добивались его отставки, а не кары», — заявил государственный секретарь Рэндолф, отказавшийся отдать его под арест. Жене поспешил отречься от столь сложной в его представлении родины, сделался американцем и, поскольку при всех его недостатках у него были и достоинства, был радушно принят во многих семьях, особенно в доме «генерала Клинтона, губернатора, — писал он, — штата Нью-Йорк и лидера антифедералистской партии», женился на его дочери и скончался в Сходаке, штат Нью-Йорк, в качестве уважаемого гражданина и земледельца в 1834 году. Его имя вновь громко и самым почетным образом прозвучало в тех самых газетах, статьи в его поддержку так его радовали: его потомок записался добровольцем на защиту старой родины во время нынешней войны и покрыл это имя славой благодаря своей храбрости.

Последние годы бывшего главнокомандующего американской и французской армий были омрачены трудностями, неприятностями и ссорами с американскими политическими партиями и с французской нацией. Договор Джея с Англией (от 19 ноября 1794 года) поднял бурю: «В настоящее время крики против договора подобны крикам против бешеной собаки; все подряд осыпают его бранью… Струна, на которой играют чаще всего, поскольку она сильнее всего бьет по слуху толпы, — это нарушение, как они выражаются, наших обязательств перед Францией». [210] Антифедералисты были возмущены; французы — ничуть не обрадованы, а их «захваты и конфискации» в сочетании с требованием позволить им (чего им не позволили) продавать свои призы в американских гаванях усилили недовольство. Оппозиционная пресса отличалась невыразимой вирулентностью, и великий муж с грустью признавался, что никогда бы не поверил, будто, по его словам, «каждый акт его администрации будет извращаться, а в отношении них станут делать грубейшие и самые коварные превратные толкования, освещая лишь одну сторону предмета, да к тому же в столь преувеличенных и непристойных выражениях, которые едва ли применимы к Нерону, известному мошеннику или даже к заурядному карманнику». [211]

Наконец настало время его окончательного уединения в Маунт-Верноне. Он прибыл туда опечаленным, величественным стариком, жаждавшим наконец стать американским фермером и никем более, и поклявшимся никогда не отлучаться «дальше чем на двадцать миль» от своего дома. «Производить и продавать ежегодно немного муки, чинить быстро приходящие в негодность постройки, построить одну для сохранности моих бумаг государственного характера и тешить себя сельскохозяйственными и сельскими занятиями — вот что составит труд на те немногие годы, что остались мне на этом земном шаре». [212]

Он желал продолжать до конца те размеренные занятия, которые описывал Макгенри в письме, дающем нам наилучшее представление о повседневной жизни в Маунт-Верноне. Размышляя о том, что он мог бы поведать такого, что заинтересовало бы военного министра, он пишет: «Я мог бы сказать ему, что начинаю свой дневной путь с восходом солнца; что если мои батраки не находятся на своих местах в это время, я шлю им послания, выражающие мою скорбь по поводу их нездоровья; что, приведя эти колеса в движение, я исследую положение дел дальше, и чем глубже вникаю, тем сильнее убеждаюсь, сколь глубоки раны, нанесенные моим постройкам восьмилетним отсутствием и запустением; к тому времени, как я справляюсь с этими делами, готов завтрак (немного после семи часов, примерно в то время, когда, полагаю, вы прощаетесь с миссис Макгенри); покончив с ним, я сажусь на коня и объезжаю свои фермы, что занимает меня до тех пор, пока не настает время переодеваться к обеду, за которым я редко не вижу незнакомых лиц, пришедших, как они говорят, из уважения ко мне. Скажите на милость, не подошло ли бы здесь лучше слово „любопытство“? И как это не похоже на то, когда за веселым столом собирается горстка дружеских лиц! Обычное время за сидением за столом, прогулка и чай приводят меня к самому порогу свечного часа; перед чем, если не помешают гости, я решаю, что как только мерцающая свеча заменит собой великое светило, я уединиусь за письменным столом и отвечу на полученные письма; но когда зажигаются огни, я чувствую усталость и нежелание браться за эту работу, полагая, что следующая ночь подойдет не хуже. Наступает следующая ночь, а с ней — те же причины для отсрочки и тот же результат, и так далее…»

«Вам может броситься в глаза, что в этом перечислении не упомянуто никакой части времени, отведенного на чтение. Замечание было бы справедливым, ибо я не заглядывал в книгу с тех пор, как вернулся домой; и не смогу сделать этого, пока не распущу своих работников, вероятно, не раньше, чем ночи станут длиннее, когда я, возможно, загляну в Книгу Страшного суда». [213]

Но и в этом тихом уединении, описанном с правдивостью и очарованием, почти напоминающими интимные письма Уильяма Купера, и где ему довелось провести столь малое число лет, неприятности, как и прежде, вскоре постучались в дверь. Одно время казалось, что бывшему главнокомандующему франко-американских армий придется вести американцев против французов. Вопреки приготовлениям, которые ему приходилось лично курировать, он отказывался верить в то, что война действительно разразится: «Мой разум никогда не был встревожен какими-либо страхами перед войной с Францией». [214] Но в своих оценках французов, управляемых Директорией, Вашингтон постепенно возвращался к тем временам, когда знал их лишь по Стили и Аддисону и «читал в „Спектаторе“ до выпуска № 143».

Он умер, не ведая о том, что грозовые тучи вскоре рассеются; что следующим важным событием, которое войдет в анналы Соединенных Штатов и обеспечит их величие, станет шаг со стороны тех же французов — неожиданная и никем не просимая уступка ими не Нового Орлеана, а огромной территории, именовавшейся тогда Луизианой; и что, пока его собственные чувства по отношению к французам претерпевали изменения, чувства французов к нему оставались неизменными.

Когда пришла весть о том, что в субботу, 14 декабря 1799 года, великий вождь скончался, [215] Французская Республика погрузилась в траур; в течение десяти дней офицеры носили креп, флаги были приспущены, а глава государства, молодой Бонапарт, издал приказ, в котором говорилось: «Вашингтон умер. Этот великий муж боролся с тиранией. Он заложил надежные основы свободы своей страны. Его память останется вечно дорогой для французского народа, равно как и для всех свободных людей обоих миров, и особенно для французских солдат, которые подобно ему и американским солдатам сражаются ныне за равенство и свободу».

В Доме инвалидов, называвшемся тогда Храмом Марса, состоялась впечатляющая и беспрецедентная церемония. Детачменты парижского гарнизона выстроились вдоль проходов; присутствовало все, что представляло собой ценность в Республике, включая Бонапарта, а Фонтан, самый знаменитый оратор того дня, произнес надгробную речь в память об ушедшем лидере: «Дело Вашингтона едва завершено, — сказал он, — а оно уже окружено тем почитанием, которого обычно удостаивается лишь то, что освящено временем. Американская революция, современниками которой мы являемся, ныне кажется упроченной навеки. Вашингтон начал ее своей энергией и завершил своей умеренностью. Воздавая публичную дань уважения Вашингтону, Франция выплачивает долг, причитающийся ему от обоих миров».

В одном из первых предложений этой речи Англия (с которой мы находились в состоянии войны) была учтиво сопряжена с данью уважения, воздаваемой нами великому мужу: «Та самая нация, — сказал Фонтан, — которая недавно называла Вашингтона мятежником, ныне смотрит на эмансипацию Америки как на одно из тех событий, что освящены приговором веков и истории. Такова привилегия великих характеров». [216]

В центре нефа стоял бюст Вашингтона, увитый флагами и лаврами. Много лет назад в Индепенденс-холле в Филадельфии, на месте, отмеченном ныне памятной доской, флаги, захваченные в Йорктауне, были сложены к ногам президента Конгресса и министра Франции Жерара де Райневаля. Теперь вперед вышел генерал Ланн, будущий маршал, и произнес соответствующие моменту слова перед изображением бывшего командующего, положив девяносто шесть знамен, отнятых у неприятеля войсками республиканской Франции.

Тогда же возник план — осуществлению которого не дали свершиться смутные времена — воздвигнуть статую Вашингтона в Париже (ныне там стоят две такие статуи и еще одна в Версале, являющиеся с благодарностью принятыми дарами от Америки), и Талейран подготовил декрет, в качестве мотива напоминавший о сходстве чувств между Францией и той «нацией, которой суждено стать однажды великой нацией, а ныне она является мудрейшей и счастливейшей в мире, и которая оплакивает смерть человека, сделавшего больше любого другого своим мужеством и гением для того, чтобы сокрушить ее овы и поднять до ранга независимых народов… Одна из благороднейших жизней, что почитали человечество, только что перешла в достояние истории… Слава Вашингтона ныне непреходяща; Фортуна освятила его права на нее; и потомство народа, который возвысится позже к высшим судьбам, непрерывно подтверждает и укрепляет эти права самим своим прогрессом».

Шатобриан, Ламартин, Гизо, Корнелис де Витт, Лабуле, Жозеф Фабр и многие другие французские мыслители и писатели соревновались друг с другом в хвалах и восхищении на протяжении всего столетия. Шатобриан, видевший великого мужа в Филадельфии в 1791 году, включил в свое «Путешествие по Америке» знаменитое сопоставление Бонапарта и Вашингтона: «Республика Вашингтона существует; империя Бонапарта канула в Лету; она пришла и ушла между первым и вторым путешествием француза, [217] который обрел благодарную нацию там, где сражался за неких угнетенных колонистов… Имя Вашингтона будет разноситься вместе со свободой из века в век; оно ознаменует начало новой эры для человечества… Его слава возвышается подобно одному из тех святилищ, где бьет неиссякаемый для народа родток… Каково было бы место Бонапарта во вселенной, если бы он добавил великодушие к тому героическому, что было в нем, и если бы, будучи одновременно и Вашингтоном, и Бонапартом, он назначил Свободу наследницей своей славы?»

Ламартен, принимая итальянскую делегацию в 1848 году, просил ее проклясть память Макиавелли и благословить память Вашингтона: «Его имя — символ современной свободы. Миру больше не нужно имя политика, имя завоевателя; миру нужно имя самого бескорыстного из людей, наиболее преданного народу». Гизо опубликовал свое примечательное исследование о первом президенте Соединенных Штатов, а американская колония в Париже в ознаменование этого события заказала Хили портрет французского государственного деятеля (1841 год) и преподнесла его городу Вашингтону, где он хранится в Национальном музее.

Опубликовывая в первые годы Второй империи серию лекций, которые он прочитал в Коллеж де Франс во время нашей Второй республики, великий либерал Лабуле, сделавший столь многое для того, чтобы Америка и американцы стали популярны во Франции, писал в своем предисловии: «Вашингтон создал мудрую и благоустроенную республику и оставил потомкам не роковой пример торжествующего преступления, но здравый пример патриотизма и добродетели. Менее чем через пятьдесят лет [218] благодаря мощному соку свободы мы увидели возникновение империи, в основе которой лежат не завоевания, а мир и труд, — империи, которая до конца века станет величайшим государством цивилизованного мира и которая, если останется верной мысли своих основателей, если честолюбие не остановит ход ее удачи, явит миру поразительное зрелище республики с ее стомиллионным населением, более богатой, счастливой и блестящей, чем монархии старого света. Все это — дело Вашингтона». [219]

Ближе к нашему времени Жозеф Фабр, хорошо известный историк Жанны д'Арк, писал: «Этот мудрец был олицетворением обоснованного энтузиазма, вдумчивой неустрашимости, методичной стойкости, осмотрительной смелости, противостоявших угнетению извне и анархии внутри, и то, и другое было побеждено его спокойным гением». [220]

V

И вот во Франции снова установлена республика, которая, надо надеяться, обладает некоторой долей тех «хладнокровия и умеренности», какими Вашингтон хотел нас наделить, и, верим мы, окажется вечной. Она уже просуществовала почти полвека — беспрецедентное явление в истории Европы, ибо со времен падения Римской республики двадцать веков назад ни одна другая республика столь крупных масштабов не выживала в старом свете подобным образом.

Если бы великий человек вернулся, мы питаем тайную надежду, что он счел бы нас ныне не недостойными тех симпатий, которые он дарил нашим предкам в то время, когда жил бок о бок с ними. Большинство основных идей, которым он следовал всю жизнь, — это те идеи, которые мы стараемся претворить в жизнь. У нас есть свои недостатки, разумеется; мы их знаем, другие их тоже знают; у нас не принято их скрывать, отнюдь нет; пусть это послужит оправданием тому, что здесь мы предпочтительно рассматриваем не то, что могло бы вызвать порицание.

Равенство шансов для всех, которое вызывало восхищение у ранних французских гостей этой страны, которое было одной из главных целей, за которые боролся Вашингтон, и поныне остается одной из главных привлекательных черт, предлагаемых иммигранту этими Штатами, было обеспечено и во Французской Республике, где не осталось никаких привилегий любого рода, право голоса не отнимается ни у кого, налогообложение одинаково для всех, а воинская повинность ожидается от каждого. Ни один принцип не имел для Вашингтона большей важности, чем принцип «равной свободы». «Какое торжество для наших врагов — подтвердить их предсказания!» — писал Вашингтон Джону Джею в минуту уныния, когда опасался, что верх берет то, что Жене назовет «монократией»; «какое торжество для поборников деспотизма обнаружить, что мы не способны управлять сами собой и что системы, основанные на принципе равной свободы, чисто умозрительны и иллюзорны». [221]

Во Франции, как и в Соединенных Штатах, единственным источником власти является воля народа. В наших поисках решения великой проблемы, которая ныне стоит перед миром, — проблемы отношений между капиталом и трудом — мы стремимся применять удивительную максиму одного из наших современных государственных деятелей: «Капитал должен работать, труд должен владеть». И хотя мы все еще далеки от этой цели, мы продвинулись к ней настолько, что в настоящее время каждый второй избиратель во Франции владеет собственным домом. [222]

Развитие просвещения было одной из самых заветных идей Вашингтона, как является оно ныне и для его потомков. «Вы согласитесь со мной во мнении, — сказал он в речи перед обеими палатами Конгресса в 1790 году, — что ничто не может в большей степени заслуживать вашего покровительства, чем развитие науки и литературы. Знание в любой стране — это наивернейшая основа счастья». При Республике образование стало обязательным для всех во Франции и предоставляется всем бесплатно. Нет ни одной деревни, ни одного хутора, затерянного в складках долин или гор, где не было бы своей школы. Государственные расходы на начальное образование во время Второй империи составляли всего двенадцать миллионов франков; одно лишь жалованье учителей нынче в двадцать раз больше. Мы стараемся жить в соответствии со старым принципом: три вещи должны даваться всем бесплатно — воздух, вода, знания; и вот в Сорбонне, в Коллеж де Франс, в провинциальных университетах все, что нужно сделать, чтобы посещать лучшие курсы лекций, — это толкнуть дверь. Человек с улицы может войти, если захочет, просто чтобы согреться зимой или укрыться от ливня летом. Пусть входит; быть может, он тоже послушает.

Будучи во многих отношениях очень современным человеком, Вашингтон весьма разумно придавал большое значение изобретениям. В речи перед Конгрессом 9 января 1790 года он сказал: «Я не могу не намекнуть вам на целесообразность оказания действенной поддержки как внедрению новых и полезных изобретений из-за рубежа, так и проявлениям мастерства и гения при их создании у себя дома, а также облегчению сношений между отдаленными частями нашей страны посредством надлежащего внимания к почтам и почтовым трактам».

Поскольку расстояния в Америке неизмеримо возросли (равно как и средства их преодоления), эти последние замечания, безусловно, не утратили своего значения. Решая гораздо менее сложную задачу, мы полагаем, что в вопросе почтовых трактов и при системе сельской доставки, охватывающей всю национальную территорию, мы выдержали бы сравнение в присутствии великого человека. Что же касается изобретений, то мы надеемся, что даже соотечественники Франклина, Фултона, Уитни, Хораса Уэллса, В.Т.Г. Мортона, Морзе, Белла, Эдисона, братьев Райт и многих других сочли бы наши достижения достойными: ткацкий станок Жаккара, законы Ампера об электричестве, трубчатые котлы Сегена, гребной винт Соважа, фотография Ньепса и Дагера, первый дирижабль Ренара и Кребса, кинематограф Люмьер, радий Кюри, а также автомобиль, который преобразует наш образ жизни (децентрализуя чрезмерно централизованные страны) столь же сильно, сколь железные дороги в прошлом столетии; и, больше всего — благодаря огромной пользу для всех, — открытия Шеврёля, Флуранса, Клода Бернара, Лаверана, Бертело и особенно Пастера.

Что касается сохранения природных ресурсов, уделению столь большого внимания которому в последнее время — и не слишком рано — было положено начало, у Вашингтона были устоявшиеся взгляды; есть они и у нас, причем наши взгляды несколько радикальны и воплощают, особенно в отношении рудников, французский принцип «то, что не принадлежит никому, принадлежит всем», а под словом «все» следует понимать нацию. По поводу этой проблемы и лучшего пути ее решения Вашингтон однажды направил сильное обращение к председателю Конгресса, говоря: «Было бы неуместно, как вы полагаете, сэр, зарезервировать для особой продажи все рудники, минералы и соляные источники в общих земельных грантах, принадлежащих Соединенным Штатам? Общество, а не горстка осведомленных лиц, могло бы в таком случае извлечь выгоду, которая проистекла бы от их продажи, не нарушая при этом ни единого известного мне правила справедливости». [223]